Балбес - зато твой!

***

      — Детка, ну прости! Умоляю! Ну… Забыл я…       Чанбин тарабанит в запертую дверь ванной, дёргает туда-сюда эту болтающуюся на соплях и честном слове ручку. В ответ получает шипящий кран и в такт ему озлобленное шипение Хёнджина.       — Как! Ты! Мог! Забыть!       Щеколда щёлкает настолько резво, что Со от растерянности не успевает даже сгруппироваться, не то чтоб уж отскочить. Торцовая часть двери с размаху впечатывается в лоб, а над головой уже высится недовольная грозная фигура Хвана. Его и без того огромные глаза ширятся до размеров, способных посоревноваться с крохотными блюдцами из чайного фарфорового сервиза, который им на годовщину задарил Бан Чан. Тоже мне знаток китайских чайных церемоний нашёлся.       — Ты не забыл, когда надо было продлить свой абонемент в качалку!       Тонкий длинный палец утыкается в солнечное сплетение. Хёнджин напирает — словесно и раскалённой добела аурой. Так и силится пригвоздить своей правотой и разницей в росте прямо к паркету.       Но, блядский боже, вы вообще видели, как его малыш сексуален в гневе?       — Ты не забыл про всратую запись к дерматологу!       Второй тычок. Чанбин делает осторожный шаг назад. Он не ретируется и не зассал, ясно? Просто, ну… Хёнджин же реально в бешенстве. Его чернильные радужки полосуют вспышки молний. Одна такая вот-вот прилетит Бинни в лоб, и всё, пиши пропало! А ещё он хоть и хрупкий с виду, но рука у него тяжёлая…       — Ты даже не забыл купить праздничный корм на день рождения Кками!       Пиздец.       А вот это, конечно, уже удар ниже пояса. Ладно, Чанбин действительно немного проебался. Окей! Он купил какой-то дорогущий паштет для их мелкой псинки, и так уж совпало, что день его легендарной покупки пришёлся на именины обожаемой Хёнджином животины. И если сейчас Со вывалит всю правду, то закопает себя ещё глубже.       Дилемма на миллион, не иначе. Сознаться своему парню, что ты в упор не помнишь ни дату его дня рождения, ни уж тем более дня рождения вашей собаки? Или промолчать и подтвердить убеждение своего любимого в том, что ваша шавка тебе дороже него?       И пока Со пытается расшевелить не успевший ещё проснуться мозг — нет, ну реально, кто вообще ругается в семь утра? — Хван впечатывает свою наманикюренную ладонь в его грудину. Да смачно так! Будто бы у него с памятью, в отличии от Чанбина, всё в порядке, и он, как принципиальная сучка, запомнил, что вчера был день грудных в тренажёрке, и решил побольнее сделать. Смотрит в упор, не моргает — даже нижнее веко не дёрнется. И выжимает слова из плотно стиснутых губ.       Красивых, сексуальных, ошеломительных, самых любимых губ…       — Э… Что?       Чанбин проснулся полчаса назад, но проёбывается уже дважды за это короткое утро, потому что не слышит и половины из тех слов, что покидают этот фантастический рот. Хёнджин смеряет его уничижительным взглядом и повторяет, как для детей из класса коррекции:       — Говорю, что поеду к маме. Может, хоть там про мой день рождения помнят.       Конечно, она ж тебя в этот день рожала, пыжилась там… Я б такое тоже не забыл!       Небывалая удача улыбается Со Чанбину, потому что ответная пакость остаётся лишь случайно промелькнувшей в его голове и не облачённой в слова мыслью. Иначе бы дорожная сумка, в которую сейчас Хван с театральной драматичностью закидывает свои шёлковые — эй, воу, а он точно к маме? — рубашки была бы значительно больших размеров.       Когда дверь за Хёнджином захлопывается с оглушительным ударом, едва не слетев с петель, а на мобильный Чанбина приходит уведомление о предварительном списании средств за поездку на такси, Со удручённо трёт нарастающую на лбу шишку и набирает Криса.       Он не спит, и Чану нехрен дрыхнуть.

***

      — Ну, говорит, поеду к маме. Так и сказал, прикинь.       Кристофер отстранённо помешивает несуществующий сахар в своём чернющем кофе и залипает, пребывая где-то в прострации. В своих мыслях он ещё нежится под одеялом в обнимку с Чонином, а не пьёт отвратный американо в забегаловке на углу дома. Просто потому, что его страдающему кратковременной амнезией другу приспичило вывалить на него все свои горести.       Чан лениво потягивается, разминая кости, и глядит на часы. Девять утра — сомнительное время для задушевных бесед. Даже официантка, шныряющая за барной стойкой и косящаяся на единственных посетителей, с ним, кажется, полностью согласна.       — И извинения не подействовали?       Чанбин пожимает плечами, ворочая подгоревший омлет вилкой — развазюкивает его по всей тарелке. Смотрится совсем убитым. Его даже уже не хочется треснуть за то, что разбудил в такую рань. В субботу! Тем более ещё этот шишак на лбу красуется — семафорит сигнальным огнём. Как будто бы даже жалко его.       — Я попросил прощения, но он мне столько всего припомнил. Даже про тот собачий паштет по цене почки. Короче, налажал я.       Крис прыскает в кулак от упоминания собачьего корма, который они вообще-то вместе покупали. У Чанбина на кассе так звонко бряцнула по кафельной плитке вывалившаяся челюсть, когда он увидел в пробитом чеке стоимость, что Бан Чан пожалел лишь об одной вещи: что в тот момент в его руке был набитый продуктами пакет, а не мобильный с включенной камерой.       Благо, ту мажорскую покупку удалось списать на псовий праздник, но теперь это обернулось для Со настоящей трагедией. Наверное, Чонин бы тоже закопал Криса где-то в парке за домом, если бы узнал, что день рождения Берри он помнит лучше, чем его. Так-то Бан Чан понимает сокрушения друга. Хёнджина он понимает тоже. Он только одного понять не может: какого хера вся эта драма разворачивается ранним утром выходного дня?       И как бы так её поскорее «свернуть», чтобы успеть вернуться домой до того, как Иенни спалит их кухню в попытках приготовить завтрак?       — Тебе нужно кольцо!       Вилка застывает по пути ко рту. Кусок омлета валится обратно в тарелку. Чанбин раздосадовано пожёвывает губу и выпаливает:       — Какое ещё кольцо?!       — Всевластия, блять! Не тупи, Бинни. Золотое, платиновое, с бриллиантами или ещё какой залупой. Но очень дорогое и красивое.       Крис начинает выходить из себя. Кофе уже не кажется таким горячим в сравнении с его полыхающим очком. Чанбин проебался, а расхлёбывает это ни в чём не повинный Чан, хотя его недалёкий друг мог бы воспользоваться гуглом, вбив простейший запрос из серии «как отсосать прощения у своего парня, когда забыл про его днюшку».       Над столиком небольшой грозовой тучей повисает неловкая тишина, нарушаемая только смачным пережёвыванием еды и незатейливой музыкой, льющейся из колонки где-то в углу небольшого зала. Расправившись с завтраком, Чанбин жестом просит сонную официантку принести счёт, а Кристофер мысленно ликует и уже думает, какой джем лучше подойдёт к панкейкам — абрикосовый или клубничный.       Ей богу, иногда смазку в секс-шопе выбрать проще.       — И где мне найти денег на дорогущее красивое кольцо?       Со оставляет в монетнице несколько купюр и, уже поднимаясь со стула, глядит на Чана побитой дворнягой. Это почти не бесит. Крис почти спокоен. Он почти фильтрует слова, но…       — Гантели свои в ломбард заложи. Я ебу? Сделай что-нибудь, мужик ты или как?       Ладно, ок, возможно — ну чисто теоретически — Кристофер погорячился.       Узнает он об этом, конечно же, позже. Примерно в тот момент, когда их общий чат будет разрываться от грустных стикеров с хнычущей свинкой. Или от фоток Хёнджина, на которых будет красоваться новое колечко, снятое со всех доступных ракурсов: справа, слева, из-под стола, с Сеульской телебашни, из космоса.       Господи, эти двое невыносимы. Иногда Чан задаётся вопросом, а почему он вообще до сих пор с ними дружит?

***

      Оббежав несколько ювелирных, рейтинг которых, по мнению спецов-рекоммендаторов из гугл-карт, тянет на четвёрку и выше, Чанбин задаётся вопросом: а почему он вообще до сих пор дружит с Бан Чаном и слушает его дурацкие советы? И почему он, в целом далеко не глупый мужик, проживший бок о бок с Хёнджином несколько лет, сам не додумался купить ему кольцо? Ну, или хотя бы записать дату его дня рождения в календарь на телефоне? Все взрослые ведь именно так и делают, да?       Вот как ему за несколько часов найти особенное, подходящее его волшебному мальчику, кольцо?       Да все эти бриллианты, сапфиры, изумруды и прочие драгоценные камни меркнут на фоне его Хёнджина! Такое купи, надень на этот аккуратный пальчик и всё — дешёвая побрякушка из магазина для девочек. Из того отдела, где детскую косметику с блёстками продают и духи в розовых флакончиках с цветастыми этикетками.       Чанбин крутится в одном квартале уже битый час. Он даже забыл, где припарковал тачку. И, кажется, что этот магазин с рухлядью он уже проходил раза три, если не больше. Точно ведь, надпись ещё такая причудливая: «Антикварная лавка госпожи Мунбёль».       Кому вообще нужно это старьё?       Замыленный глаз цепляется за переливающееся на солнце тысячами граней нечто. Со жмурится, подходит ближе, прикрывая ладошкой глаза на манер козырька от кепки. На витрине магазина среди замызганных цепочек, браслетов и серёжек всех размеров и форм красуется оно — идеальное кольцо, чтобы сказать: «Я буду любить тебя вечность и ещё пару тысяч лет после этого».       В тонком ободе из затёртого временем серебристо-белого металла всего один камень. Небольшой, по своей форме напоминающий кривое, небрежно наспех обточенное сердце. Оно поглощает солнечный свет и возвращает его миллиардами тончайших лучиков всех цветов радуги. Чанбин залипает, разглядывая истинную драгоценность — подобных ему он за сегодня не встретил ни в одном дорогущем ювелирном.       Колокольчик над дверью резво позвякивает. Над ухом слышится приятный женский голос:       — Выбираете подарок любимому человеку?       Со давится и закашливается, будто застигнутый за просмотром родительского порно школьник. Оборачивается как-то уж совсем воровато и кивает. Горло сдавливает от накатившего некстати волнения:       — Да, — заминается ненадолго, но добавляет уверенное: — Самому уникальному в мире человеку.       На лице, исчерченном множеством линий морщин, подобно сетке или паутинке, растягивается широкая добродушная улыбка. Пожилая женщина следит за взглядом Чанбина — он никак не может совладать с собой, снова и снова разглядывая необычное украшение. Тёплый голос, с лёгкой, едва заметной хрипотцой звучит подбадривающе и словно бы по-матерински:       — Думаю, Вы сделали правильный выбор. Ручная работа, серебро и горный хрусталь. Это единственный в своём роде экземпляр.       Как и Хёнджин — додумывает про себя Со и уже готовится расстаться с откладываемыми на отпуск сбережениями. Денег он ещё заработает и отвезёт своего Хённи хоть на луну. А вот кольцо на изящной руке должно отражать его неповторимость и безусловную исключительность.       Потому что такого как Хван Хёнджин не найти и в целой вселенной.

***

      Чанбин уже давно знаком с родителями своего парня. И не просто как друг, а именно «по-правильному»: с официальным ужином в каком-то пафосном французском ресторане, где Со Чанбин был представлен чете Хван, как… мам, пап, это Бинни, мы живём вместе. Да, хотелось бы чего-то более романтичного — именно на то и был расчёт, когда Со бронировал столик за месяц до дня Х. Но получили, что имеем.       Иногда Хёнджин поражает своей непробиваемой прямолинейностью на грани с полнейшим похуизмом. Или это, скорее, просто какая-то не прошедшая с годами детская непосредственность. В любом случае, Чанбина вштыривает от этого контраста: в один момент Хван может постановочно размахивать своими аристократичными кистями, высокопарно вещая о замысле художника-импрессиониста, чью бестолковую мазню — это, конечно, исключительно по мнению неведающего Со — они разглядывают в галерее, а тут же следом выдать анекдот про жопу на уровне младшеклассника.       За это Чанбин и любит. Так сильно, что даже не зассал приехать к дому его родителей, чтобы сознаться в собственной бестолковости и вымаливать прощения с кольцом в зубах перед всей семьёй. Приехать-то приехал, но из машины выходить как-то боязно.       Двигатель давно заглушен. Весеннее солнце скрылось за горизонтом ещё полчаса назад, и с наступлением сумерек температура за бортом решительно снизилась — Со ёжится в не по погоде лёгкой ветровке. Перебирает дрожащими пальцами небольшую коробочку; нежный бархат приятно скользит под подушечками пальцев. Почти успокаивает. Чанбин пялится на стоящий чуть поодаль двухэтажный дом: окна на первом горят мягким жёлтым, там наверняка теплее, чем в его остывшей тачке.       Один несмелый шаг на ватных ногах. Тихий хлопок водительской. Со сжимает коробку с кольцом в кармане ветровки и, вдохнув полной грудью прохладный вечерний воздух, топает к дому. По пути повторяет про себя все самые красивые слова, которые он сочинял в дороге, слушая Адель и ещё какую-то слезливую хрень по радио.       Дверная ручка бликует счастливыми семейными воспоминаниями. Мысли сворачиваются в клубок и обретают форму забитого щенка. Чанбину ссыкотно нажимать на звонок, но тёплый бархат под пальцами левой придаёт уверенности — уж с кольцом-то его не выгонят. Короткое дин-дон и заполошно стучащее в груди сердце.       — Я уж думал, не дождусь! — цокает раздражённо, но распахивает дверь, пропуская в окутывающий теплом уют. — Мог бы и пораньше приехать!       На Хёнджине растянутые домашние треники и полтонны недовольства, припрятанного в оплёте чёрных ресниц. Его нос распух от рыданий и напоминает больше перезрелую клубнику. Красные склеры не предвещают Чанбину примерно нихуя хорошего — его мальчик плакал. Из-за него! От подобной мысли под распахнутой лёгкой курткой ошалелое сердце трепещет крохотной птичкой.       Чанбин переступает порог, скидывает кроссовки в прихожей, особо не заботясь о правильности их местоположения — не до них сейчас вообще, когда Хван так красноречиво хлюпает и утирает влагу из уголков глаз. В гостиной диктор по телеку вещает что-то про котировки акций и предполагаемое падение воны. Не самая подходящая атмосфера для празднования, да и в целом… что-то не то.       — А где родители?       — В ресторан поехали. В тот, французский, который ты им показал.       Хёнджин забирает куртку из дрожащих рук Со и уже собирается убрать её в небольшой шкаф, когда Чанбин останавливает его. Просто удерживает за запястье, перетягивая сжимаемую тонкими пальцами синтетику ветровки, и заглядывает в глаза. Привычное снизу вверх ощущается сейчас самым правильным.       — А ты почему не поехал?       Вопрос наитупейший, потому что ответ на него — весь замученный вид Хёнджина. По одному его зарёванному лицу понятно: праздник испорчен настолько, что даже шёлковая рубашка, выгуливаемая в дорогом ресторане, не спасла бы ситуацию. Хван на удивление слишком мягко улыбается, хотя в голосе сквозит вся его сучность и жажда ёрничать:       — Ну кто-то же должен был открыть тебе дверь, когда ты приедешь.       И Чанбину хочется вслух выразить всё своё замешательство, попросить прощения. Сказать, какой он балбес. Добавить, как ему повезло в этой жизни с таким парнем. И ещё раз двести попросить прощения, даже если его простят с первого. А потом непременно рухнуть на колени и достать уже из кармана зажатой в руках куртки подарок — даже если смотреться будет так, словно он тут предложение делает: на коленях, с кольцом и в отчем доме. Плевать.       Ничего из этого Со не успевает, потому что Хёнджин укладывает свои ладошки на его плечи и нежно касается губами щеки. Так трогательно и совершенно по-детски, но именно так, как Чанбину нравится больше прочего. В этих робких прикосновениях столько настоящего — столько любви — что у Со за пазухой скрежещет гаденькое Чем хоть заслужил?       Хван как будто мысли его читает: трётся кончиком носа о прохладную кожу — хотя по ощущениям она вот-вот загорится — и шепчет ласковое, совсем уже не обиженное:       — Я ведь знал, что ты не оставишь меня в этот день, — улыбается открыто, щёлкает по носу и тут же более пафосно, с наполненными демонстративной досадой вздохами добавляет: — А ещё, представляешь, они стол забронировали на двоих! Нет, ну ты только представь! Мы, значит, их в прошлый раз звали, а они мой праздник решили без нас отметить!       Смятая подмышкой куртка, как и сам Чанбин, теряет для Хёнджина актуальность, потому что он уже расхаживает по узкой прихожей и вываливает на Со всё скопившееся в нём за день недовольство. Дурацкий смешок сам собой вырывается из прикрытого ладошкой рта — на ближайший праздник Чанбин непременно закажет ему статуэтку Оскара с именной гравировкой. Не может же такой актёрский талант оставаться неоценённым.       Хёнджин — синоним слова контраст. Самый яркий, взбалмошный и неуправляемый, при том настолько нежный, чувствительный и ранимый, что невозможно даже представить, как всё это уживается в одном человеке. Он — не просто медаль с двумя сторонами, это чёртов кубик Рубика, который Со пытается собрать уже не один год, но всякий раз натыкается на какую-то новую его грань, выбивающуюся из общей картины. Наверное, ему за всю жизнь не разгадать этот ребус. Да и есть ли смысл, когда Хван смотрит на него своими блестящими глазами, заправляет выбившиеся из низкого пучка пряди за ухо и соблазнительно облизывает нижнюю.       — А давай, — переходит на заговорщический шёпот. По сторонам озирается, будто их услышит кто-то, кроме диктора из телевизора. — Пока их нет, покажу тебе свою комнату?       Вообще-то Чанбин хотел вручить подарок и убраться по тихой грусти домой вместе с Хёнджином, пока его предки не вернулись. Но, видимо, у Хвана на этот вечер совсем другие планы. Потому что он уже совсем недвусмысленно ведёт бровями и тянет Со за руку по направлению к лестнице, ведущей на второй этаж.       Коробка с кольцом остаётся в кармане куртки, валяющейся где-то в прихожей.

***

      Хван Хёнджин — настоящий дьявол. Искуситель в обличии недотроги-девственницы, воздушно хлопающей своими пушистыми ресницами.       Он выуживает из нижних ящиков письменного стола какие-то грамоты, наклоняясь при этом так пошло, с таким блядским прогибом в пояснице, что Чанбин не может не залипнуть, впериваясь взглядом в эти фантастические ягодицы, на которых очень правильно натягивается мягкая ткань домашних штанов, демонстрируя полное отсутствие нижнего белья.       Он показывает школьные альбомы, перелистывает хрустящие целлофаном страницы, где под тоненьким прозрачным глянцем широко лыбится довольный мальчуган. А сам ведёт рукой по внутренней стороне бедра — совершенно, блять, случайно — заставляет хлопок штанины ползти вверх по ляжке, а Чанбина — отползать куда-то в сторону. Поближе к подушкам, подальше от нескрываемого переплётом альбома стояка.       Он что-то рассказывает про вон те засушенные цветы, стоящие в вазочке на полке, а сам наклоняется близко настолько, что горячее дыхание ерошит мелкий пушок у кромки чанбиновских волос. Ещё пара таких предложений с невыговариваемыми названиями всего состава его гербария, и Со сам зашелестит фантомным крошевом иссушенных лепестков.       Держать себя в руках — а член в штанах — становится нестерпимо. Кажется, что Чанбин ещё никогда в жизни так сильно не ждал встречи со старшими Хванами, как сегодня. Если они не вернутся в ближайшие полчаса, то детская комната Хёнджина будет осквернена. Ну нельзя быть настолько сексуальным в растянутой заношенной футболке, с пучком на затылке и зажатым между пухлыми губами карандашом, просто потому что А хочешь я быстренько твой портрет нарисую?       Чанбин не хочет портрет. Чанбин хочет, чтобы в этих ошеломительных губах был зажат его крепко стоящий член. Или чтобы сам Хван был зажат между его голой грудью и скрипящим матрасом своей старой односпалки.       Картинки в голове рисуются так же быстро, как грифель порхает над листом старенького скетч-бука. Маленькая стрелка настенных часов близится к отметке «восемь», Со мысленно прикидывает, сколько может продлиться ужин из трёх блюд в ресторане. Закажут ли родители Хёнджина десерт? И, самое главное, какова вероятность, что на обратном пути они встрянут в вечерние пробки в центре?       По самым скромным подсчётам у них в запасе есть около часа. Чанбин справится за сорок минут.       — Детка, ты у меня такой талантливый…       Придвигается ближе. Накрывает ладонью изящную кисть с тонкими аристократичными пальцами, сжимающими карандаш. Нежно целует в ямочку за ухом. Задевает кончиком носа серьги. Медленно выдыхает и… наслаждается сбивчивым вздохом.       Рука замирает над незаконченным рисунком. Шею Хёнджина покрывают мелкие мурашки, когда он откладывает блокнот в сторону, облизывает губы и смотрит в ответ будто бы непонимающе.       О да, детка, в эту игру можно играть вдвоём.       — А ещё какой?       Хван разворачивается, упираясь ладонями в мощные бёдра Чанбина. Сердце подпрыгивает к горлу, головка — почти к лобку, тараня чёртовы спортивки изнутри. Взгляд Хвана — из-под трепещущих ресниц, с поволокой — обезоруживает, будто бы заранее предвещая Со неминуемый проигрыш. Потому что брать Хёнджина «на слабо» демонстративным флиртом — проиграть экстерном. Там, где Чанбин учился, Хван преподавал.       — Ещё очень красивый. Я уже говорил тебе раньше?       Со не оставляет попыток, не сдаётся. Кончиками пальцев оглаживает щёку, ведёт ниже по линии челюсти. Цепляет подбородок. Подушечкой большого очерчивает краешек нижней губы. Хёнджин млеет и подставляется под ласку. Мурлычет довольное:       — Примерно, раз так… дофига. Насколько красивый?       Кокетничает. Господи, они живут вместе уже четвёртый год, а Чанбина по-прежнему раскатывает от таких простецких уловок, на которые он каждый раз ведётся, как пубертатный подросток.       — Настолько, что я сейчас обкончаю штаны от одного только вида твоих губ.       — Что же с тобой будет, если я тебя поцелую?       Смеётся. Тихонько, по-доброму и мило до такой степени, что у Со между рёбер плещутся волны нежности, омывая собой зашедшееся галопом сердце. Потому что Хёнджин наклоняется, позволяя руке Чанбина соскользнуть куда-то к ключицам, и мажет губами по скуле. Спускается ниже, щекочет дыханием щёку. Эта близость выбивает кислород из лёгких — весь, до последней молекулы. И хочется задохнуться, лишь бы этот момент никогда не кончался. Ведь губы Хвана буквально магнитят, притягивают.       Чанбин не выдерживает первым. Сминает эту умопомрачительную мягкость, проталкивается языком между верхней и нижней, вдыхает чужой короткий стон прежде, чем позволить перехватить контроль. Потому что Хёнджин азартный — он может сколько угодно долго играть, раззадоривать, но стоит лишь коснуться его, как он воспламеняется подобно бензоколонке от случайно брошенной спички.       Сильные руки давят на плечи, лопатки Со упираются в подушку — он едва успевает выпрямить ноги, раскладываемый на узкой кровати. Хван без лишних церемоний седлает его бёдра, притираясь членом через двойную ткань штанов. Нависает сверху и снова целует. И снова до выжженного в груди воздуха. Чанбин пыхает носом, обнимает, прижимая поближе к себе — Хёнджина хочется чувствовать всего, полностью. И желательно без одежды.       Голый Хван Хёнджин — произведение порно-искусства.       Пальцы Со сминают гармошкой футболку, оголяя поясницу. Заныривают под мягкость застиранной тряпки, чтобы очертить позвонки и по нейронной сети отправить в мозг короткий сигнал — самое время сдохнуть от тактильного экстаза. Хёнджин на ощупь как мечта. Как быть сбитым гружёной фурой и очнуться в раю на пушистом облачке.       — Сними её нахер!       Командует сверху Хван, не отрываясь от удушливых поцелуев. Его рот — горячий, мокрый и жадный. Нельзя не послушаться. Чанбин тянет майку выше, разлучает их губы растянутой горловиной — Хёнджин в перерывах фыркает, выпрямляется, позволяя стащить с себя одежду, и снова на ощупь лезет целоваться, стоит только футболке почти бесшумно упасть где-то за пределами кровати.       Контакта нестерпимо мало. Нужно ещё ближе — кожа к коже. Хван водит кончиком носа по шее — Чанбин распадается на атомы от такой банальщины. Чувствует себя поплывшей девчонкой с нетривиальными эрогенными зонами, но, когда чужое глубокое дыхание палит до мурашек шею, сдержаться почти нереально. Он шумно стонет и зарабатывает короткий смешок в ключичную впадину. Хёнджин наверняка самодовольно улыбается прежде, чем пройтись языком вдоль не застёгнутого ворота поло. Отстраняется почти моментально, потому что Со едва ли не подкидывает над матрасом от такой его фривольности.       — Ты не против?       Чанбин был бы не против, даже если бы Хван на нём всё это шмотьё сжёг. И уж тем более он не против, когда Хёнджин избавляет его от футболки и вжимается голой грудью, пригвождая собой к кровати.       Да, так определённо в разы лучше. Чувствовать, как за сильными грудными поршневым насосом херачит сердце, разгоняя по телу вместе с кровью нарастающее желание. Руки Чанбина сжимают чужие бока, спускаются по спине, чтобы по-хозяйски умоститься чуть выше ямочек на пояснице. Притянуть ещё ближе, буквально вжать в себя и ощутить каменный стояк подавшимися вверх бёдрами.       — Хочу тебя, пиздец как!       Собственный рот живёт какой-то отдельной от мозга жизнью — Со не удерживает за зубами ни излишний мат, ни палевный скулёж. Именно так на него действует близость с Хёнджином, даже спустя годы. Каждый раз — как первый. И вся эта обстановка: в старой детской с риском быть застуканными невовремя вернувшимися родителями. Да от такого у кого угодно крышак потечёт.       Давление сверху внезапно исчезает. Хван соскакивает с кровати, будто только этих слов и ждал последние полчаса. Роется в ящиках стола суматошно, выбрасывая оттуда какие-то бумажки, кисти и провода зарядки от давно отправленных на помойку мобильников. Чанбин с любопытством наблюдает, как Хёнджин, нашедший, видимо, то, что искал, скидывает с себя спортивки.       Господь, если ты есть где-то там на небесах, дай Со Чанбину сил не отъехать от вида этих чертовски привлекательных бёдер.       Рядом с подушкой падает какой-то тюбик. Собственные штаны, ведомые нетерпеливыми руками Хвана, ползут по ляжкам под аккомпанемент из недовольного бубнежа. Останавливаются в районе колен — и этого в целом достаточно.       — А срок годности не вышел?       Чанбин находит в себе силы на ехидство, читая этикетку: детский — сука, реально детский — крем. Хёнджин предупредительно шикает, усаживаясь сверху и елозя раскрытой промежностью по животу. С этого ракурса он выглядит восхитительно настолько, что Чанбин едва ли не задыхается от восторга и ощущаемой на себе тяжести — идеально правильной.       — Не пизди, а растягивай лучше.       Ослушаться не позволяет совесть и приятная истома в звенящих от возбуждения яйцах. Со выдавливает небольшое количество белого нечто, растирает между пальцами — Хван завороженно наблюдает, контролирует процесс. Приподнимается, сдвигается выше по корпусу — капли смазки с его головки оставляют влажные следы на коже, и Чанбин почти скулит от того, насколько это охуенно. Позволяет завести руку за спину и выжидающе замирает.       Стоит только толкнуться кончиками в тугое кольцо, Хёнджина изламывает. Его руки до боли давят в плечи, ногти царапают кожу. Хван закусывает губу и зажмуривается, когда Со оглаживает круговыми движениями мелкие складочки, проталкиваясь глубже. Наверное, нужно помедленнее, но выдержки хватает только на то, чтобы не слететь окончательно с катушек от горячей узости и не засадить по самые костяшки.       Собственный пульс учащается, когда первые фаланги указательного и среднего оказываются внутри. Уши начинают полыхать, горит почти всё тело от того, как Хёнджин покачивается на нём, позволяя входить глубже. Как лижет губы в попытках расслабиться, при том крепче сжимая ладонями трапециевидные.       Блять, это самое настоящее испытание на прочность. И не для задницы Хвана, а для нервной системы Со. Когда шелковистые стенки плотно сжимают пальцы, а Хёнджин издаёт нечленораздельное мычание, Чанбин готов завыть от нефантомной боли, которой пульсирует собственный член.       За грудной клеткой полыхает. Со уже почти обуглившийся, а Хван лишь подстёгивает, заставляя активнее работать рукой. Он приподнимается, как будто намекая, что вот сейчас надо немного выйти. И опускается, вбирая в себя все три фаланги. В нём становится свободнее, в собственной груди — в противовес этому нет. Лёгкие полнятся кислородом, но Чанбин задыхается.       Потому что Хёнджин выпрямляется, закатывает глаза до соседней галактики и всхлипывает, когда кончики давят в простату. И губы свои блядские кусает так, что Со готов прямо под ним разложиться на составляющие от подобной картины. И уже тянется к члену…       — Не так быстро, детка…       Чанбин вынимает пальцы, награждаемый за это полным искренней — в кои-то веки — обиды протяжным вздохом. Хёнджин, запыхавшийся, с розовеющими от наслаждения щеками — прекрасен. Настолько прекрасен, что Со торопливо размазывает остатки крема по члену, судорожно выдавливает ещё немного из тюбика, мажет по влажной промежности и, дождавшись, пока Хван немного сместится, вновь пачкая его живот прозрачными каплями, подставляется к растянутому входу.       — Хочу побыстрее. И пожёстче.       Выпаливает Хёнджин, тут же тычется носом в зашеек, целует бегло куда-то в щёку и подаётся бёдрами назад.       Сука, как же в нём туго. Под веками искрит от ощущений — Чанбин толкается, входя только головкой, и замирает. Пальцы ног скрючивает, тонкие волоски по телу — вздыбливает. Хван на нём рвано дышит, но продолжает опускаться на член, обволакивая своей узостью. Ещё немного и Со оторвёт к хуям ноги от накатывающего экстаза. Но Хёнджину будто бы мало: он не даёт Чанбину передышки, а себе — времени привыкнуть. Он начинает двигаться, скользя по стволу.       И если бог действительно существует, то прямо сейчас он должен отвернуться.       Потому что от одного только представления, как его член погружается в это горячее нутро, у Со перемыкает проводка и «искрит» уже нихера не фигурально. Его буквально потряхивает, когда Хван опускается до звучного шлепка яиц по лобку и тут же поднимается, растрахивая сам себя членом Чанбина. И скулит при этом протяжно, жалобно. С надрывом в голосе.       Ладони Хёнджина шарят по грудине, цепляют ногтями кожу, впиваются, оставляя белеющие полосы царапин. Со ответно сжимает пальцами крепкую задницу, разводя в стороны — помогает Хвану трахать себя. Потому что иначе этот процесс и не назовёшь. От подобного осознания вштыривает до сведённых судорогой мышц. Чанбин вглядывается в любимое лицо — по нему блуждает отстранённость, разрезаемая ошалелой улыбкой.       Хёнджину не просто хорошо. Ему — заебись.       И если так, то Чанбин готов быть для него лучшим фаллоимитатором, розовым дилдаком в блядушных блёстках — лишь бы его мальчик как сейчас сжимался на нём и выстанывал его имя.       — Бинни…. Бля-я-ять… Бинни! Ах…       Угловатые коленки давят в бока, растраханная дырка Хвана сдавливает член изнутри. Он подскакивает и снова опускается со смачными шлёпающими звуками. Его изящные пальцы стискивают соски — Чанбина пробирает до костей. Внизу живота уже полыхают языки пламени, по телу стелется бархатистое тепло. Но Хёнджин не жалеет его — он ускоряется, закидывает назад голову, давая полюбоваться тем, как вскидывается к подбородку кадык под бледной кожей при каждом его надломленном стоне.       Правая рука Хвана сжимает член, надрачивая так развратно и откровенно, что Со боится моргнуть лишний раз, впитывая в себя эту картинку. Чтобы сохранить в какую-то отдельную папку памяти — особое порно — как этот чертовски горячий малыш объезжает его член, размашисто дрочит и по-девчачьи всхлипывает, когда головка задевает простату.       Матрас под ними двумя скрипит своими старыми пружинами. Скулёж Хёнджина почти стихает, становится прерывистым и глубоким, с придыханием. Он плотно сжимается вокруг ствола, вдавливая Чанбина своими бёдрами в кровать. Рука застывает, а по животу ударяются горячие капли. Хван обрушивается сверху всем своим весом, размазывая собственную сперму между ними. И позволяет Со продлить его оргазм несколькими глубокими толчками, чтобы следом несдержанно кончить прямо внутрь.       Ухо царапает скрипящее Блять, как же охуенно, зай. Гравийка на подъездной дорожке шуршит под автомобильными шинами. Звук заглушаемого мотора возвращает в реальность. Чанбин приглаживает взмокшие волосы и неподобающе ситуации спокойным ровным голосом констатирует:       — Детка, кажется, твои родители уже вернулись.

***

      Лежащие бок о бок на прикроватной тумбочке телефоны одновременно пиликают входящими уведомлениями. Ещё раз. И ещё. И так по кругу раз семнадцать. Кристофер клацает кнопкой пульта — ставит фильм на паузу. Сонный Чонин что-то кряхтит в правую подмышку, морщит нос и выдыхает до пробирающей щекотки.       Чан тянется за девайсом, мысленно проклиная того — знает он кого, ага — кто позволил себе потревожить их семейную идиллию. Экран блокировки показывает двадцать входящих сообщений. Крис открывает мессенджер. Общий чат.       — Чего там?       Бубнит Иенни, выбираясь из-под одеяла. Просыпается почти моментально, заглядывая в чужой телефон, где на весь экран развёрнуто фото…       — О! Какое красивое!!!       … фото кольца.       … фото руки Хёнджина с кольцом.       … фото Хёнджина в кольце с куском праздничного торта.       … фото праздничного торта с коробкой от кольца в руках Хёнджина…       И ещё пятнадцать подобных фотографий.       Кристофер отправляет в чат стикер плачущего волчонка, переводит телефон в режим авиаперелёта и второй раз за день задаётся вопросом — какого хуя он с ними всё ещё дружит?!