Angelic salvation

В какой-то момент своей жизни ты понимаешь, что не имеешь ни целей, ни желания продолжать это всё. Тогда кому-то приходится тебя спасать. *** Он в который раз видел эту сцену не только во сне, но и наяву. Каждый раз происходит одно и то же: алкоголь, сигареты, опасные развлечения, а затем тихий и спокойный вечер в компании ослепляющего света от окна. Галлюцинации? Кажется, нет, ведь каждый раз он находил светлые окровавленные ошмëтки – это что перья? – на полу. Ладони замерзали, а кончики пальцев горели жарким пламенем от одного прикосновения. Чувства всегда были противоречивы. Дилану никогда не понять, пытается ли его собственное сознание спасти или добить окончательно. Но это и не нужно было: каждый раз, находясь на грани смерти, он отвлекался на уборку подоконника от сияющего потрëпанного пуха. Это не скептицизм – обычный реализм. Он не верит ни в мистику, ни, тем более, в загробную жизнь. Ад? Ересь. Ангелы? Бред. Но вот он вновь пытается добраться до нужной комнаты, чтобы просто увидеть своими глазами обладателя этого вечно измученного жизнью пуха, того, кто оставляет свои перья, как грязь, на ковре. Между прочим, антиквариат. Дверь в комнату тяжело отворяется, но там снова никого нет: лишь открытое нараспашку окно и вновь эти белоснежные перья, измазанные ещё свежей кровью. Убожество. *** – Играешь со мной? Хочешь извечно спасти? Проку от тебя нет. Шаг, второй. Черный плащ развивается от сильного ветра, будто специально отталкивающего от края подальше – тебе здесь не место, парень. Он не слушает свои собственные мысли, концентрируется на окружающих звуках. Всё стихает на секунду, но оглушительный вой ветра возвращается вновь. Дилан оставляет свою обувь – ступни замерзают в следующую секунду от холодного бетона. Ступает на край, не думает, ведь всё решил ещё тогда. Упасть не успевает – в голове моментально становится пусто, а тело будто согревается изнутри. Почему-то перед глазами белым бело, а к губам что-то прикоснулось. Он не сразу смог осознать, что кто-то мягко держит его сзади, закрывая ладонями глаза и рот. Рук касается что-то шершавое – пара минут понадобилась, чтобы понять – прямо сейчас каждой частью своего тела он чувствует прикосновения многочисленных пушистых перьев. – Я знал, что ты не позволишь мне умереть. – Ты глупец, – голос был не отсюда. Он ощущался, будто исходил из самой глубины души, отражаясь от барабанных перепонок и моментально перемешивая все мысли в голове. – Совершенно не придаешь значения своей жизни. Перед глазами прояснилось – незнакомец убрал свои хладные, будто трупа, руки от лица, крылья зашевелились с характерным шорохом. Дилан не смог удержаться – обернулся, замер, приоткрывая рот в немом удивлении. Попытался что-то сказать, да вот только слова комом встали в горле, мешая спокойно дышать. Одними губами он произнёс: «Нечисть». Не ангел. Не спаситель. Не хранитель. Он был истинной нечистью, жнецом, пришедшим, чтобы забрать его жизнь. Дилан не смог бы объяснить, какие чувства испытал, смотря в пронзительные голубые глаза, ломаясь о лёд, которым сковало радужку ангела. Кажется, даже существа свыше не идеальны? Иначе перед ним не стоял бы светящийся, величественный, спокойный и абсолютно мертвый парень с искусанными губами, синяками под глазами, ранами на шее и руках. Иначе его перья не пачкались бы алой кровью прямо сейчас. Возможно, если бы не крылья, он без сомнений подумал бы, что увидел только что поднявшегося с койки мертвеца в морге. – Ангелов не выряжают в величественные одежды? Или там, наверху, закончилась ткань? – да, его образ, определенно, контрастировал с сияющими крыльями. Самые обычные больничная рубашка и широкие штаны такого же типа и цвета. – Или на своём уровне неба ты лежал в коме? Было ли это неудачной шуткой? В любом случае, ответа не последовало. Парень не был здесь прямо сейчас, просто витал в облаках, разглядывая что-то в пасмурном небе, одновременно с этим водя голой ступней по серому бетону крыши, пачкая белоснежную кожу, но совершенно не обращая на это внимания. – Не умирай больше. – он сказал это так просто, поднимая прожигающий взгляд на брюнета и наклоняя голову в сторону. – Ты не представляешь, насколько сильно вредишь другим. Дилан не успел ничего ответить – ангел рассеялся перед ним в воздухе, распадаясь на тысячу белых перьев и пылинок, заставляя кашлять ещё несколько минут после этого. Определённо, нечисть. *** Вот знаете, каково это, когда ты всю жизнь считаешь, что каждый твой день повторяется снова и снова, а потом резко меняется какая-то мелкая незначительная деталь и абсолютно всё становится по-другому? А вот Дилан знает. Теперь, возвращаясь домой с нудной работы, он заходит на кухню, готовя приторно-сладкий разбавленный молоком кофе, а затем относит на подоконник, где его уже поджидает собственный ангел (сплошная головная боль). Иногда ему казалось, что он пытается поговорить не с мистическим существом, а всего лишь вредным подростком. Сделал кофе не так – он моментально полетит на пол. Приблизился слишком близко – ангела уже и нет, он успеет рассыпаться на кучу пуха и пропасть. Отругаешь за то, что он мусорит – о, когда ты вернешься, в твоём доме будет настолько белым бело, будто снег выпал прямо в помещении. Только вместо снежных хлопьев мягкие перья (теперь уже белоснежные и чистые). Он сдается на второй неделе: приходя с работы, вновь видит кучу мусора, тяжело выдыхает и падает на рядом стоящий диван лицом вниз. Не замечает шустрый взгляд ангела, но слышит тихий шелест перьев о подоконник. Он встает что-ли? – За что ты мучаешь меня, ангел? Рука безвольно свисает с края дивана, задевая кончиками пальцев перья на полу, пока он не вздыхает вновь и поворачивает голову в сторону окна. Бледная ладонь ложится на темные волосы, зарывается в них пальцами, гладит, закручивает кудряшки на кончиках, одновременно с этим холодя своим трупным морозом. – Мучаю... – это не было вопросом, скорее в своих раздумьях парень неосознанно повторил слово про себя, но Дилан воспринял это именно так. – Да, мучаешь. Я смертельно устаю каждый день, а ты заставляешь меня работать ещё и дома, только теперь твоей личной сиделкой. Ведешь себя, как бунтующий подросток или просто вредный ребенок, исчезаешь, стоит только подойти к тебе ближе, чем на метр. Сколько можно играть со мной? – от быстрого потока раздраженной речи ему пришлось отдышаться пару секунд после своего высказывания. – Мм, закончил? – вопрос показался таким, что ни на есть, глупым и простым, но брюнет от резкости потерялся в ответе и поднял удивленный взгляд на ангела. Тот скучающе рассматривал парня перед собой, в то время как лицо его не выражало абсолютно ничего. – Могу дать тебе высказаться ещё немного, если хочешь. Он развернулся на пятках и направился к своему подоконнику, забираясь на него и облокачиваясь на боковую стенку головой. Дилан буравил его взглядом ещё долго. *** Если вам все-таки интересно, они, в конце концов, заговорили о чем-то. С трудом, холодно, но с каждым словом становилось проще. Тем для разговоров нашлось много – обсуждали жизнь, смерть, обычные серые будни и необычные редкие дни. Поговорили о работе – вы не поверите, Лололошка раньше был фотографом! Выяснили, что друг с другом им подозрительно хорошо. – Как тебя хоть зовут? – после стольких разговоров этот вопрос показался очень глупым. – А... Лололошка. Наверное, стоило сказать раньше. Определëнно, стоило, но Дилан простит его за это. И за множество следующих промашек. *** Теперь проводить всё свободное время друг с другом не было в тягость. Наоборот – при виде даже маленького пëрышка на полу сердце трепыхалось от радости. Он всё так же готовил для него приторно сладкий кофе, всё равно убирал за ним кучу мусора, но теперь не один. Они делали вместе всё, разговаривая каждую секунду. Спустя большое количество времени Лололошка знал о Дилане всё: его прошлое, настоящее, глупые мысли о бренности бытия, гениальные идеи по поводу работы. А Дилан... Лишь мельком слышал о прошлом Ло. Он не любил рассказывать о себе, но часто болтал о небесах: «Я думаю, там слишком светло. Глаза болят каждый раз, когда приходится туда являться.» А брюнет только молча слушал. Хватался за каждую нить, связывающую их с Лололошкой, пытался узнать о нём всё больше, залезть в душу безболезненно. Потому что губы сами кривились в улыбке при виде этих стеклянных глаз, и, боже, это так плохо, этого не должно было случиться, ведь они оба знают, насколько больно будет расставаться. Но сердцу ведь не прикажешь? Он осторожно и заботливо проводит пальцами по белым перьям, перебирая их, зажимая между фалангами кончики и с улыбкой слушая недовольное ворчание из-за спины Лололошки. Кисти медленно опускаются вниз, проникая под рубашку. Он ждёт возражений пару секунд и, не услышав ни одного, продолжает. Доходит по позвоночнику до основания крыльев, нащупывая рубцы на коже и замирая. Слова вырываются сами собой: – Умирать больно, да? – Умирать – нет. Больно исправляться. Дилан медленно укладывает голову на его плечо, заглядывая в бледное лицо и пытаясь найти хоть какие-то ответы, но вновь разбиваясь о беспристрастное выражение. Успокаивающим поглаживанием спины ладонями он безмолвно просит продолжить разговор. – Я умер не самой обычной смертью. В своё время совершил ужасный грех и пожалел об этом позже, вот и искупляюсь. – такое откровение неожиданное, но приятное. Брюнет вслушивается в каждое слово, ткнувшись кончиком носа в его бледную шею, обжигая еë своим теплым дыханием. – Мне пришлось наложить на себя руки. Дыхание сперло, а пальцы остановились на месте за секунду. Дилан знал, что у Лололошки будет какая-то грустная история – больничная одежда и вечно уставший вид были тому хорошим подтверждением – но он никогда бы не подумал, как близки их судьбы. Сердце учащëнно забилось, а зрачки странно помутнели от новой информации. – Мы так похожи, свет мой. – Не похожи. – сказал он, как отрезал. С самого их первого знакомства Дилан заметил эту маленькую странность: Лололошка вечно злится, когда брюнет хоть на секунду упоминает самоубийство. Сказалось тяжелое прошлое или есть какие-то другие причины? Впрочем, почувствовав, как бледные ледяные губы прикасаются к щеке, он не смог больше думать об этом.