Сбитый ритм

Зеницу шел домой после очередного школьного дня. Дома его ждал дедушка, который поприветствовал внучка с порога. — Ты где шлялся? Прошло уже пол часа с окончанием уроков, а ты только вернулся! Не то, чтобы мы жили далеко и путь занимал у тебя много времени… Зеницу просто молчал. А что ему говорить? Не говорить же правду… — Он дома? — промолвил Агацума, тихо и без эмоционально. Его глаза потухли, не то, что в школе. — Ну прекрати это ребячество! У "него" есть имя! — начал уже злиться деда. — Он дома? — повторил парниша, на что дедушка промолчал. Бесполезно… что же находит на этих детишек, когда они с ранних лет приручают в своем сердце ненависть. Эти обиды, злость… — Да, — со вздохом сказал дедушка, — в своей комнате. Зеницу лишь кивнул и обулся, надел теплые меховые тапки. Он пошел в свою комнату. Дедушка лишь вздохнул и покачал головой, думая что-то про себя. Этот дедушка – Джигоро Куваджима. Много лет назад он работал учителем в академии «Сэйрин». Был одним из лучших, но ушел на пенсию, ведь состарился. Но пенсия у него была хорошая. Хватало на жизнь. На жизнь одного человека. Но он жил не один… когда Джигоро еще работал в академии, он забрал двух сирот. Одним из них был и Зеницу. Да, они не кровные родственники. Родители Агацумы бросили того еще в малом возрасте, ведь не были в состоянии обеспечить ему хорошую жизнь. Они предпочли сбежать, выбрали легкий путь, не захотели брать на себя ответственность. Но история маленького и беззащитного Зеницу тронуло сердце строго препода и тот взял мальчишку к себе, заполнив пустоту в сердце. У Куваджимы не было детей, но он и не подозревал, что быть опекуном – это не только обязанности и надежность, но и любовь… невинный и наивный Зеницу смог заменить дедуле (так он его называл) настоящего внука. Зеницу закрыл за собой дверь и кинул рюкзак на пол, рядом с письменным столом. Он лег спиной на кровать и смотрел в потолок. Больше всего он ненавидел приходить домой. Пусть даже в школе было сложно, из за уроков могла разболеться голова, но он мог бы пробыть там весь день, лишь бы не приходить домой. Но нельзя бросать дедушку. Он и так много сделал для него неблагодарного… Он наверняка еле на ногах стоит, как же бросить беднягу. Зеницу через силу встал с кровати и сел за письменный стол. Нужно было заняться домашкой. Он не любил делать уроки, но нужно было. Если он не преуспеет в учебе, то его, вероятнее всего, исключат. Он и так с трудом поступил в академию. Готовился к экзаменам, дедуля направлял его, а он все равно накопил мало баллов. Лишь ради того, что он внук уважаемого Куваджимы, его как-то приняли. А вот остаться на плаву было сложно. Зеницу был способным мальчиком, но был ленив. Уроки были скучными для него, но он делал все через себя. Лишь бы не разочаровать деду… А вот его сводный брат с легкостью поступил вместе с ним, набрав почти самый высокий балл. Он сильно доставал Агацуму дома, издевался, оскорблял… Еще с самого детства. Но с поступлением в академию, они стали видеться реже. Слава небесам, брат был из другого корпуса. Зеницу сидел, сутулясь за письменным столом, освещённым тусклой настольной лампой. Свет от неё резал глаза, но выключать он её не стал – будто тёплое жёлтое пятно на белой странице помогало хоть немного отвлечься от мыслей, которые грызли изнутри. Перед ним лежала стопка книг, тетрадей и распечаток, но глаза всё равно скользили по строчкам, не в силах сосредоточиться. Слова теряли смысл, формулы казались чужим языком. Он читал глазами, а не умом. Агацума механически водил ручкой по бумаге, стараясь не думать… но мысли сами его находили. "Я ничтожен… Пустое место" — промелькнуло в голове. Седой, с добрыми глазами и изношенной старой курткой – его дедушка, даже если некровный, но точно родной. Самый родненький в жизни Зеницу. Если бы не он… Парень сжал челюсти. "А Кайгаку поступил сам. Почти максимум баллов. Конечно, кого ещё должны были взять? Он идеальный ученик." Пальцы Зеницу на мгновение вцепились в край стола. Сводный брат – умный, самоуверенный, жесткий. Он никогда не упускал шанса напомнить ему, кто из них здесь «по-настоящему достоин». «Глупый», «жалкий», «паразит» – эти слова будто были прописаны на внутренней стороне черепа, слишком часто повторяемые, чтобы забыться. Агацума не считал себя глупым. Просто… он не видел смысла. Учёба давалась ему, но всё внутри сопротивлялось: зачем? для чего? Единственное, что держало – дедушка. Старик, который сам себе отказывал в новых ботинках, ел меньше, чем нужно, чтобы у них с братом всё было. Который однажды выбрал усыновить двоих сирот. Не одного, а двоих. И Зеницу знал: это было ошибкой. "Если бы он выбрал только его… у него была бы лёгкая жизнь. Один внук, гений, меньше расходов, меньше проблем… без такого, как я." В груди всё болезненно сжалось. Он вздохнул и опустил голову на руку, уставившись в страницу, на которой чернила начали расплываться — он случайно капнул слезой. А может, и не случайно. Он никогда не показывал дедушке, как больно ему бывает. Никогда не жаловался. На самом деле Зеницу просто не хотел его разочаровать. Он был добрым. Может, даже слишком. Он бывал весёлым в компании, мог пошутить, подбодрить, помочь. Но внутри — пусто. Каждый день — как попытка доказать, что он не ошибка. Часы тикали. Вечер подходил к концу. Он продолжал сидеть перед учебниками, делая вид, что всё нормально.

***

Кажется эти стены сейчас раздавят кареглазого. Стало душно, и открытое окно не помогало. Агацума хотел выйти наружу. Хотел выйти наружу, как будто воздух там – чище, легче, свободней. Как будто бы несколько шагов прочь от этих стен могли хоть немного распутать тугую петлю, стягивавшую горло изнутри. Он встал со стула, тихо, будто боялся потревожить стены, которые уже и так давили со всех сторон. Оставив учебники открытыми, прошёл в коридор. Там было тише. Свободней. Он наклонился, чтобы натянуть кроссовки, не торопясь, словно растягивая момент, когда сможет выйти наружу, вдохнуть ночной воздух и хоть немного прийти в себя. Шнурки ещё болтались, когда за спиной раздался знакомый голос: — Зеницу, сынок… поешь хоть немного. Я суп подогрел. Он обернулся – в дверном проёме стоял дедушка. В руке – полотенце, будто он только что убирал на кухне. Зеницу отвёл взгляд, чуть дёрнул плечом: — Не хочу. Потом, — он сказал это спокойно, но внутри сжалось. — Ты опять весь день за книгами… — осторожно заметил дедушка. — Не позднее время для прогулок? Зеницу кивнул, не оборачиваясь. Тянул время. Ждал, когда тот уйдёт. — Я просто пройдусь, — сказал он, наконец. — Ненадолго. Дедушка не стал спорить. Только кивнул. — Не замерзни, на улице ветер прохладный. Зеницу вышел и сделал несколько шагов от дома. На улице было свежо. Зеницу шёл медленно, опустив взгляд. Его шаги почти не звучали, как будто он старался не тревожить даже тротуар под собой. Глаза невольно скользнули вниз – на кроссовки. Потертые, затоптанные, с замятыми боками и грязью, въевшейся в швы. Цвет уже не угадывался. Разводы от чужих подошв, как будто по ним не раз ступали. Будто кто-то вставал прямо на них, не замечая, что под ногами человек, а не пол. Эти следы не стирались. Они въелись в ткань, как память. Неаккуратные, грубые, равнодушные – не от времени, а от чужого отношения. Не оставленные случайно – оставленные без раздумий. И в этих следах было что-то большее, чем просто грязь. Что-то, что нельзя было выстирать. Словно сама обувь несла в себе знак: того, кто носит её, можно легко придавить, не заметить, пройтись по нему и идти дальше, не оборачиваясь. Обувь многое говорит о человеке. Не только его вид, цвет, бренд, но и ухоженность. Есть люди, которые не могут носить ничего другого, кроме чистого бренда. Некоторые носят подделки этих брендов, боясь, что все другое на них будет смотреться слишком дешево. Некоторым плевать, что надевать. Главное, чтобы было удобно. А у некоторых они грязные, потрепанные. Иногда это говорит о неухоженности человека. Но у Агацумы это не грязь, а просто вечное напоминание о том, что он навсегда останется никем. Просто ноль. Просто ничто. И его могут даже не заметить и пройтись прямо по нему. Кареглазый остановился и опустился на край лавки. Его ноги стояли чуть врозь, как у уставшего человека, который не хочет никуда идти. Под подошвами поскрипывал песок. А на самих кроссовках — чужие следы. И никто, кажется, никогда не спросит, чьи они. И почему их так много. Он сидел на скамейке, тихо, почти незаметно. Ноги в поношенных кроссовках были чуть расставлены, словно ему было трудно держать себя в ровном положении. Город за спиной жил своей жизнью – равнодушно и мимоходом. Мимо прошла парочка – девушка с каштановыми локонами и парень в серой толстовке. Они о чём-то весело говорили, девушка засмеялась, прижавшись к его плечу. Зеницу мельком взглянул на них – и как будто бы на секунду выдохнул тише. Что-то кольнуло под рёбрами. В голове всплыла картинка – не специально, а словно сама вынырнула. Незуко. Сестра Танджиро. Та самая, что всегда казалась какой-то… другой. Не такой, как те, к кому он когда-то бегал с глупыми сообщениями, бросал общения и признания, звал гулять, словно от этого зависело счастье всей его жизни. Он был влюбчивым, да. Все это знали. Даже сам Танджиро – не раз посмеивался: "Через неделю опять разлюбишь". Так и случалось. Девушки менялись, лица путались, чувства сгорали быстро, как бумага в огне. Он путал влечение с настоящей привязанностью, бежал за вниманием, за одобрением. Но всё это не оставляло следов. А Незуко была… другой. Красивая – это точно. Слишком даже, особенно когда тень скользила по её фарфоровому личику или волосы падали на щёку. Но в ней была не только красота. Она была мягкая. Скромная. Дружелюбная. Слушала, когда он говорил. Смотрела прямо, но не давила. Не пыталась понравиться – и этим нравилась ещё больше. Он не знал, что это. Не называл это любовью – хотя, будь он тем мальчишкой, каким был год назад, уже бы назвал. Он стал реалистичнее. Осторожнее. Он понимал: после академии всё может стереться. Они могут забыть друг друга. Жизнь пойдёт, как всегда, по своим путям, уводя людей в разные стороны. Но сейчас… сейчас не хотелось об этом думать. Хотелось быть беззаботнее, как тогда. Говорит глупости у друзей о любви до гроба, играя на нервах Танджиро, который и так был против близких отношений его друга и сестренки. Агацума посмотрел вниз. Те же затоптанные кроссовки. Следы чужих подошв. Чужих шагов. А потом снова поднял взгляд. Просто сидел и слушал город. Вечер всё глубже проникал в улицы. Листья на деревьях слегка трепетали, как будто что-то в них дрожало вместе с ним. Зеницу всё ещё сидел. Он снова подумал о Незуко. Такая светлая. Такая лёгкая. Казалось, в ней не было ни капли тяжести – той, что сидела у него в груди с самого детства. Она не пыталась быть особенной – она просто была. И именно поэтому так выделялась среди других. И именно поэтому он не мог отвести от неё взгляд. Но теперь мысли начали темнеть. Зеницу опустил глаза, чуть качнул ногой. Камешек на асфальте отлетел в сторону, оставив за собой тупой звук. Она никогда не выберет его. Почему бы ей выбрать такого, как он? С его неуверенностью. С его метаниями. С этой бесконечной нуждой в подтверждении, что он кому-то нужен. Зеницу поднялся с лавки. Медленно, будто отрываясь от собственных мыслей. Он не хотел идти домой, но делать было нечего – вечер давно стемнел, и город стал тише, темнее, холоднее. Он шёл знакомой дорогой, уткнув взгляд в мостовую. Воздух стал прохладнее, как будто звал торопиться, но Агацума не спешил. Он шёл, не поднимая глаз, и думал. Наверное, никто из его друзей даже не подозревал, что в нём может жить такая тишина. Такая низкая, вязкая самооценка, от которой не избавиться, как от старых следов на обуви. Наверное, никто не подумал бы, что под всеми его громкими фразами, вспышками увлечений и бесконечными шутками живёт тот, кто каждую ночь сомневается, нужен ли он вообще. Да пусть они и не знают. Зачем им это? Пусть думают, что он всё тот же – весёлый, влюбчивый, глуповатый. Беззаботный! Пусть Танджиро продолжает ворчать на его шутки про Незуко, пусть девочки продолжают смеяться над его странными признаниями, пусть учителя качают головой. Пусть всё будет, как есть. Он сам иногда хочет быть таким – по-настоящему. Не из страха, не из маски. А потому что устал быть тем, кто чувствует слишком много. Иногда ему просто хочется не быть добрым. Не быть благодарным. Не считать себя виноватым каждый раз, когда дедушка берёт самые дешёвые продукты в магазине. Когда отказывается от новой одежды. Когда тепло улыбается и говорит: "Нам всего хватает, не переживай" – а Зеницу знает, что это неправда. Иногда он хочет забыть, что кто-то поставил его рядом с этим идеальным сводным братом. Которого он и братом называть не хотел. Не потому, что ненавидел – скорее потому, что не хотел снова возвращаться в ту историю, которую давно закопал. Между ними было больше, чем просто обидные слова. Было нечто настоящее – и больное. Все эти детские обиды лишь оболочка. Верхушка айсберга. Но сейчас… сейчас всё стало проще. Слава Богу, тот теперь занят. У него друзья, учеба, почти идеальное будущее. А у блондина… Он остановился у знакомой калитки. Дом стоял в полутьме – только в одной комнате свет всё ещё горел. Наверное, дедушка читал. Или ждал. Зеницу глубоко вдохнул. В груди что-то сжалось. Он толкнул дверь. Она, как всегда, чуть скрипнула – тихо, по-домашнему. Он вернулся.