I
19 марта 2025 г., 19:24
— Неправда! Если бы не завал, я быстрее тебя добрался туда. Так что, — Фаенон довольно улыбается, останавливаясь в просторном холле одного из залов Охемы, чтобы с вызовом продолжить, — я дал тебе фору. Мы ведь оба знаем, что иначе победил бы я.
В его словах откровенное, нескрытое удовольствие и несерьезное, но присущее всем героям высокомерие.
Мидей недовольно поджимает губы, не утруждая себя взглянуть на Спасителя.
— Пустое бахвальство! Завтра пройдешь этим же путем, а я через завал. Ты проиграешь.
Злые слова должны ранить, и Мидей цедит каждое из них, отмеряя Спасителю
оскорбительный яд каплю за каплей. Только вот он, кажется, давно потерял к нему всякое чувство.
«Мы оба знаем, что» — мысли не собираются в фразу, достаточно злую и уничижительную, чтобы позволить той слететь с языка.
Глупая мелодия детской песенки, которую напевает Спаситель, раздражает ещё сильнее. Тот, кажется, пребывает в отличном расположении духа и, чуть тронув Мидея за плечо, добавляет тихое:
— Пойдем, нас уже ждут.
Последняя искра соперничества угасает перед массивными дверьми, Фаенон глупый: распаляет тлеющие угли недовольства Мидея, чтобы мгновением позже залить их водой, оставляя от ярости тонкое шипение.
***
За дверьми — скромные остатки Златиусов. Тех, кому еще предстоит жертвовать, умирать, убивать ради пророчества. Посреди вечно солнечной Охемы это место самое темное и тяжелое, и под пустым взглядом Аглаи Фаенону снова становится некомфортно: долг колет где-то под ребрами вместо сердца, а разум заменяется расчетливой машиной, которой напевать детские песенки совсем не характерно. Фаенон с прищуром смотрит на Мидея. Так комфортно ощущать его рядом, за спиной. Спаситель ясным взором смотрит на Аглаю, пока та хладнокровно плетет их будущее своими золотыми нитями. — Ядро раздора. Никадор повержен, и его ядро должно обрести сосуд. В ее голосе сплошной расчет и никакой сладости. Она говорит для всех, не обращаясь ни к кому конкретному, но Спаситель знает, что эта роль для него, и согласно кивает, стараясь не думать о том, что ему скажет Мидей. Это неправильно, это не должно быть так. Или «это не должен быть ты». Он не знает, чего боится больше и чего стоило бы бояться больше. Неуверенно ведет плечом, покидая собрание без лишних слов: ни радостный лепет Трибби, ни тихий шелест слов Кастории, ни многозначительное молчание Мидея не заставляют его остаться. Он ведь Спаситель, так? От долга не уйти, да и не стоит герою о таком думать. Едва заметная грустная улыбка разрезает маску идеального героя, когда Фаенон остается наедине.***
Время замерло. В песочных часах оказалась песчинка крупнее других, остановив ход времени. Он долго смотрит, прежде чем встать и неторопливо перевернуть часы, пытаясь отыскать виновницу среди тонны таких же. В покоях тихо: никто не тревожит его в это время, взятое взаймы у Оронис, когда Мидей может остаться наедине со своими мыслями. Те, словно голодные шакалы, этому только рады, накидываясь на него с ожесточенным рвением, желанием уничтожить. Мягкие, нагретые солнцем и теплом тела подушки прогибаются под тяжестью его тела. Вечное солнце ласково нагревает дерево постели, наполняя комнату приятным ароматом красного дерева, сплетаясь с ароматом цветущего граната где-то там, за окном. — Черт, шакал! Крепкий кулак заставляет кубок с гранатовым соком пошатнуться, облизнуть грани багряной кровью. Фаенон принял свою судьбу как должное, отправился на испытание уже…сколько дней назад? Он не знал, течение реки времени превратило все дни ожидания в сплошной день, лишая наследника Кремноса возможности действовать, быть, жить. Это нормально, переживать за близкого друга, одного из Златиусов. Это нормально, волноваться за того, кто решил стать раздором вместо тебя. Это нормально, затворничать и ждать-ждать-ждать. В кремносском языке нет слова страх. Еще в нем нет слов тосковать и бояться. И все же эти слова подошли бы лучше других. Смогли бы отразить слабости человека, что от собственного бессилия истязает себя лишь сильнее. «Он пока не вернулся. Но вернется» В Спасителе нельзя сомневаться. И все же, вспоминая его легкомысленное, даже слегка глупое лицо перед началом испытания, под ребрами неприятно ноет. Гранатовый сок щипет губы, Мидей осушает кубок до дна. Безмятежное Охемское солнце это не волнует, оно осыпает солнечными поцелуями укрытого сомнениями Мидея, пытаясь успокоить испуганное сердце. «А если не вернется?» Об этом думать запрещено, но все равно эта мысль пролазит под пологом каждый раз, разрастаясь, не оставляя и шанса сбежать от этих мыслей. Никогда еще это волнение не было таким сильным: Мидей всегда знал, что Фаенон встретит его на той стороне, выберется, дойдет до конца, гонимый желанием победы. Мысли об… этом человеке были хуже всего — настоящий корень раздора то ли у сердца, то ли у разума, но захватывающий все и сразу. Он не думал. Предпочитал избегать: уходить с пиршеств пораньше, не думать, не ждать и не питать глупой надежды. Мидей сам себе запретил: всегда знал, что времени у них не было. И, в одну из ночей, признаваясь самому себе в глупом слове «нравится», засыпал с отвращением, обещая вырвать это чувство, пока то не успело пустить корни. В памяти сохранился тот вечер, когда «оно» начало расти. Праздник в городе вечного лета, гранатовое вино и повышенный градус всеобщего веселья. — Прекрати на меня смотреть. — Почему? Отличный вечер сегодня, почему бы тебе не составить нам компанию? Фаенон слегка пьян, вина в его кубке почти не осталось, а по щекам растекается легкий румянец. — Давайте! Пора начинать! Трибби торжественно выносят металлическую чашу, не сдерживая милый, совсем детский смешок. — А вы знаете! — Трибби. — Аги, не надо. Это ведь весело, — чаша наконец занимает место на пьедестале, и Трибби отходят, довольно хлопая в ладоши. — Н-не торопитесь допивать вино! Вам надо попасть в чашу остатками вина. А еще — а еще! Если вино попадет на кого-то, вы, возможно, в них влюбитесь! Веселое гадание, правда, Аги? Нам всем иногда надо отдохнуть. Аглая медленно кивает: ей самой эта идея претит, но Трибби правы — слишком мало у них стало поводов для радости. И маленькая шалость никому не повредит. — Уверен, я попаду с первого раза! Мидей, Мидей, смотри! Светловолосая макушка исчезает и вновь появляется у чаши: примерясь, задумчиво взвешивая кубок в руке. В глазах его искрится веселье: он искренне счастлив, в нем, как и всегда, горит дух соревнования. Когда их взгляды встречаются, Мидей лишь закрывает глаза, тихо хмыкая. — Детская забава. — В Кремносе не знают, как развлекаться? Он торопливо покидает сад, не дожидаясь начала игры. Совсем не желая видеть, куда попадет вино, вылитое Фаеноном. Ведь самого Мидея волнует куда более невинная, упомянутая Трибби забавы ради часть, потревожившая чувство, скрутившееся у самого сердца крепким клубком. В ту ночь они больше не говорят: Мидей остается в покоях до самого утра, не испытывая ни малейшего желания знать, где сейчас Фаенон.***
Ход часов снова останавливается. Мидей морщится — то ли от кислого привкуса гранатового сока, то ли от собственных отвратительных мыслей. С той ночи «оно» только лишь росло. И, когда Мидею казалось, что ему наконец удалось приглушить пламя, то лишь разгоралось с новой силой. Мидей всегда твердил себе одно и то же — это бессмысленно. Глупо и безрассудно. Потерять еще и его? Или обречь его на страдания? Но в этот день он позволил себе крамольную мысль. Она жжется клеймом, манит соблазнами и обещаниями. В другие дни он умел с ней справляться. И глядя на застывшее время, не имея шансов противостоять неизвестному страху неминуемой потери, Мидей сдается, позволяя себе немного любить несбыточное будущее. Он разрешает себе, но только сегодня. Ведь если Фаенон не вернется, если не вернется.***
Когда Спаситель, наконец, возвращается, вся Охема, кажется, оживает. Сначала неловко, будто бы вспоминая, как правильно это делать. Так же оживает Мидей — отрывает свое тело от теплой постели, умывается автоматически, пока его разум блуждает в лабиринте сомнений и противоречий. «Нашел тебя» Единственные слова, что пришли в голову там, тогда. Не самое худшее, что он мог бы сказать в своем состоянии, но и не самое лучшее — чрезмерно обнаженное, искреннее, и если бы Фаенон рассмеялся ему в лицо, тот непременно бы вызвал его на поединок. «Конечно, Аглая, я спасу твоего Спасителя» Мидей не хочет думать об этом: о том, что он увидит, когда столкнется с раздором, когда ступит на поле испытания своего предназначения. Он не хочет думать о том, каким он найдет его. Будет ли Спаситель жив? Увидит ли он этот слегка наивный льдистый взгляд снова? Теперь, когда Спаситель вернулся, в Охеме все в порядке, кроме одного, выпадающего из прекрасной картины Златиусов момента. Покои Мидей покидает с полной уверенностью — он сам себя отверг. Молчаливо согласился перестать называть это чувство просто чувством, а наконец осмелиться произнести его истинное имя, прежде чем похоронить его.***
Сочный, спелый инжир тает во рту — лучшее, чем можно унять кислый привкус гранатового вина. Фаенон был не против отпраздновать свое возвращение. Пускай оно не оказалось тем возвращением героя, о котором он мечтал. Но хороших дней у них давно не было, и им стоило бы забыться. Даже если всего на один вечер или одну ночь. Вечная ночь — искуственное творение Амфореуса, разрешает скрыться от палящего солнца, касаться нагретой земли и потягивать кислое гранатовое вино под таким непривычным, украшенным звездами небом. В темноте едва заметным пламенем горят свечи — небольшие напоминания о том, что нет ничего вечного, украшают своими белыми слезами резные подсвечники, пускают тени среди зелени сада. Устроиться прямо на траве, наслаждаясь ее нагретым полотном после жаркого дня и непослушными травинками под спиной. Закрыть глаза, наконец позволяя себе просто быть. Где-то поотдаль звенит мягкий смех Кастории, а Трибби приручают химер, раздавая им мелкие поручения, Аглая задумчиво тянет вино под вдохновленный щебет Гиацинты. — Нашел тебя, — Фаенон повторяет сказанное, протягивая Мидею половинку инжира, — попробуй. Это очень вкусно. Он торопливо облизывает липкие от сока пальцы, с любопытством наблюдая за Мидеем. Тот хмурится, молчит, и откладывает половинку инжира обратно в чашу. — Эй! Не будь таким грубым. Ты думаешь, я дал тебе гнилой фрукт? Фаенон смеется, снова делая глоток вина: Мидей странный сегодня. Страннее, чем бывает обычно. — Давай, съешь его, и выпей вина. Ну же! — пожалуйста, дай мне забыть на сегодня о всем, что случилось. — Не буду. — Тогда позволь мне налить тебе вина? — Нет, Спаситель. Я могу это сделать сам, — привычная грубость в голосе, и яркий блеск недовольных глаз. — Кто-то сегодня не в духе, да? Гранатовое вино смешивается с молоком в кубке, и Мидей делает глоток. Он не думает, откуда здесь взялось молоко. Он старательно не думает о том, как в традициях Кремноса разделить инжир значило…что-то запретное, чрезмерно близкое и эротическое между двумя людьми. Мидей приседает рядом, поднимая злополучный инжир и протягивая Фаенону. — Съешь сам. Голубизна глаз непонимающе смотрит — и Мидей с нажимом повторяет, пытаясь достучаться до остатков сознания в этой пьяной дурацкой светловолосой голове. «Он чуть не погиб, а теперь так спокойно отдыхает? Глупец» Он приоткрывает рот, придвигаясь ближе и прикрывая глаза. Несусветная глупость! Мидей резко толкает половинку инжира в рот. Не кормить же его с рук, в самом деле? И святая невинность непонимающе жует, пытаясь отыскать в Мидее хотя бы намек на то, что он сделал неправильно. Сложно будет ответить. Неправильно абсолютно все: сидеть с ним рядом под прикрытием вечной ночи, едва касаться коленом его бедра, делить инжир и отвергать, кормить с рук и быть рядом. Мидей хочет отодвинуться, и не хочет одновременно, выбирая оставаться на месте и недовольным взглядом взглядывается в теплое от вина лицо Спасителя. — Это было очень вкусно, — говорит с полным ртом, — зря ты отказался. Фаенон делает глоток: неторопливо пьет вино, наслаждаясь каждой его каплей. И Мидей запоминает каждый момент, как влажны губы, как ритмично двигается горло, и крепко держит кубок рука. Это внимание не скрывается от Фаенона. Утирая рот воротом, он говорит: — Прекрати на меня смотреть. — Почему? — срывается быстрее, чем Мидей успевает подумать, что он говорит. В ответ тот неуверенно ведет плечами, слегка улыбается, придвигаясь ближе: — Это странно. Успел соскучиться? — Пф. Еще чего. Без тебя все было лучше. Это фраза уже лишняя, отзывается напряженно дернувшемся уголком губ и виноватым снежным взглядом. — Может. Проверим. Фаенон ловко цепляет кубок, заставляя Мидея отпустить, чтобы не коснуться друг друга. — Тебе своего не хватает? Он лишь смеется в ответ, обводя пальцем кромку кубка. Ищет. И Мидей предостерегает: — Не торопись. Непонимающий взгляд в ответ, и Фаенон наконец находит искомое — тепло чужих губ, едва сохранившееся на кубке. Он делает глоток, касаясь губами там же, едва сдерживая внутреннее ликование. — Тебе не надо так делать. Он просит, умоляет или угрожает — сам не знает. Фаенон делает все вне здравого смысла, и Мидей не хочет думать о причине. Как и не хочет думать о своем нервном возбуждении, домыслами, подкидываемыми в пламя раздора. — Ха-ха, прости. Не мог сдержаться, — совсем простодушно, он возвращает кубок, пока Мидей не накрывает его пальцы, крепко сжимая. — Оставь себе. Мое вино…явно вкуснее, — он хмыкает, не торопится отпускать руку, задерживаясь непозволительно долго для человека, все для себя решившего. Чужие губы заманчиво блестят от вина, и Мидей хочет попробовать, прикоснуться к ним, пока Фаенон такой — случайно совершающий то, за что в Кремносе их бы давно считали парой, случайно пьяный и случайно такой завораживающе красивый. Мидей крепче стискивает чужие пальцы, прежде чем встать. — Хватит праздника, — выдает торопливо, старательно скрывая прилившее к лицу смущение. Это все вино. Только вино и ничего больше. Но пальцы руки предательски горят, когда он сжимает и разжимает кулак, пытаясь избавиться от чувства, прикосновения. Домой он идет долгим путем: принц Кремноса, предательски падший под собственным чувством, топит себя в вине, возвращается, шепча себе под нос сотни ругательств. Когда дверь за ним захлопывается, он наконец выдыхает, и что-то неразборчиво шепчет сквозь плотно сжатые зубы. — Так громко дверью стукнул, думал сейчас сломается, — тень отделяется от стены, и в полумраке покоев он все такой же пьяный, но самый настоящий. — Зря ты ушел, у нас мало хороших дней. В его голосе сквозит беспокойство и теплый от вина он совсем не думает, что творит. «Тебе надо уйти», «Уходи», «Оставь меня» «Скажи уже что угодно, Мидей» — Если спрошу, скажи, что этого не было. Растерянный взгляд таит в себе вопрос, но ответ остается поцелуем на губах. Слегка кислым, терпким и горячим, сминающим и терзающим губы. Мидей останавливается, шумно и часто дыша, не рискуя смотреть глаза в глаза, пока между ними тянется тонкая нить слюны, чтобы, невесело хмыкнув, снова прильнуть губами, вкушая их слегка кислый от вина и горький от вины вкус. Торопливо цепляясь за руки, то удерживая крепче, притягивая Фаенона к себе, и отталкивая того упрямо, упираясь ладонями в грудь, пока он сам не накроет их своими, сжимая напряженные ладони, успокаивающе поглаживая. Растерянный взгляд смешивается с горечью, холодной тоской и пальцы обводят ладони, соскальзывая вниз к кистям, чтобы потянуть на себя. Вынуждая стать ближе друг к другу. В полумраке комнаты им проще: Мидей не смотрит, хотя хотел бы. Фаенон делает это за него, манит к себе, касается щеки, пытаясь развернуть лицом к себе. — Я… — Помолчи, Спаситель. Ты мешаешь мне… «Ты мешаешь мне жить» Фаенон неуверенно улыбается, неосозанного давит на жалость своим потерянным, тоскливым выражением лица, и Мидею не нравится, что его принимают — так просто, не отталкивая, не протестуя, словно бы только этого и ждал. — Тут, — он не хочет говорить об этом, но должен: иначе — это капитуляция, проигрыш самому себе и несдержанное обещание. Пальцы несмело касаются спины чуть ниже лопаток Фаенона, будто бы боясь передумать, Мидей продолжает: — Меня можно убить только ударом в спину. Вот сюда. Он с силой нажимает, обозначая место еще раз, чтобы Фаенон точно запомнил. — Запомни это. Остальное забудь. Сплетающиеся в темноте пальцы рук, торопливые вопросы Фаенона и настойчивое молчание Мидея, когда Фаенон упирается спиной в ручку двери. Оставаться наедине дольше — опасно, и Мидей делает последнее усилие над собой, выталкивая Фаенона в коридор и закрывая дверь перед носом. Ничего страшного не случилось, ведь так? По крайней мере, не страшнее гнева титантов или черного течения. Фаенон замирает перед захлопнувшейся перед ним дверью. Не слышит поворота ключа в замочной скважине, и поддается внезапному порыву вернуться — он не может, и не должен уйти вот так. Позволить этой ночи не существовать. Ручка двери не поддается, пробует снова, и вновь упрямое сопротивление с другой стороны. — Ты ведь не закрыл дверь. Держишь ее сам, что ли? В этом голосе больше обиды и боли, чем дружеской насмешки. На этот вопрос никто не отвечает.***
Вода в купальнях Златиусов целебная, затягивает любые раны, Фаенон был бы благодарен, если бы она могла затянуть еще одну — совсем свежую, медленно истекающую кровью где-то там под ребрами. Но мягкое журчание воды лишь ласкает слух, успокаивает напряженное после бессоной ночи тело. Он думает, она вполне могла бы смыть память о прикосновениях, но пальцы словно отмечены этой ночью навечно, а спина предательски ноет. И целебным водам остается лишь успокаивающая ласка, не дарующая забвение. «Ничего ведь не было, правда?» Фаенон хмурится — нет, он не хочет начинать разговор так. А если… «Как ты?» Совсем просто, или… «Ты тоже не мог уснуть?» «Ты тоже горишь как и я, Мидеймос?» К 10 утра Мидей обычно оказывался в купальнях. Изредка опаздывал, изредка бывал раньше, и все же почему-то сегодня не появился. Не будь Фаенон столь подавлен, вспылил бы: он не спал всю ночь и несколько раз одергивал себя от глупого желания вернуться и все выяснить. Он подумал даже написать письмо, но не стал, опасаясь, что оно может попасть в чужие руки, да и не смог бы найти нужных слов, как и не мог подобрать их сейчас. Сотни вариаций так и крутятся на языке, но ни одна из них не кажется достаточной, чтобы быть произнесенной. Если он нарушит обещание, если не забудет, как поступит Мидей? Когда часы отмечают 11 утра, Фаенон покидает купальни: последние дни все только усложнили. Герой, не сумевший заполучить ядро раздора, останавливается посреди длинного коридора под тяжестью бремени. Его сомнения сплетаются с завистью, беспокойством и недосказанностью, цедят жажду мести и признания, открывая те черные, постыдные стороны души, куда Фаенон предпочитал не заглядывать. «Ты мешаешь мне» «Да уж, как верно. И ты мне» Фаенон не улыбается собственным мыслям, Мидей все верно сказал о нем, о них двоих. — Мы ведь оба знаем, что это нас погубит. Он дает себе еще минуту, всего минуту, чтобы подумать о том касании спины. Видят титаны, он многое бы отдал, чтобы почувствовать руки Мидея там же или хотя бы немного ниже. Но вместо греющего сердце воспоминания, он овладел страшной тайной. Фаенон и рукой бы боялся прикоснуться к Мидею там, не говоря уже о стали клинка. Когда причудливый узор луны и солнца перед ним начинает вращаться, минута, отведенная себе на все личное и недостижимое, истекает. В зал входит уже Спаситель, готовый служить, защищать и спасать. Но даже он готов спасать одних чуть больше, чем других, и это ломает образ идеального героя. Неидеальный Спаситель слушает — и ощущает, как надлом становится больше и больше с каждым новым словом. Значит, Мидей ушел, решил завершить начатое и, видимо, лишить Спасителя всего — славы героя, покоя сердца и своего присутствия. Он хочет закричать: «Но это несправедливо! Ты берешь меня за горло и бросаешь вниз, чтобы поднять и подарить свой поцелуй, чтобы снова меня уничтожить. Ты мешаешь мне быть мной.» Ведомый тревогой, он сам не замечает, как оказывается среди стройных рядов стеллажей — глиняные плиты, развязанные ленты свитков или плотно стянутые, скрывающие свои тайны за плотными завязками и слоями пыли. История Амфореуса, как и Охемы, известна всем, ее трагичности могут позавидовать самые смелые сказители, собирающие пробирающие до слез истории. Смогли бы они найти слушателей для его небольшой истории? И хотел бы Амфореус знать о том, что творилось в душе Спасителя, пока черное течение не смыло их всех? Глиняные плиты горячие под лучами солнца. Фаенон обводит написанное пальцем, ощущая приятную шероховатость. В ней часть истории — чья-то боль, счастье, страдание и надежда, выбитая на безразличном камне. Будет ли его история такой же? Что о нем скажут? Любил, сражался, погиб героем. Или первое не напишут даже? Ведь никто не узнает. Красная лента раскрытого свитка ярким пятном выбивается в тишине библиотеки. Первое слово «Кремнос» выведено вычурно, будто бы кровью, и Фаенон уносит его с собой, намереваясь потратить пару часов за чтением увлекательных сражений героев Кремноса. Но после пафосного вступления речь идет совсем не о героях. Точнее, нет никаких битв, стратегий и тактик, тренировок, только лишь повествование о быте Кремноса, обычаях и привычках. Скрываясь в тенистой беседке парка, Фаенон читает дальше, находя забавным, как просто и сурово они жили, и так нелепо друг за другом ухаживали. В Охеме такого бы точно не поняли, поэтому кремносцы изредка сходились с кем-то извне. Например, Фаенон внимательно вчитывается в список традиционных кремносских ухаживаний: 1. Надеть чужой плащ — накинуть на кого-то плащ означало защиту и привязанность. 2. Поднести цветущий гранат — Гранат был символом любви и плодородия, если кремносец преподносит цветущий гранат, это могло означать желание долгих и крепких отношений. 3. Отпить из одной чаши — Пить с кем-то из одной чаши считается знаком крайнего доверия. 4. Разделить инжир — В культуре Кремноса инжир считался эротическим символом. 5. Поделиться инжиром — намек на желание более близких отношений. Фаенон опасливо косится на свиток — и перечитывает, ощущая, как его запоздало догоняет смущение, заливая бледные щеки. Разве он не? Сначала он смеется, немного нервно, будто бы не до конца веря написанному. Должно быть, кто-то решил сыграть злую шутку, оставив для него этот свиток намеренно. Иначе нет никакого объяснения тому, что все эти жесты Фаенон сам не раз проявлял, и никогда не предполагал о наличии их двойного, скрытого смысла, известного лишь Мидею. Смех блекнет, теряет свои высокие нервные ноты, превращаясь в угрюмые всхлипывания. Он прячет лицо в руках, ощущая себя самым глупым человеком на свете и, кажется, наконец все понимая. От этого чувства не становится легче, Фаенону все так же больно. Мидей отверг его, приняв его ухаживания лишь на момент, чтобы не мучился, из жалости к поверженному, не сумевшему сдержать чувства, проигравшему другу. Сам того не понимая, Фаенон признавался в любви каждым своим действием, пускай сам давно оставил надежду быть кем-то большим, чем соперником, товарищем, соратником. В кремносском языке нет слова «страх», зато в нем есть целый набор неявных способов заявить о своих чувствах. Свиток остается брошенным на каменной скамье, обнажая полный список ухаживаний, до которых Фаенон не дочитал: 5. Подраться ради уважения — В Кремносе не принято признаваться в чувствах словесно, молодые люди могли выражать интерес через физическое соперничество — драку, борьбу или поединок. 6. Преподнести сломанное оружие — Такой подарок мог означать «Я преклоняюсь перед тобой» 7. Поднести черный хлеб вместо белого — Преподнести кому-то кусок чёрного хлеба — это своего рода признание в любви в Кремносе: «Я хочу, чтобы ты был частью моей жизни, даже если она суровая». 8. Пригласить на тренировку — Могло трактоваться как «Я хочу быть рядом с тобой в боли» 9. Публичное презрение как знак привязанности — иногда лучший способ показать симпатию был через насмешку, строгие слова или даже демонстративное игнорирование (но с вниманием к деталям). Если кремноссец регулярно замечал кого-то и поддразнивал, скорее всего, он выражал свою симпатию в характерной манере.***
Нахлынувший стыд и беспомощность остаются мокрыми солеными полосами на лице, и Спаситель рассеяно касается мокрой щеки. Открыться так глупо, так очевидно, когда брошено столько усилий на сохранение вынужденной тайны. Мидей давно уже все понял, и поэтому просил забыть. Утешительный приз, награда из жалости, трофей за участие в битве за сердце, что ему никогда не достанется. Нетронутый лист бумаги теперь кажется глупостью, насмешкой и издевательством над собой. Всю ночь он пытался найти слова, беспокойно ворочаясь в постели, возвращаясь за стол каждый раз, когда находил верные, но не смелость их изложить. Боялся упустить давно забытое чувство надежды, что ожило лишь на ночь, чтобы с новым утром разбиться о жестокую кремносскую правду. В этом соревновании он не вышел победителем — и переиграть не получится. Остается лишь нести это с гордостью, признанием уязвимости. Эту ночь Фаенон проведет спокойно, уснет сразу после того, как поклянется себе забыть, как Мидей и просил его. У Спасителя есть дело поважнее терзаний сердца.***
Металл приятно холодит руку. Кольцо, еще не так давно покоившееся на дне реки, теперь согревалось в руках Фаенона. Он давно задумал это: найти кольцо Горго, матери Мидея. Тогда это казалось важным и, в порыве юношеской влюбленности, он не придумал ничего лучше, как найти кольцо и вручить его Мидею вместе с своим сердцем. Получите, пожалуйста, и пользуйтесь по своему усмотрению. Теперь кольцо это жгло руку, неприятно напоминая о том несбыточном желании и легком проблеске надежды, удушенным осознанием ироничный правды из свитка. Нет, Мидей не испытывал того же в ответ. Он видел, понимал и осознанно оттолкнул, обыграв обманувшегося Фаенона. Фаенон уже решил, как поступит. Кольцо останется Хартониусу, а он сам предпочтет быть вычеркнутым из этой истории. Блеклый металл кольца блестит в рассветных лучах солнца, последних раз в его руках. «Кто больше любит, тот и проиграл, да?» Больше Фаенон проигрывать не намерен.***
Звон стали оглушающе режет по ушам — кривой клинок проходит вдоль, сила удара черного мечника отдается тяжестью в руках и болью в плече. Фаенон уже сражался с ним, и готов сразиться снова, сейчас, особенно когда эта тварь так и целится в слабое место Мидея. Откуда «он» знает? Их вгляды встречаются лишь на момент — удивленное золото и снежная уставшая нежность. Губы — измученным изломом улыбки. Он обещал себе забыть все, но помнить про слабое место. И защищать, даже если это проявление любви может быть поражением. Разговор совсем не клеится после. Мидей вернулся живым, со всеми почестями героя, но почему-то у этой радости легкий флер горечи и сомнений, словно шагнув вперед, он безусловно оставлял что-то важное позади. Это важное терялось в недосказанности фраз, незаметных взглядах и ненавязчивым, отрицаемым каждым беспокойством за другого. Теперь это беспокойство тянулось за каждым из них, высасывая жизнь похуже болезни и сводя с ума не меньше черного течения. Златиусы бы оскорбились такому сравнению, только эти двое знали, насколько оно близко к правде. И, когда они оба не приходят на праздник в честь Мидея, их взаимная болезнь ведет одним и тем же путем. Во дворе все так же цветет гранат: для Мидея прошла целая жизнь, вечность в объятиях раздора заставляет задуматься о многих вещах. Он совсем не замечает, как снова песчинка застревает в часах, заставляет время застыть. Увитое болью тело не слушается, не хочет жить, Мидей заставляет себя подняться и переложить песочные часы боком, не желая больше наблюдать за течением времени и тем, как маленькая песчинка способна его себе подчинить. Такая же маленькая песчинка неторопливо гуляет по саду вдали от праздника. Он знает, вино все сделает хуже. Он помнит, что его попросили сходить к Мидею, узнать, появится ли он. Он понимает, что нет ни одной серьезной причины, почему он не мог бы этого сделать. Не говорить же Аглае, что он лучше под землю провалится, чем останется с Мидеем один на один, а находиться в его покоях не планирует ближайшие отведенные ему года. Фаенон невесело хмыкает своим мыслям. Спаситель не должен бояться чего-то такого. Ручка двери, за которую недавно так отчаянно цеплялся, теперь лишь служит напоминанием собственной глупости и отчаянного желания. В этот раз он стучит, несколько раз, и только после, придав лицу самое безразлично-серьезное выражение, открывает дверь. — Меня просили проверить, спустишься ли ты. Они все собрались в твою честь. Намеренно отстраненно, насколько Фаенон может себе позволить, но под ребрами предательски колет, когда закатное солнце глаз смотрит на него. — Ты только за этим пришел? — Да, — Фаенон неопределенно ведет плечами, ему совсем не нравится этот разговор, и дверь он держит открытой, чтобы поскорее закончить и уйти. — Надо поговорить. — Если ты о том, как я закрыл твою спину, не надо. Любой бы так сделал на моем месте, — язык не поворачивается себя похвалить или напроситься на благодарность. Мидей хмыкает, едва заметно улыбаясь. Наконец он встает, подходя ближе, а Фаенон делает шаг назад. Этому не скрыться от внимательных глаз, и принц удивленно ведет бровью. — Боишься? Я поглотил, уничтожил его. Он этого заслуживал. — А чего заслужил я? Беззубая угроза тому, кто знал слабое место, и все равно ударил побольнее. В этом взгляде нет былой легкомысленности и шутки; он не сияет нежностью, а давит острым льдом разочарования. От Мидея не скрыться и дистанции, которую Спаситель намеренно держит. Боль, растекающаяся лавой по телу после боя, меркнет под простой, но неприятной догадкой. Принц снова делает шаг вперед, и Спаситель упрямо отступает назад. — Заслужил не стоять на пороге, когда с тобой говорят. Еще шаг, и ты окажешься за дверью. Мне научить тебя манерам? В грубости не скрыть нарыв волнения. Мидей не ждёт, разрывая расстояние между ними и, грубо хватая Фаенона за плечо, затаскивает его в свои покои, захлопнув несчастную дверь. Самое страшное — он не сопротивляется. Нет в нем протеста, ни слова, ни взгляда. «Куда ты дел его? Куда спрятал от меня?» В взгляде заката по буквам можно прочитать «я волнуюсь за тебя», и Фаенон кривит губы, избегая встречного взгляда, боясь, что по нему можно прочитать «я люблю тебя, и мне больно». — Меня просили проверить, спустишься ли ты. Они все собрались в твою честь. Механического повторения достаточно, чтобы вывести Мидея из себя. Не поцелуй, скорее укус болезненно расцветает на губах, Фаенон просит остановиться без слов, жестами, упираясь руками в грудь и торопливо шагая к двери, пока Мидей не перехватывает его, не позволяя уйти. До постели целая вечность, и Фаенон никогда не думал, что окажется там так быстро, как сейчас, рассматривая снизу вверх искаженное бессильной яростью лицо принца и россыпь алеющих к концам волос цвета заката. Красиво. Как и красиво свисает золотое колье, потяни — и Мидей окажется слишком близко, от этого легкого, слегка наивного желания дергается рука. — Да, наверное, у меня совсем нет манер. Будто бы это он сейчас протащил Мидея от двери к кровати, параллельно лишая возможность нормально дышать, а не наоборот. И теперь нерешительно замер. «Если поцелует меня еще раз, он проиграл, не я» Думает Фаенон, прежде чем совершить попытку подняться, грубо остановленную рукой на плече, что с нажимом опускает обратно вниз. Он хочет добавить что-то еще, и только безуспешно дергается под рукой, и морщится от боли. Следующий раз Мидей прикусывает у челюсти — дарит ровные полумесяцы зубов на бледной коже вместе с вспыхнувшим возбуждением. Сбитое дыхание оседает на губах, когда Фаенон упрямо сжимает губы, отворачивается. — Сопротивляешься, — довольно выдыхает Мидей, ослабляя хватку на плече, и крепко сжимает горло, вынуждая Фаенона открыть рот и отпуская в этот же момент, утягивая в долгий поцелуй. Рука, так уверенно сжимавшая горло секунду назад, беспорядочно скользит по одежде, цепляет завязки, пытаясь проникнуть к самой коже, ощутить ее горячую и лихорадочный бег крови под ней. Раздор оставил ему мало времени: слишком мало, чтобы быть вместе, и в то же время слишком много, чтобы не искуситься простым желанием «быть», пока время расставания еще не настало. Он уже позволил себе оступиться тогда, в ту ночь, и теперь расплачивался холодностью Спасителя за это, не мог позволить себе уйти так, не рискнув донести через действия то, к чему никак не мог подобрать верных слов. Весна — лед в голубых озерах глаз трескается, тает под натиском, и Мидей внутреннее ликует, когда Фаенон тянет его на себя за колье, впервые с той ночи отвечая на поцелуй. Тот смазанный, слегка торопливый, но настолько искренний, насколько они могут себе позволить. На губах оседает чужая улыбка, когда принц наконец цепляет нужные развязки, стягивая с Фаенона лишние верхние одежды, отправляя оба плаща на пол. В лучах закатного солнца он особенно красив, слегка смущенный, зацелованный и наполовину раздетый, Мидею не терпится прикоснуться к нему по-настоящему. Мягкая дорожка поцелуев от самого солнца на шее к впалому животу, вплоть до границ брюк, пока Фаенон не вскрикнет протестующе, а Мидей одарит его недовольным взглядом. Он хочет сказать что-то еще, но это, кажется, разрушит то эфемерное ощущение, эту реальность, что может существовать только в взаимной недосказанности. Бледная рука Спасителя отводит золотые пряди в сторону, они мешают видеть, как Мидей утыкается в пах, едва ощутимо прикусывая налитый возбуждением член, рассылая по телу сладкие волны удовольствия. Он хочет вот так, отчаянно цепляется тупыми ногтями в плечи принца, когда тот стягивает брюки с бельем, чтобы вобрать его горячим ртом. Ему надо предательски мало — и теплое нутро, принимающее его, заставляет податься бедрами навстречу, вцепиться в золотые пряди, но Мидей предостерегающе смотрит и выпускает член из рта, чтобы прикусить кожу на внутренней стороне бедра. И Фаенон отступает, но Мидей не может оторвать взгляда от этого нечеловечески красивого лица и стыдливого румянца от шеи к плечам. Хмыкая, он снова берет в рот требовательно истекающий влагой член, лаская чувствительную головку языком. Когда он спускается ниже, Фаенон напрягается, глядя на принца с легким испугом. Тот широко ласкает языком там, вылизывает и обводит кончиком языка напряжённо сжатые мышцы. Фаенон рефлекторно сводит ноги, за что получает очередную порцию укоризненного взгляда, когда Мидей с силой нажимает на бедра, заставляя развести ноги. — Мне придется научить тебя манерам. Это все. Сказать большее — ступить на опасную дорогу, в конце которой придется говорить о чувствах. Это лишнее, это не для них, как и не для них двоих получить что-то большее, чем просто ночь вместе. Мидей не позволяет Фаенону ласкать себя в ответ: в этом акте любви кроется что-то большее — акт самоистязания, запрещающий «быть любимым». Руки принца крепко удерживают Фаенона на месте, после краткого, сиплого «Перевернись» и соскользнувших вниз брюк с тяжелым поясом. Медленные поцелуи оседают на спине вместе с россыпью закатных лучей солнца, когда Мидей медленно касается членом влажного места, где еще пару секунд назад настойчиво ласкал языком, пытаясь унять взаимное желание сделать все слишком быстро. Он помогает себе пальцами, растягивая, про себя умоляя Фаенона расслабиться, и утыкается в затылок, вдыхая приятный аромат его волос, и не может сдержать стона, когда тот подается назад, позволяя головке уткнуться в горячее нутро. «Ты делаешь это специально?» Мидей молчит, в напряжении прикусывая губу, проскальзывая внутрь — осторожно, не позволяя себе все сразу. Он и так получил больше, чем рассчитывал от этой жизни, встретив его. Теперь же он, такой измученный лаской и нетерпением, стал его, даже если всего на раз. — Ты…черт! Фаенон никогда не думал, что ему будет так хорошо, и напряжение сходит на нет, стоит только принцу толкнуться глубже, проезжаясь головкой по особенно чувствительному месту. С губ срывается стон, и шелковая подушка гранатового цвета служит лучшим образом, чтобы заглушить их снова и снова, пока Мидей не откинет ее прочь, не позволяя Фаенону скрывать свои стоны. «Я хочу тебя слышать» «Но не могу видеть» — добавляет растекающееся золотом в груди чувство вины. С каждым новым разом всполохи удовольствия отодвигают границы невозможного, и принц рассеяно ласкает тело своего спасителя, крепко сжимает ягодицы и чуть разводит, чтобы увидеть себя в нем. Дважды это получается сделать, удержавшись на краю и вовремя отступив, чтобы не кончить раньше времени. Но когда Фаенон оборачивается, смотрит так внимательно и смущенно вводит его в себя, принц не может сдержаться, оставляя полный наслаждения стон в укусе плеча, наваливаясь сверху, сгорая от наплыва чувств и жара их тел. Молча. Они лежат так недолго, ощущая, как замедляется стук сердец и тяжелеет молчание между ними. Мидей встает первым, наступает на упавшую на пол подушку, и возвращается к постели с полотенцем, стирая с спины и ягодиц Фаенона следы своей любви. Тот наблюдает лениво, будто бы сонно, пока принц не накрывает его своим плащом, только тогда переворачивается, пачкая семенем кроваво-красную ткань. — Испачкал —…Ничего. Слова даются тяжело, и Фаенон крепче заворачивается в плащ, борясь с желанием одеться и уйти, забыть, как Мидей и просил когда-то. Так проще, подняться, собрать одежду и уйти. — Куда ты? — Я… — он чувствует себя непростительно обнаженным, — пойду. «Не надо» слишком режет язык, чтобы быть сказанным, оставляя принцу только недовольный вздох и шанс притянуть к себе снова, пока эта мечта с льдистым взглядом не растворилась в закатных лучах Охемы. Его волосы все так же приятно пахнут, обнаженный, Мидей прижимается к напряженной спине Фаенона, совсем не зная, что же им делать дальше. Пальцы руки неосознанно замирают ниже лопаток, там, где всегда было его слабое место, и Мидей с грустью улыбается, рисуя невидимые узоры пальцами по спине. — Спасибо, что спас меня тогда. — Любой сделал бы это, — и все же в голосе скользит слабая нотка самодовольства. — Тогда спасибо, что это сделал ты, — Мидей взвешивает каждое слово, прежде чем сказать, и все равно это кажется ему слишком откровенным. В вечерние часы цветущий гранат пахнет особенно сильно, заполоняя своим ароматом всю комнату, и Мидей роняет тихое: — Нравится? — Да. Невысказанная просьба находит отражение в долгих объятиях, и Фаенон поворачивается, утыкаясь в шею Мидея. Волосы слегка неприятно щекотят лицо, он улыбается, замирает, прежде чем задать самый важный вопрос. — Я должен буду уйти. Говорю тебе первым. Фаенон осекается, пряча в изгибе шеи грустную улыбку: — Всегда ты все портишь. — Пожалуй, да. Но никто не смеется, и тогда Мидей просит: — Посмотри на меня. В этой просьбе скрыта сотня желаний и слов, которые так и не вышло сказать, и вряд ли выйдет. Заснеженный взгляд встречает раскаленное солнце, на этот раз не боясь, что другой прочитает в этом взгляде правду. — В кремносском языке есть слово «любовь»? — Есть. — Скажешь? — с горечью в голосе. — Скажу, — с ответной обреченностью, но Фаенон просит, а Мидей не может отказать. И слово оседает поцелуем на губах.***
Фаенон еще долго будет повторять его про себя, неосознанно касаясь губ каждый раз — в тот день, и в следующий, и в день, когда он почувствует — Мидей уходит. В тот день наконец отцветет гранат, мелкие красные лепестки осыпаются, украшая иссохшие каменные плиты неровным узором. Совсем скоро завяжутся первые плоды, и Фаенон с горечью думает: Мидей их не увидит. Охема не ощущает этого — нет в праздном городе чувства скорой утраты, нет страха, никогда больше не увидеть и не сказать то важное. Все это ощущает вместо нее Фаенон, торопливо пробирается к воротам, к долгой дороге, ведущей в Каструм Кремнос. — Ты и правда собирался вот так уйти, не сказав мне ни слова? Мидей замирает на месте — кажется, на целую вечность, пока не поворачивается к Фаенону. Да, собирался, потому что если скажет, уйти будет еще тяжелее. Он ведь предупреждал его еще тогда, той ночью, даря то, чего у них всегда было мало — время. — Да. — Хочешь еще что-то сказать? Должно быть, это твой последний шанс, — Фаенон дарит улыбку: самую беззаботную, на которую способен, когда сердце отчаянно ищет способ доказать себе, что это не так. Не конец. — Ты действительно так легкомысленен? Или же ты опять просто притворяешься? — Просто я подумал, что в таких обстоятельствах более подобающим будет принять непринужденный вид, — с нескрываемой горечью в голосе Фаенон делает шаг навстречу. — Мне не нужно читать мысли, чтобы разглядеть твое притворство. — Неужели я так плохо держусь? — неловкая усмешка и обреченно печальный взгляд, в котором можно прочитать ответ и просьбу. «Раскрой мое притворство. Не позволяй мне делать вид, что все хорошо. Что так — правильно» Ожидание повисает напряженным молчанием, прокинутым в одну сторону мостом, протянутой раскрытой рукой — той обжигающей смелостью, что доступна им двоим. — Смотри вперед. Переступи прошлое, не позволяй пустоте и горечи затмить все остальные оттенки жизни. Не забывай: за тобой целый мир, который ждет спасения. Фаенон устало прикрывает глаза, улыбаясь собственной глупости, скованным пустыми ожиданиями сердцем. — Скажи напоследок. Неужели в кремносском языке так мало слов? — он замолкает, прежде чем озвучить свой следующий вопрос, — и найдется ли в нем слово для меня? Они оба знают какое — то, что было сказано той ночью, что спасало в моментах отчаяния и произносилось беззвучно, никогда вслух. Закатное солнце взгляда читает снежное озеро как открытую книгу, и не может ответить тем же, ведь тогда уйти одному будет еще тяжелее. И все же оставить откровенность без ответа не может, бессмертное сердце не позволит, и с легкой улыбкой на губах он добавляет: — Много, но не здесь. Однако….если будет возможность, заходи в мою библиотеку в следующей жизни — посмотришь сам. — Не ждешь в гости раньше, да? — протянутая рука не находит ни ответа, ни прикосновения, и Фаенон невесело добавляет: — Всегда ты все портишь. В ледяных озерах глаз тонет последняя надежда, это холодное разочарование режет сердце, пускает кровь лучше острого лезвия, и Мидей отвечает так же, как и тогда: — Пожалуй, да. Мидей хочет сказать «я знаю, что погибну из-за тебя», но бросает лишь сухое: — Мне правда надо идти. — Я знаю.***
Тяжестью выбора налит каждый новый шаг, и Мидей не оборачивается — не хочет видеть, не хочет слышать и знать. Выпустить на волю рвущееся чувство и дать ему форму — желание защитить, позволить ему спасти весь мир, что так его ждет. Запомнить это, остальное забыть. И когда за спиной слышны торопливые шаги, он не может сдержаться от глупой, по-юношески счастливой улыбки. — Чего тебе? — Я тут подумал…кто-то же должен защищать твою спину, правда? Мидей смеется, соглашаясь, прекрасно понимая, что от пророчества ему не уйти. Пускай Фаенон не узнает. Пускай он станет тем чувством и силой. И если сын Горго коронован в крови, то погибнет в любви.
