Последняя дуэль

27 января 1837. Роковой день, день, который, словно изменил судьбы. Два силуэта, два пистолета, два взгляда, в которых слишком много неизбежности. Стреляют почти одновременно. Глухой звук выстрела сливается с хрустом замёрзшего снега. Один падает. Второй стоит, но в воздухе уже разлита тень смерти. Кровь на белом — так резко, так невыносимо ало. Ветер несёт пороховой дым, унося с собой последние мгновения великого поэта. Дуэль, о которой будут говорить веками. Дуэль, после которой мир стал холоднее. Но знают ли они о том, что было дальше? Дантес думал, что всё кончено. Что с последним выстрелом он избавился от тени Пушкина, от его колких слов, от его гордого взгляда. Но смерть поэта не принесла облегчения — наоборот, она поселилась в нём, укоренилась, как ядовитый корень. Ночами он просыпался в холодном поту, слыша едва уловимый шорох перьев по бумаге. В темноте комнаты, между всполохами пламени в камине, ему чудился силуэт – знакомый, неизменный. Пушкин сидел в углу, тонкими пальцами барабанил по подлокотнику кресла, смотрел прямо в душу. — Ты ожидал, что я исчезну? — казалось, спрашивали эти тёмные глаза. Дантес моргал, тряс головой, пытался забыться в шуме приёмов, в ласках жены, в голосах живых. Но стоило остаться одному, как в зеркале за его спиной отражался тот, кого, казалось, больше нет. Однажды, в переулке Парижа, он увидел его среди толпы. Пушкин шёл неторопливо, с лёгкой усмешкой, точно знал, что Дантес всё равно обернётся. Он обернулся. Но на мостовой никого не было. Только тень, вытянувшаяся слишком долго, слишком знакомо. А сны пришли не сразу. Сначала это были отрывки — тёмные силуэты, хруст снега, багровое пятно на белом. Затем всё стало яснее. С каждым разом кошмары обретали форму, обволакивая Дантеса липким ужасом, который не отпускал даже после пробуждения. Во сне он снова стоял на заснеженном поле. Только теперь всё было не так. Теперь напротив него был не человек, а нечто большее — само возмездие. Пушкин не падал на снег, не корчился от боли. Он шагал вперёд, несмотря на выстрел. Шёл неторопливо, но неизбежно, словно смерть, от которой не спрятаться. — Неужели ты думал, что всё закончится? — голос поэта был мягким, почти ласковым, но в нём звучала вечность. Дантес пытался поднять пистолет, но руки не слушались. Пушкин уже рядом. Смотрит прямо в глаза, будто заглядывает в самую душу. В его руке – пистолет, но не тот, что был на дуэли. Чёрный, словно выкованный из самой тьмы. Выстрел. Дантес просыпается, задыхаясь, холодный пот стекает по спине. В камине догорает уголь, тени пляшут по стенам, и среди них он снова видит силуэт. Пушкин стоит у изголовья кровати, с лёгкой улыбкой наклоняет гол ову. — Спи, Жорж. Завтра мы повторим.