Проблемы личного пространства

      Джейс хорошо воспитан. У него нет проблем с вежливостью, он с большим удовольствием придерживает дверь, пропуская кого-то вперед, здоровается и прощается с водителями автобусов, помнит имена-отчества всех преподавателей у себя и даже нескольких у дизайнеров. Но есть у него в этом плане один единственный косяк – Джейс с идеальной периодичностью забывает стучаться к Виктору в комнату. И именно забывает, обычно когда сонный или взбудораженный чем-то настолько, что из головы вообще вылетает постучать.       Просьба не входить в комнату без стука была озвучена Виктором еще при выборе квартиры, и указывалась как обязательный пункт. После первого честного разговора об их отношениях, чувствах, о них, он попросил остаться в разных спальнях, чтобы свыкнуться с ощущением такого близкого контакта. Ему очень важна возможность иметь личное пространство, неприкосновенное и интимное, ровно так же, как важно, чтобы эту его потребность уважали. И Джейс правда уважает, он всегда держит в голове, что для Виктора это имеет огромное значение, ну или как минимум он безумно сильно пугается, когда кто-то залетает без малейшего намека на предупреждение.       Как например сейчас.       Он уже летит через всю их небольшую квартиру в сторону чужой комнаты, полный решимости сейчас же показать ему вкладку из браузера. Группа, когда-то очень сблизившая их своим творчеством, после долгого перерыва должна была дать концерт в их городе буквально через месяц. А это был отличный повод позвать Виктора на самое лучшее свидание из всех тех немногих, что у них были. Джейс всегда знал, что любит на них ходить, но пары прогулок с Виктором было достаточно, чтобы понять – он обожает ходить на свидания именно с ним, и повод куда-нибудь вытащить их обоих был всегда.       И, возможно, где-то глубоко в сознании внутренний голос тихо шипит о том, что нужно постучать, но обдумать эту мысль до конца Джейс не успевает, потому что уже стоит на пороге, одной рукой крепко сжимая дверную ручку, а второй держа телефон.       И, господи боже, иногда действительно лучше немного подумать.       Они оба застывают. Джейс с еще не до конца сошедшей забавной улыбкой, а Виктор – с членом в руке и прерванным стоном на губах. Ему нужно намного меньше времени, чтобы прийти в себя, потому что даже подушка, прилетевшая точно в голову, не отрезвляет Джейса. Он понимает что сейчас произошло только когда Виктор краснеет от лба до шеи и заходится панической руганью, нечленораздельной и запутанной от смущения. И его пробивает насквозь сначала ужас, потом стыд, а следом вина, собрать нужные слова в адекватное предложение не выходит совсем, и, тараторя “извини-прости-мне-так-жаль-умоляю-я-не-хотел” в разных комбинациях, он на ватных ногах убегает к себе, слишком громко хлопнув чужой дверью. Подушка с жалким видом валяется у стены.       У Виктора звенит где-то в самом центре мозга, болезненно отдавая по всей голове. Подростковое возбуждение, жаркой волной кутающее ноги, превратилось в огненные следы на всем теле, и желание больше не кажется интригующим, завлекающим. Наоборот, оно острое, колючее, его хочется вымыть изнутри, стряхнуть, как налипший на кожу песок. Руки, непослушно дергающиеся в нервном приступе, кое как натягивают шорты с бельем обратно, неаккуратно запихивая раздражающе твердый член.       Внутри ярость и стыд воюют между собой, сливаясь в ядреную смесь эмоций, жрущих все, что находится под бледной тонкой кожей. Виктор даже понятия не имеет что сказать или сделать, и надо ли делать что-то вообще, но он определенно злится, сильно злится. Рамки личного пространства для него на вес золота, и он всегда твердит Джейсу сначала спросить, а потом уже делать, но каждый раз получается ровно наоборот. Все еще мелко трясущаяся, более-менее чистая рука зарывается в волосы и оттягивает пряди назад, пальцами массируя скальп, и Виктор понимает, что помимо злости где-то под грудной клеткой гнездится беспокойно дрожащая тревога. Будто только что случилось что-то слишком раннее, к чему он не был готов. Будто Джейс к этому не был готов.       Виктор верит, любит, хочет, и открыться ему ощущается как что-то до ужаса простое и естественное. И он открывался, из раза в раз распахивал душу, впускал в сердце, давал бродить среди тревог, радостей, печалей, среди чувств. Но в физических вопросах тело всегда подводило – неуклюжее, длинное, с режуще-острыми углами плеч и коленей, весь Виктор чувствует себя неловким, нескладным. Красота относительна, увидеть ее можно во всем, и он видит красоту в себе, необычную, уникальную. Но разглядеть среди худощавых, жилистых конечностей желание ему не удается, будто оно в него не заложено.       Он не знает, сколько еще сидит на кровати, вжавшись лицом в колени, но спина начинает ныть от неудобной позы. Голова гудит, обдумывая мысли одну за другой, и ни одна не заканчивается чем-то хорошим. Виктор чувствует себя неприятным, липким, грязным, ему хочется окунуться как минимум в воду, как максимум – в резервуар с кислотой. Кожа кажется стянутой, тесной, а одежда будто стала свинцовой. Сквозь страх и дискомфорт своего же внутреннего голоса он улавливает звяканье посуды и высокий свист чайника. Джейс возится на кухне очень громко, как бы сильно он не пытался быть тише – ему это не дано.       Виктор отвлекается на шум, дает голове немного затихнуть и вслушивается в шуршащие шаги, доносящиеся прямо из-за тонкой стены. Что-то постоянно падает, сталкивается, стучит, звенит, словно на кухне шумная взбудораженная толпа, а не один человек. Но, как показало время, одного нервного Джейса Талиса вполне хватает для полной утраты тишины. Даже самые аккуратные и бесшумные попытки решиться зайти Виктор отчетливо различает: вот он подходит к двери совсем вплотную, но почти сразу уходит в коридор, затем снова возвращается, по звуку похоже, что немного топчется у порога, и опять тяжелыми шагами бредет вглубь квартиры. После нескольких таких намотанных около его комнаты кругов хочется окликнуть Джейса и затолкать внутрь, но Виктор одергивает себя. Пускай решится, соберется с мыслями, в конечном счете не он один тут ошарашен и смущен.       Он успевает обдумать что скажет Джейсу еще пару минут, прежде чем гулкую тишину разбавляют три робких, глухих стука, и Виктор различает еле слышимое “можно?” за дверью. – Да… Да, заходи.       Джейс выглядит безумно маленьким, когда сначала боязливо заглядывает в щелку между дверью и проемом, а после даже не решается переступить порог. Самая глубокая кружка, что есть у них дома – кружка Виктора, – в его руках слегка дрожит. Он стоит с опущенными плечами, виновато-мрачным лицом, глазами, жалостливо сверкающими то ли от слез, то ли от того, что ему стыдно. Стоит молча, но грудь его взволнованно вздымается, а это всегда значит, что ему есть что сказать, но начать не хватает сил. Это значит, что ему нужен толчок. – Джейс, заходи. Все нормально… наверно. – Нет, не нормально, – ручка двери жалобно скрипит под его крепко сжатой ладонью, а плечи ползут еще ниже, – я налажал перед тобой. Очень сильно налажал.       Он решается на несколько несмелых шагов внутрь, прикрывает дверь, но все еще мертвой хваткой держит уже другую ручку, словно пустил корни в плотное дерево и не может оторваться. – Это ведь важно для тебя, и самое ужасное, что я об этом знаю. Все, что от меня требовалось, это спросить, а я- ты же понимаешь, что виноват только я, да? – Джейс позволяет себе наконец отлипнуть от двери и сделать еще одно робкое движение в сторону сидящего на кровати Виктора. – Ты ведь не чувствуешь себя плохо из-за этого? – Его брови хмурятся, дожидаясь ответа, но после оглушительно громкой тишины они печально ползут вверх. - Ви… – Нет, знаешь, просто… Я тебя прошу, сядь уже, – Джейс вообще редко бывает настолько загнанным и нервным, и это пугает их обоих.       Виктор двигается в сторону, подхватывает подушку и как бы невзначай укладывает ее на сложенные в позу лотоса ноги, прикрывая вздернутые шорты. Возбуждение притихло под гнетом тревоги и неприятных мыслей, но так до конца и не ушло, и вниз, куда-то под желудок, иногда отдает глухим импульсом. Джейс осторожно, чуть ли не напуганно проходит глубже в комнату и усаживается на свободный край. Его бедро опасно близко двигается к чужой ноге, устраиваясь буквально в сантиметре от нее. Кружка с негромким стуком ставится на прикроватную тумбу. – Я тебе кофе сделал, – голова падает меж широких плеч, и непослушные кудри прыгают следом за ней. На выходных он волосы не укладывает. – правда он… короче, остыл. Извини, я просто боялся зайти и… ну… помешать. – Ох… Эм, спасибо, – Джейс мрачнеет еще сильнее. Господи, не та интонация, – Нет, нет, правда, спасибо. Я ценю твои старания и заботу, – он мешкается, не уверенный, что хоть кто-то из них готов к тактильному контакту, но в итоге кладет ладонь поверх чужой шершавой и теплой руки, – Ну, в общем… знаешь, я злюсь, но больше на саму ситуацию наверное, не на тебя. Да, стоило постучать, и это все еще важно для меня, пожалуйста, по возможности не забывай об этом.       Виктор снимает очки и укладывает их на подоконник рядом с собой. Как будто сейчас будет проще не видеть. – Но ты ведь не специально. Да и не думаю, что ты ожидал увидеть здесь что-то, ну… такое? – А что такого ты делал, что я не должен был ожидать увидеть? – Глаза Джейса избегают контакта, но все же изредка его взгляд бежит по чужим рукам. – Это ведь естественно, почти все… самоудовлетворяются. Боже. – Ага… Да, наверно, ты прав, – что-то в его словах зацепилось внутри, отзываясь ласковой волной от шеи к копчику, – я знаю, что это нормально, просто… как тебе объяснить… – Тебе неприятно? Не хочешь об этом говорить? – Джейс все же поднимает глаза, полные каких-то необычных, завораживающих искр, и будто смотрит насквозь, куда-то за душу. – Не думаю, нет. Мы о таком еще не говорили, мне наверно даже нравится. Интересное чувство.       И Виктор не врет. Что-то клокочет, щекочет тело изнутри, приятное ощущение тяжелой неги снова кутает его, путается в конечностях и волосах, и ему становится спокойнее. Ничего страшного между ними не произошло, никто не убегает, все хорошо. Это ведь просто Джейс, его Джейс. – Ммм… И что думаешь? – Думаю, что, когда снова накроет, я пойду в ванную, – с тонких, пересохших губ робко слетает смешок, неловкий, интимно тихий. – Господи… – Джейс прячет лицо в ладонях и наигранно воет, по-юношески краснея как обычно бывает: всем лицом и, скорее всего, грудью, с прячущимся под футболкой румянцем. – И о чем же ты думал, что тебя накрыло?       Он смеется, а Виктору внезапно хочется сказать самый честный ужас на земле. – О тебе.       Джейс замирает в своих ладонях, становится беззвучным, и с каждой секундой осознания мышцы каменеют все сильнее, сковывая ошарашенное тело смущением. Он сейчас сказал что? – Когда ты… Когда у тебя… Ты думаешь обо мне?       Загнанное тревогой сердце пропускает удар. Стоило ли вообще это говорить? – Тебя это напрягает? – Виктор пытается выглядеть расслабленным, но весь он, сплошь и поперек оголенный нерв, ощущающий в данный момент все, что только можно. – Нет, это приятно. В конце концов, я тоже… думаю о тебе.       Сердце пропускает удар. А может два. А может останавливается вовсе. Хочется сжаться от текущей под кожей неловкости вперемешку с нежностью, по плечам бегут мурашки. Глаза ловят движение, мимолетное и тихое, матрас скулит под весом тела, и прямо перед собой Виктор пытается разглядеть плывущие, родные черты лица. Джейс наклоняется к нему, заводит руку назад, от теплоты близости голову крутит, и взгляд наконец концентрируются на блестящих янтарных радужках. Сидит вплотную, но не касается. – Можно мне… Я могу…? – Талис, поцелуй меня уже.       Они сталкиваются носами и смущенно пересмеиваются прежде чем Джейс наконец укладывает руку на его спину и прижимается губами. Ладонь согревает жаром между лопаток, приятной тяжестью ощущаясь через футболку. Виктор обвивает его всем телом, ворошит неуложенные вьющиеся волосы, и в позвоночник бьет искра, расползаясь горячими пятнами во все стороны. Целоваться с Джейсом до невозможного славно, что в первый раз, что сейчас. Несчастная подушка сползает с края кровати и глухо шлепается об пол.       Под кожей распускается любовь и цветут чувства, все просятся и просятся наружу, колят подушечки пальцев. Конечности слабеют, тело наполняется приятной, волнующей легкостью, Виктор чувствует себя невесомым настолько, что расслабляется в горячих руках и утягивает их обоих на смятую простынь. Прикосновения щекоткой расползаются изнутри, растворяя под собой тревогу и страх. Что-то ноющее все еще крутится комом под ребрами, но это не совсем плохое чувство… Смущение, неловкость. Они оба ощущают его колкий импульс, когда колено Джейса вклинивается между худых бедер, тут же упираясь в чужой стояк. Виктор случайно прикусывает его нижнюю губу. – Ох, я… Извини, я не подумал, – у него тут же немеют конечности и твердеют мышцы. Пальцы чуть давят на спину через ткань, – мне убрать, или ты хочешь… может ты хочешь чтобы я… – Джейс, ты когда нервничаешь я сам нервничать начинаю на автомате, – у него внезапно появляется резкая потребность в дистанции – дай чуть-чуть… места.       Он вздрагивает, когда слезает с бедра, но назад не двигается. Джейс тоже остается там же, где и был, мягко гладит широкой ладонью сквозь футболку. Они просто лежат какое-то время, в полу-объятиях, окутанные запахом свежих простыней, горячей кожи и еще чего-то, чем пахнет только у Виктора в комнате. Это приятно. Рядом с Джейсом вообще всегда приятно, не хочется отрываться, наверное, Виктор просто все еще слишком напуган теоретической возможностью оказаться не готовым к собственной открытости. К собственной наготе. – О чем думаешь? – Не знаю… наверное, о ерунде, – ему не жарко и не холодно, но что-то пробирает мурашками до копчика. – Ты уверен, что хотел бы, ну… со мной? Да и вообще хотел бы сейчас? – Ого… – Джейс останавливает руку, чуть надавливая на кожу. Его дыхание замирает, путается где-то в волосах на макушке. – Ну, да? С кем еще мне хотеть, если не с тобой?       Глупое сентиментальное сердце щемит, тарахтит в груди как мотор, и, будь они ближе, его можно было бы ощутить сквозь мышцы и кости. Виктор чувствует, как лицо заливает краской, как румянец цепляется за уши, как эмоции, живые и настоящие, бурной волной поднимаются наверх. Это до смешного очевидный ответ, простой и понятный, но ему нужны было услышать это, разложить чужие слова в своей голове, просмаковать и переварить их внутри, чтобы наконец поверить. – А если я не готов к… да ни к чему я не готов, если честно, – тяжелая голова наконец утыкается Джейсу в грудь. Что-то все еще неспокойно кружит между этих чувств. Смотреть страшно, – если сейчас я бы хотел чтобы ты… просто остался рядом?       Виктор жмурит глаза и крепче сжимает бедра, потому что единственное, что крутится в его почти пустой голове – с ним хотели бы переспать. И эта мысль приятным беспокойством охватывает таз, жарко распирает кожу, гнездясь под пупком. Его хотят. Джейс его хочет. Член отзывается резким импульсом, с новой силой обдавая тело возбуждением. – Ты хочешь, чтобы я… или… – он не заканчивает. Потому что Виктор внезапно смело сжимает себя через шорты. – Оу… Оу.       Впрочем, на этом смелость заканчивается, рука каменеет, не в силах ни разжаться, ни сжаться сильнее, как будто так он пытается сдержать будоражащее рассудок желание. Взгляд плывет сильнее, и румяный, смущенный вид напротив превращается в бордовое мыльное пятно. Виктор снова прикрывает глаза, и только сейчас понимает, как мало между ними кислорода. Воздух плотный, густой, его почти получается ощутить кожей.       Вдруг тепло чужого тела пропадает, и в разгоряченное лицо бьет прохлада пустоты. Матрас издает еще один жалобный звук. Джейс отодвинулся.       Виктор не уверен, что готов открыть глаза. Больше даже не готов увидеть выражение чужого лица. Наверняка это был перебор, что-то попахивающее озабоченностью, мерзостью, пошлостью. Ему внезапно хочется стать маленьким, незначительным, превратиться в пыль или сжаться до атома. К спине острым противным ощущением второй кожи липнет ткань одежды, заставляющая плечи дернутся в почти истерическом припадке.       Виктор не уверен, что готов открыть глаза. Но они без спроса распахиваются сами, когда уха слабо касается хриплый вдох.       Первое, что ловит непослушный размытый взгляд, это заломленные над прикрытыми веками густые брови. Дальше плавная линия адамова яблока, дергающегося и перекатывающегося, когда Джейс сглатывает накопившуюся слюну. Виктор хочет подольше удержать глаза на шее, но они ловят короткое движение чуть ниже и сразу же перескакивают туда, за что потом он платится своим же здравым мышлением. И в этот момент ему явно жаль, что очки где-то на подоконнике.       Потому что прямо сейчас Джейс, господибожемой, гладит себя под домашними штанами, несмелыми толчками двигая ладонью вверх-вниз.       С его губ срывается дрожащий стон, еле уловимый, но самый красивый, что Виктору доводилось слышать. Он пробирается под кожу, устраиваясь в животе тянущим желанием, пряча под собой стыд, и кончики пальцев пробирает жгучая искра. Вдруг все, что крутилось в переполненной голове, становится неважным, бессмысленным и пустым, теряется за трепетным звучанием севшего голоса. Оно наполняет Виктора до краев, пробирает своим теплом, оставляет за собой мурашки по спине. И ему становится внезапно легко сейчас, он ловит глубокое дыхание, втягивает запах Джейса. Его глаза плотно закрыты. Ему тоже страшно смотреть.       Это странно приятно, лежать с Виктором, чувствовать его присутствие, аромат волос, взгляд. И комок разбежавшихся по всему телу ощущений колется, кусается, бьет дрожью пальцы. Что-то смелое, дерзкое, мальчишески-озорное подбивает Джейса посмотреть в блестящие плывущие глаза, на приоткрытые тонкие губы, на разбросанные по шее и открытым рукам родинки. На всего Виктора, неловкого, забавно сжатого, наверное даже немного напуганного, но явно заинтересованного. Глаза робко и быстро хватаются за его сжатое на шортах запястье, но почти сразу отпрыгивают обратно. Пульс отбивает в висках безумный ритм. – Джейс… - Голос слабый, по-хорошему сломанный, он укутывает в свой мягкий тон как в пуховое одеяло. В желудке урчит предвкушение. – Не смотри, пожалуйста       Виктор почти промахивается, когда старательно целится поцелуем под правый глаз, лизнув горячим вздохом щеку. Сухие губы отпечатываются ласковым касанием, заставляют жмуриться и ластиться ближе. Джейс честно больше не дает себе взглянуть вниз, но дрогнувший над его ухом стон весьма красочно объясняет ему происходящее. Во время особо резких движений их руки неловко соприкасаются, через слои ткани глухо сталкиваясь костяшками. Виктор с гулким мычанием обреченно вжимается в чужое плечо каждый раз, не способный пересилить неловкость, и его предплечье дергается быстрее, напряженнее. Они лежат почти вплотную, едва сохраняя дистанцию, телом чувствуют чужие неуверенные движения. Они лежат на одной кровати и дрочат.       Джейс возвращает руку на спину, тянет к себе, оглаживая позвонки большим пальцем. Ему вдруг становится до больного хорошо, до безумного тепло, до невозможного нежно. В шею бьются короткие горячие вздохи, щекотные и тихие, заползающие за ворот футболки. Все кажется выдуманным, ненастоящим, слишком славным, чтобы в итоге не оказаться сном. Ему хочется забыться еще ненадолго, растворится в легком ощущении забвения, но колючий поцелуй под кадык рывком возвращает его в реальность, заставляя крупные плечи испуганно вздрогнуть. Виктор целует быстро, будто губы жжет, и поднимается выше, к подбородку, с плотно зажмуренными глазами клюет в него и дальше по линии челюсти. Румянец нещадно залил все его лицо, заползая на уши. – Джейс… Джейс, поцелуй меня       Слова эхом отдаются по всему телу, сползая вниз тяжелой волной. Слишком отчаянным, слишком нуждающимся он сейчас звучит, никогда его голос не был… таким. Джейсу нужна минутка, чтобы собрать себя в подобие соображающего человека, прежде чем он наклоняется к напряженно вытянувшемуся Виктору, хватаясь за него как за единственную истину. Вдоль позвоночника бежит опасная щекотка, ноги немеют и неосознанно подбираются под себя. Он так долго не сможет.       Джейс целуется мягко, прерывается на короткие чмоки, пытается быть смелее, даже запускает язык в чужой рот, но, стоит только ощутить незнакомую влажность, ярко отдающую в взбудораженное тело, он тут же случайно прикусывает его, жмурясь от короткой острой боли. Она ненадолго приводит мысли в чувство, и Джейс обнаруживает свою свободную руку уже под чужой футболкой, плавно очерчивающую линию спины и где-то даже нащупывающие немного выпирающие родинки. Хочется отдернуть ее, потому что разрешения никто не давал, но Виктор наклоняет голову, и, боже, сам вылизывает чужой рот с приглушенным мычанием. Его спина заметно каменеет.       Под пальцами пляшут искры, рассыпаясь по бледной спине. Джейсу казалось, что почувствовать чужой оргазм невозможно. Но Виктор весь сначала вытягивается, еще не уловивший момент разрядки, трясущимися пальцами расчесывает чужие непослушные пряди на макушке и тянет их назад. Руки его не слушаются, абсолютно игнорируя все попытки управления своим телом, дергаясь и непроизвольно сжимая ладони. Плечо ходит взад-вперед все резче, быстрее, пытаясь дорваться до томящего внутри желания. И когда наконец ощущения взрываются внутри мощной волной, сметающей на своем пути оставшиеся крупицы разума, он с рваным, смазанным в поцелуе стоном сжимается в клубок, подбирая конечности к себе. Виктора неумолимо сотрясает в оргазме, и его хочется утешить, приласкать, скрутить в объятиях и кожей ощутить, как ему хорошо. Даже наблюдать за этим оказывается ужасно славно.       Но обмозговать эту мысль как следует Джейс не успевает, потому что щекотное возбуждение нарастает, превращается в сформированное желание, пытливо подогревающее изнутри. Взгляд плывет, но, прежде чем потерять возможность четко видеть окончательно, он ловит приятно утомленное выражение чужого лица, припухшие от поцелуев губы и дрожащие ресницы приоткрытых блестящих глаз. Виктор что-то говорит, тихо, несвязно, но напрячь слух не получается, потому что он внезапно крепко жмется ближе, обвивая конечностями тело в кокон, и целует за ухом.       Джейс кончает с жалобным стоном и именем на губах.       Они лежат какое-то время все так же, плотно прижатые друг к другу, переплетенные руками и ногами. Сначала, потому что это безумно приятно - делить друг с другом легкое чувство неги и слабости, пустоты своего тела. Спустя какое-то время уже потому что осознание хлестко ударило по затылку, забирая с собой остатки возбуждения. Джейс только что впервые кончил в объятиях Виктора.       Джейс только что впервые кончил в объятиях Виктора.       Виктор только что впервые кончил в объятиях Джейса.       Это оказалось намного страшнее, чем во всех его возможных сценариях. Там они долго лежат рядом, неторопливо целуясь, смеются и шепчутся о нежных, приятных мелочах, сплетая пальцы в плотный замок. Сейчас же Джейса натурально пугает мысль не то что о разговоре – он в ужасе от неминуемой необходимости начать двигаться. Сдвинуть руки с чужой напряженно твердой спины, откатиться назад, хоть как-то ощутить кожей чужое тело в своих объятиях. Возбуждение спало слишком внезапно, оставив между ними густую неловкость на расстоянии в пару сантиметров. Хочется снова трусливо зажмуриться. Стыд действительно настолько жжется?       Но Виктор оказался намного смелее их обоих. Потому что он отодвигается назад, не настолько, чтобы распутаться и потерять приятное чувство тяжести, но достаточно, чтобы заглянуть в чужие глаза. Лицо его все еще залито румянцем, но не багровым, скорее смущенно-розовым. Ему, разумеется, легче сейчас так смотреть на Джейса, даже немного улыбнуться может – очки все еще на подоконнике.       Наверное, поэтому он решается заговорить первым. – Привет, – голос у Виктора мурчащий, с хрипотцой. Вслушиваться в его тихое звучание оказывается чуть ли не самым лучшим занятием за последний час.       Стыд все еще сковывает, путая мысли, но становится так свободно сейчас лежать с ним, всматриваясь в расслабленно-нежные черты обычно насупившегося лица. Совсем не страшно, нет, точно не страшно. – Привет.