Opera House.

      Чонгук всегда был изнеженным родительской любовью мальчиком.       Его мама всегда говорила, что каждый человек родом из детства, поэтому он никогда не подвергал сомнениям первые впечатления о любом новом человеке на его жизненном пути. Не будь то мальчишки, издевающиеся над бродячей кошкой во дворе или старушка с рынка, что своими морщинистыми руками трепала его за щеку, приговаривая о быстротечности жизни и о том, что помнит его «вот таким вот маленьким»,  теми же самыми руками показывая расстояние, что было меньше её старческой, наверняка, израненной временем, груди.       Как-то так вышло, что со временем, в Чонгуке юношеская кровь так и не закипела, поэтому ни разу человеческое нутро он не ставил под сомнение. Даже нутро каждого миротворца, с которым он прямо или косвенно сталкивался. Первое знакомство с людьми в масках произошло, когда ему было семь лет, он мало помнит, но свято верует, что это было его первым в жизни воспоминанием.       Ему пришлось запомнить тот день обрывками, но его никто не винит. Жара в середине июля сводит с ума даже самых стойких и в попытках оправдать чужое наличие человечности, он убедил себя, что именно солнцепёк тогда заставил одного из миротворцев выстрелить в голову мальчишке, что был старше едва ли хоть на пару лет. Хрупкое юное тело упало прямо на выцветающую плитку из-за палящего солнца и на секунду показалось, что брызги крови от выстрела закипели и начали испарятся, оставляя за собой противные красные пятна на серой плитке и запах стали в густом воздухе.              После звука выстрела на улице настигла тишина. Всего лишь на секунду, но вся торговая улица замолчала. Наверное, в этот же момент маленький Чонгук, прижимаемый к груди своей матери, услышал, как её сердце пропустило несколько ударов. Снова биться оно начало только когда безжизненное тело упало на землю, создавая гулкий, но глухой звук. Через пару секунд Чонгук перестал сомневаться в нутре миротворцев, послышались продолжающиеся тяжелые удары солдатских ботинок о землю и оглушающий крик незнакомой женщины.               Противясь грубым молодым рукам, он, уткнувшийся в светло-голубую блузу, пахнущую домом и слегка потом, повернул голову в сторону удаляющихся шагов. Все солдаты были похожи со спины. Их головы наверняка были обриты, а мышцы слегка ныли при каждом шаге от постоянных физических нагрузок. Их тени были больше их самих, но куда более пугающими для детского сознания. Их тени были почти черными, тяжелыми, тучными и с этого дня даже кровавыми.       Их тени покрыли труп мальчика, но не из сожаления, а из необходимости продолжать движение куда-то вперед, хотя, что они могли забыть в таком тихом районе? Ответ мало кого интересовал на той улице. Удаляющиеся шаги солдат сменились быстрым топотом, но исходящим уже с другой стороны. Кто-то двигался почти как загнанное животное, спотыкаясь и навзрыд рыдая, моля о помощи, выкрикивая мужское имя.       Никто не вступил обратно в центр улицы, но Чонгук смотрел исключительно туда. Его не интересовали более миротворцы, он впервые стал свидетелем настоящей смерти: она пахла пылью и сталью, оставила своё напоминание о быстротечности событий и неспособности человеческий род противостоять неизбежному. Смерть не была нежна с бедным мальчиком. Она оставила ему дыру в затылке и пыльный след от солдатского ботинка прямо посередине спины, напоминая, чьими руками она, не брезгуя, работает. Безутешной, рыдающей матери никогда бы не удалось восполнить недостаток ласки и любви, что сотворили с её дитём миротворцы. Она перевернула его тело на спину, скрывая след прямого насилия над мертвым, безудержно рыдая. Заботливая матушка Чонгука не дала ему увидеть лица мертвеца, согретого солнцем, но кипящая кровь на земле и темные, слипшиеся от крови, волосы навсегда въедаются в память.              В тот день смерть прошла мимо его семьи, лишь припугнув своей косой или, скорее, огнестрельным оружием. Но боюсь, родительской любви недостаточно, чтобы уберечь Чонгука от дальнейших встреч со смертью.       Пора что-то менять.