Узы

Золотистые петли крашеного мягкого льна под искусными руками ложатся на тело ровно и плотно, чуть давят на кожу, но даже не натирают, только охватывают, почти бережно, держат, будто в змеиных объятьях. — Хороший отдых, мой серебряный, — шепчет Аннатар наставительно, затягивая очередной узел, — является залогом хорошей работы. Тъелпэ кивает, чуть вздрагивая от горячих касаний. Ему и немного обидно — ну не майа говорить про отдых, золотой бесперерывно вертится в кузнице, лишь иногда выходя в сады эрегионского дворца! — и смешно, и в то же время… Как-то трепетно. Неужели он и впрямь заслужил такую заботу — от айну?.. Петли желтовато-золотистых, чуть похожих на эльфийские волосы, на Его — еще больше, — льняных веревок стягивают его тело — плечи, руки, грудь, — послушные чужим ладоням, гладящим кожу… Тяжелые черные цепи почти бьют по коже, раздирают и оставляют ссадины, витками сжимая тело. Руки — выламывая почти в локтях, задирая выше. Ребра — до хруста, жестоко. Шею — стискивая, стоит только Саурону потянуть за нужный край. — Ты скажешь, мой серебряный, — шипит яростно Темный Владыка, когтями золотыми подцепляя его подбородок. — Я не дам тебе ни дня передышки, пока ты не скажешь, где они. Тъелпэринквар дергается, вырываясь. Отворачивается. Крепче сжимает зубы, закрывает глаза. У него нет сил на злость и ненависть. Только отчаяние и горе. Как же так… Майа нежно касается рукой — крепкой, чуть шершавой, кузнечные мозоли не сбить даже уходом, — его щеки, гладит, тянет повернуть к себе лицо. — Ты боишься?.. — мягко спрашивает он, и золотые глаза его светятся теплым, солнечным сиянием, напоминая свет Лаурелин. — Я не сделаю тебе больно. Все хорошо, Тъелпэ, не дергайся так… Последний нолдорский принц фырчит, гордо вскидывая голову. — Я — внук великого Фэанаро. Мне неведом страх! Губы сами собой расплываются в улыбке. У Аннатара порой странные способы решения проблем, это тревожит чем-то подспудно, вспоминаются слова тетушки Артанис и Гил-Галада: «От этого майа веет древней Тьмой, Келебримбор, не стоит верить ему». Но как не сдаваться его словам, как не пробовать то, что он придумывает и предлагает, когда… — Я тебе верю, мой серебряный, — шелестит тихий смех над его ухом, и жаркие, как пламя горна, как солнечные лучи, губы мягко касаются его виска, отводя выбившуюся прядь. — Не бойся и дальше. Я не хочу тебе вредить. Аннатар тянет его к себе на грудь, позволяя опереться, позволяя расслабиться — вынуждая расслабиться, иначе веревки сжимаются сильнее… …Саурон рычит тихо, но от того не менее яростно, тянет за другой край цепи. — Не смей засыпать!.. Вязь черных звеньев вытягивает тело так, что расслабиться, ослабнуть становится невозможно вообще, и нолдо беззвучно всхлипывает. Как же так. Как можно так измениться — настолько быстро, настолько резко? Или это он обманулся так легко?.. Золотые когти впиваются в кожу, в волосы, задирая его голову. — Тъелпэ, мой серебряный… Мы же создавали их вместе, — срывается с окровавленных губ врага любимый голос. — Мы же вложили в них так много сил!.. Он молчит. Не во все. Не все Кольца он успел показать Аннатару. Не на все кольца легла тень власти Саурона. Тень власти золотого Единого Кольца, на которое майа променял все, что было. Того, которое обжигало каждый взгляд цепочкой рун, придуманных дедом — но использованных для нанесения слов Темного Наречия. Тъелпэ закрывает глаза, в тепле мягких объятий рук и веревок ощущая себя нежданно беззащитным, беспомощным — и спокойным. Аннатар не даст ему работать выше этой границы усталости. Даже если очень тянет. Он и так помог, позволил завершить эту работу, поделившись своей собственной силой — новое кольцо, тонкий обод из электрона, усеянный крупинками циркона. Изящное, красивое… Полное силы. — Теперь тебе нужно поспать, — шуршит ласково любимый голос, теплый. — А завтра попробуем еще кое-что. У меня возникла ужасная идея! Тебе понравится. Тъелпэ смеется. Аннатар всегда так говорит — «ужасная идея» — обо всем новом. Не все они и впрямь хороши, некоторые с треском проваливаются (и каждый раз Тъелпэ ждет укора, ждет злости — но золотой майа только отбрасывает неудачу в сторону и, притянув его к себе, впечатывается губами в лоб… И подкладывает под руки и молот новую заготовку). Но ни одна не ужасна на самом деле. В золотом майа сплетается жесткость железа, гибкость и мягкость золота, нерушимость и надежность камня, жар и стремительность огня. И с тем — что-то не дает покоя. В этом мире все не может быть так просто и легко. Не зря на востоке и юге собираются тени… Но жесткая ладонь в волосах и тесные объятья веревок, не позволяющие встать и нестись прямо сейчас — ни в кузницу, ни в зал советов — даруют покой — и приносят сон. — Спи, спи, пусть колдовство разделяется на двоих… Кроме голоса моего нет сейчас голосов иных. Спи, вешняя гроза… — мурлычет тихо майа. «Золотые мои глаза только в сон твой вольны смотреть…» Жесткие руки подхватывают из вязи цепей полуискалеченное тело. — Нет… Нет, нет, я… Саурон вжимается лицом в едва вздымающуюся грудь, безумно, почти рыдающе хрипя. — Тъелпэ, не смей!.. Ты… Нолдо саркастично и горько усмехается, не имея сил ни оттолкнуть бывшего союзника, ни поверить в звучащий в голосе ужас. — Не дождешься, — едва слышно выдыхает он. — Я ничего не скажу, кроме уже сказанного. Можешь до смерти засечь меня — хоть плетью, хоть бичом, — но я ничего не скажу. — Почему ты так мне противишься?.. Я же столько… Столько для тебя сделал… Я единственный был рядом, единственный понял тебя!.. — Ты единственный предал. Тъелпэ хочется верить в слезы, жаркими каплями расплавленного металла обжигающие раны, хочется самозабвенно верить — там, внутри этого рыжего, как огонь, как магма вулканическая, чудовища, еще жив Аннатар, его Аннатар, его золотой майа… Если он вообще был хоть когда-то. — …минуя плоть… — едва слышно, сбито шепчет его безжалостный, жестокий мучитель, и Тьелпэ наконец чувствует, что ему позволяют потерять сознание. Отпускают. Жесткая хватка Воли ослабевает. По решению — или все же Саурон просто не может больше держать его? — Айнур тоже свое… Безумие не всегда могут побороть… Все дышу над тобою ртутью я, укрываясь в тенях кривых… Тъелпэ усмехается. Он знает строку, которую тот должен спеть последней — больным голосом, рваным, от шрама на шее, оставленном дядиным псом. «Проще жизнь отнять — и вернуть ее, чем ждать судьбы из рук твоих!..» Аннатар улыбается мягко и нежно, глядя, как безмятежно спит в колыбели его рук связанный его же волосами — этого он не раскрыл — нолдорский принц. Князь Эрегиона. Его ученик. Его слабость. Его серебряное чудо. Такой доверчивый. Такой хороший. Тьма в сердце клубится, кружится, мягким змеиным шелестом все теснее свивая Нити. Спаивая. Сплетая. Этот мальчик больше недостанется никому. Он будет его. Только его. Его маленькой тайной. Его драгоценным сокровищем. И когда Мелькор вернется… Когда весь мир накроет Тьма — эта крохотная восьмиконечная звезда будет светить лишь для него. Никто не узнает. Никто… Саурон пытается поймать излохмаченную, оборвавшуюся со звоном лопнувшей струны Нить чужого рассудка — и золото никогда не виденных никем в Черной крепости слез льется по исчерченным тьмой скулам, капает на тело, что он сжимает в тисках рук. — Нет, нет, нет! Не смей уходить, не смей оставлять меня! Последняя искра сознания в остывающем теле гаснет. Секунда. Другая. Огненные очи становятся безжизненно-равнодушными, а губы искривляются в жуткий оскал. Что ж. Сойти с ума, но не сдаться, не сказать, где остались последние Три Великих Кольца… Тело последнего из рода Феанора выскальзывает из его рук на каменный пол с мягким стуком. Он поднимается, скрежеща чернотой сковывающего его доспеха. Проводит ладонью по лицу, закрывая его забралом шлема. — Возьмите его. Распните на знаменном штандарте и расстреляйте. Пусть все знают — я сломал его. Пусть все знают. Пусть все думают, что Тъелперинквар не выдержал пыток и сломался. Стал бесполезной безвольной куклой, расколотой плавильной чашей, разбитой наковальней. Но не сказал. Пусть он будет хотя бы героем для своих. Последним героем, прежде чем все, на кого он променял Его — падут на колени перед эрой Мрака.