Лунный Рассвет

      Джейс смотрит на него как на бога. Знает, что это неправильно, но не уверен, что когда-либо сможет иначе. Виктор — человек, что руководствуется взвешенными решениями и не позволяет себе лишнего слова. Тот, кто всячески избегает прикосновений, будто — чужая — человеческая плоть способна прожечь дыру на его коже и искалечить остатки души, в существовании которой определённо сомневается. Тот, чьим стремлением, любовью и целью всегда была наука… стоит перед ним. Но воспринимать его как раньше уже невозможно. Он больше никогда не будет другом, коллегой или наставником.       В ладонях Виктора — средоточие жизни. Бесконечность умозаключений воплощается в реальность одной лишь мыслью — и частицей магии, ещё совсем недавно казавшейся неподвластной человеческому разуму. Бесхитростность его действий обескураживает.       До встречи с ним Джейс смел называть себя фанатиком. После часов-дней-недель, проведённых рядом, признает, что наука всецело принадлежит исключительно Виктору. Неспособность превзойти гений творца выбивает почву из-под ног. В провальных попытках угнаться за Виктором он допускает ошибки — глупые, случайные, — чудом не влекущие за собой катастрофические последствия. Чудом — не фигурально. Чудом становится Вик. Погружённый в совершенно иной проект, он словно чувствует близость погрешностей и обращает на них внимание за секунду до непоправимого. Под его снисходительным взглядом Джейс ощущает себя как под прожекторами: он должен что-то сказать, но понятия не имеет, что именно, потому что… Ну вот просто потому, кто стоит напротив. Он краснеет, думая, как бы Виктор не решил, что он специально косячит; трясётся от мысли, что его не подпустят к лаборатории даже на пушечный выстрел; бледнеет в ожидании приговора. Но за приковывающим к месту взглядом, от которого ноги наливаются свинцом, следует вдумчивое объяснение ошибок, их вероятных эффектов и повторение принципов безопасной работы. И это выводит из себя даже сильнее, чем недостижимость одной высоты на научном пьедестале.       Беспорядочные связи, загульные ночи, очередные ошибки. Джейс старательно делает всё, чтобы вытравить из подсознания желание затмить выдающегося учёного, не ищущего славы, но сияющего в тени. Он жаждал признания, грезил о наградах и всей душой проклинал тот миг, когда Виктор появился в его жизни.       Ровно до этого дня.       Сознавая, как действует алкоголь на мозг и как на него же действует Виктор, Джейс выбирает меньшее из двух зол.       Они сутками не покидают лабораторию, спят поочередно на тахте, что старше их обоих вместе взятых раза в два. Сложный месяц. Сроки горят. Тратить драгоценное время на дорогу домой нецелесообразно. Существовать в замкнутом пространстве один на один — невыносимо… Он даже не знает, что было в той бутылке. Что-то с едва уловимым запахом спирта и мятным, кажется, привкусом. Первое, что успел схватить во время внеплановой вылазки из лаборатории, когда дуэт воющих желудков сосредоточил все мысли на себе, а вовсе не на работе. Бутыль с беспощадно содранной этикеткой не прятал, цедил по глотку — для расслабления. Работалось легче. Не идеально, но между расходуемыми нервными клетками и угнетёнными нейронами выбор пал на иллюзию спокойствия.       Этого не должно было произойти. Джейс был уверен, что неприметная бутыль не заинтересует Виктора — тот не позволял другим вторжение в личное пространство и так же уважал чужое. Но не учёл, что запас воды, притащенный из лавки, иссяк, сколько, сутки назад? Не углядел, когда Вик подошёл со спины, увлечённый завершающей фазой. Даже не услышал стука трости…       Слух возвращается, лишь когда Виктор судорожно втягивает носом воздух, проглатывая отпитое… Пожалуй, именно в этот момент Джейс начинает седеть. От понимания, что ему крышка. Ему, его карьере. Никто больше не заинтересуется его достижениями и проектами. Никаких новых открытий. Клеймо алкоголика и неудачника до гробовой доски. Всему есть предел, и, судя по всему, он только что его достиг.       Перестук деталей механизма разрывает оглушительную тишину. Ожидание всегда было той вещью, которую Джейс на дух не переносил. Время, когда нет возможности ни на что повлиять. Он скользит оценивающим взглядом по стеллажам, прикидывая, сколь многое успеет прихватить с собой, если Виктор укажет на дверь. И, лишь заметив в отражении полированной дверцы профиль учёного, замирает. Благоразумно было бы признать вину, неподобающее поведение, объяснить причины своих неудач и медленного, но верного скатывания в алкоголизм. Хотя бы попытаться. Действовать на опережение. Виктор бы оценил, предоставил последний шанс. Реально последний, потому что Джейс бы заставил себя собраться и вспомнить о профессионализме. Но что есть речь человеческая, когда в случайно пойманном взгляде сказано больше, чем за множество дней? Когда тонкие, но невероятно сильные пальцы ложатся на напряжённое плечо, слегка подрагивая, а кожа под рубашкой горит, будто на ней только что отпечатали клеймо?       — Интересное… сочетание, — произносит Виктор, и в его голосе проскальзывает что-то знакомое, почти ностальгическое.       Вот и весь вердикт. Ни спокойного «собирайся», ни бесстрастного «я сообщу совету о твоей добровольной отставке». Только обжигающее прикосновение и тяжёлое дыхание над ухом. Вот, значит, что ощущает Вик, когда Джейс касается его. Интересно, он на всех так реагирует? Потому что вот у него, Джейса, до сих пор не случалось подобной реакции ни на кого. Это либо случайность, либо совокупность факторов. Либо что-то, о чём он пока не готов думать — и, впрочем, не думает, поглощённый размышлениями о всё ещё не исключённой вероятности отстранения.       Отстранения от работы или от Виктора?       Мозг работает категорически неправильно. Или же средоточие мыслей вовсе кочует прочь из головы.       — Закончим завтра, — вторгается в сознание завораживающий голос. — Мне нужно отдохнуть.       Его рука соскальзывает с плеча — раскалённым железным прутом по спине, прямо под жилетку. Джейс не помнит, пил ли сегодня. Вроде бы проект занимал всё время и мысли. Но чем ещё объяснить это неподобающее чувство, если не алкоголем? Накопительным эффектом от частого употребления?       Слух обостряется — слышно даже скрип пальцев на рукоятке трости. Шаги за спиной неуверенные, редкие, очень усталые. До тахты — ровно пятнадцать. Джейсовых, разумеется, — он считал в очередном приступе самобичевания. Виктор делает лишь три.       Виктору, что ненавидит слабость в любом её проявлении, предлагать помощь глупо. Не оценит, да ещё и по шапке настучать может. Значит, предлагать нельзя.       В голове всё выглядит вполне логично.       Джейс отключает приборы, откладывает в сторону очки и разворачивается в кресле. Виктор стоит вполоборота, задумчиво касаясь кончиками пальцев своих губ. Желание повторить за ним превращается почти в потребность, но Джейс не смеет. Не прикладывается к бутылке, стоящей на расстоянии вытянутой руки, хоть она и хранит отпечаток чужих губ. Иронично — когда Виктор украл его поцелуй, пусть и непрямой, только тогда Джейс осознал обуревающее его чувство. То, в чём не планировал себе признаваться, и тем более о чём не должен был говорить партнёру. Но это было… открытие. А открытиями нужно делиться с миром. Даже если твой мир — это один человек.       — На руках или на спине? — произносит Джейс на выдохе.       Виктор озадаченно смотрит на него и, не найдя сию же секунду подсказки в янтарных глазах, переводит хмурый взгляд на собственную ладонь. Переворачивает тыльной стороной вниз, рассматривает под другим углом. Ответа на странный вопрос там нет, попытка взглянуть на собственную спину тоже безуспешна.       — Если это какой-то эксперимент, не мог бы ты уточнить саму задачу? Боюсь, мне не хватает данных для решения наугад.       Пальцы смыкаются на трости, а серьёзный взгляд устремляется прямо на Джейса. Тот вздыхает, поднимается, шарит взглядом вокруг и подхватывает с кресла плед. Последние слова из головы улетучиваются. Он складывает ткань пополам и поднимает на вытянутых руках, поджав губы. Виктор всё ещё смотрит на него с непониманием. Пантомима никогда не была сильной стороной Джейса, но он старается, не понимая, какого чёрта язык будто варёная рыба. Плед кочует на спину. Он завязывает верхние края на шее — будто обнимающие его руки, а нижние подхватывает на уровне пояса. И глупо улыбается Виктору, видя, как в его глазах зарождается понимание.       Были ещё варианты — шея и плечи. Но один — посадить Виктора, как носят детей, — был чересчур травмоопасным, да и надо было сначала посадить его на шкаф, и только потом на шею. В общем, невозможно. С плечом тоже было очевидно нехорошо — Джейс бы тоже оскорбился, если его тащили спиной вперёд и кверху жопой. Даже если бы позже понравилось. С Виктором так было нельзя. Он и на первые-то два может оскорбиться.       — Я, очевидно, подумал не о том.       Виктор откашливается. Щеки розовеют, уголки губ подрагивают в еле сдерживаемой улыбке.       — А о… — теряется в умозаключениях Джейс.       — Я в порядке. — Виктор справляется с эмоциями и отворачивается, направляясь к тахте уже заметно бодрее.       Не хочет, чтобы Джейс сомневался?       — Но…       Усталость Виктора не только в непослушной ноге. Джейс видит её в опущенных плечах, в силе, с которой рука сжимает рукоять, даже в том, как Вик хмурится. Со спины, конечно, незаметно, но все привычки своего партнёра Джейс выучил на зубок и трепетно хранил в сердце, сам того не подозревая. Он следит за передвижением Виктора с жадностью и беспокойством. Лёгкое покачивание в сторону — и вот Джейс уже в шаге от него, готовый поддержать в любую секунду.       — Всё хорошо.       Виктор говорит, не оборачиваясь, с ноткой раздражения. Но Джейс ничего не может с собой сделать, следуя за ним по пятам. Как зачарованный. И, возможно, умалишённый.       — Джейс. — Вик делает ещё один шаг, и Джейс тоже, на автомате, и замирает, оказавшись в паре дюймов от него. Потому что Виктор почему-то шагает назад. — Сделаешь кое-что?       Его голос становится ниже, затылок чуть не упирается в грудь. Джейс радуется, что это лишь «чуть», иначе бы Виктор ощутил, как сходит с ума его сердце.       — Да? — Язык, конечно, прилип к нёбу, но ответ звучит достаточно чётко.       — Купи ещё пару бутылок.       И теперь, когда Виктор отклоняется назад, прижимаясь спиной к его груди, мысли вышибает напрочь. Потому что единственное, на что способен Джейс в опасной близости от чарующих завитков его волос, это дышать и понимать, что никогда прежде не был так близок — вне рабочего контекста.       — Я без понятия, что это, — признается Джейс. Вот тебе и содрал этикетку для конспирации. Знал бы, что пригодится, — сохранил.       — Лунный Рассвет, — Виктор беззастенчиво улыбается, явно чувствуя превосходство — в его голосе Джейс слышит отголоски удовольствия. И легко отстраняется, оставляя в месте совсем недавнего соприкосновения ноющую пустоту. — Успеешь?       Под одним его взглядом Джейс теряет остатки рассудка, поэтому, да, он успеет. Хоть в Заун или даже в Ионию, лишь бы Виктор не переставал улыбаться. Он выскакивает из лаборатории всклокоченный, добегая до лавки в считанные минуты, хватает две бутылки ликёра и слышит о скором закрытии. Времени на подумать не остаётся. Хватает корзинку с закусками — неприемлемо дорогую. Нет времени и на анализ происходящего. Нельзя задерживаться, когда Виктор там один. Виктор, знающий, что время работы лавки подходит к концу. Виктор, которому известно название ликёра, что Джейс взял впервые в жизни. Виктор, прежде ни разу не касавшийся его намеренно. Виктор, которого, кажется, сегодня подменили, иначе как объяснить… всё это? И его, Джейса, тоже подменили. Определённо.       Джейс вдыхает глубже, перехватывает корзинку поудобнее и спешит обратно, договариваясь с сердцем по пути. Синий плед невесомо обнимает его плечи. Ещё совсем недавно он боялся и завидовал. Сейчас он в предвкушении и воодушевлен. Что бы ни произошло дальше, он уже чертовски доволен. И благодарен Рассвету, что бы в нём ни было намешано, за открытие новых горизонтов.