Подобающее обращение к королю

      Зал понемногу пустеет, и последним за всеми вальяжно вышагивает Эймонд, по привычке сцепив на пояснице руки. У Эйгона всё внутри дребезжит, челюсти сжимаются так, что зубы вот-вот начнут крошиться, но он терпеливо считает до десяти, наблюдая, как тошнотворно прямая спина брата удаляется прочь.       Эйгон уговаривает себя быть спокойным, быть мудрым, быть лучше, чем есть на самом деле, и он успешно справляется, пока Эймонд, обращаясь к Колю, не поворачивается в профиль, демонстрируя сволочную ухмылку.       Дерьма кусок. Он даже тени раскаяния не испытывает.       — Брат! — зовёт Эйгон прежде, чем успевает прикусить язык. Эймонд замирает, смотрит в ответ, ожидая, и Эйгон, стараясь звучать твёрдо и без истерики, требует: — Задержись ненадолго.       Он умудряется выдавить непринуждённую улыбку, маскирует ею клокочущий гнев, но Эймонд слишком хорошо его знает, чтобы не раскусить очевидную фальшь, едва взглянув на стиснутые кулаки. Ухмылка тает, бровь над единственным глазом изгибается вопросительной дугой — что же ты хочешь от меня, глупый старший брат? Старший брат хочет придушить его голыми руками.       Кристон переводит настороженный взгляд с одного на другого, мешкает на выходе, но Эйгон лёгким кивком велит ему исчезнуть — и тот, почтительно склонив голову, выскальзывает в коридор.       В гулкой тишине пустого зала слышится лишь звук натужного дыхания Эйгона. Эймонд будто не дышит вовсе: стоит поодаль, молчит, ждёт, неподвижный, как ледяная глыба.       Эйгон, задрав подбородок, бросает жёстко:       — Ты унизил меня.       Эймонд закатывает глаз.       — Не раздувай из мухи слона.       Бесстыжий ублюдок. Настолько верит в собственную неприкосновенность, что совершенно теряет берега.       Эйгон шагает к нему ближе — ещё и ещё, пока между носками их сапог не остаётся дюйм расстояния. Запах Эймонда — кожа и сталь — щекочет трепещущие в гневе ноздри, его тяжёлый матовый взгляд вынуждает обороняться, и Эйгон шипит, как кошка, которой прищемили хвост:       — Выставил короля идиотом и смеешь пререкаться? Ты забываешься.       Эймонд будто собирается возразить, но возражений не следует. Он застывает, напрягается каждой мышцей, цедит сквозь зубы:       — Я виноват, ваше величество. Такого больше не повторится.       Как же. Такое повторяется уже который раз.       Эйгон устал смотреть сквозь пальцы. Потребность убедиться неодолимо зудит в нём.       — Прощения просят на коленях, Эймонд, — это почти приказ, но Эймонд не спешит повиноваться: он смотрит, и смотрит, и смотрит, и испытывает терпение Эйгона, а у Эйгона терпения отродясь не было: — Ну же, продемонстрируй глубину своего раскаяния.       Эймонд сглатывает, ведёт кончиком языка по сухим губам — поганый извращенец, ему это, конечно же, нравится. Эйгону тоже нравится — всегда нравилось, потому они и не могут прекратить, потому Эймонд и опускается перед ним на колени.       О, пекло. Гореть им в нём на пару. Но если Эймонд и там будет так же порочен, услужлив, обманчиво покорен, то Эйгон согласен на вечные муки — только бы рядом с братом, распутывающим узелок на поясе. Только бы иметь возможность наблюдать за ним, послушным и жаждущим, сверху.       Его движения верные, точные; его пальцы ловкие; его взгляд заволочен туманом. Эйгон знает жар его пламени лучше, чем собственное имя. В паху тянет от одной только мысли о том, что случится дальше.       Эймонд вынимает мягкий член из ширинки, делая вид, будто ему всё равно. Эйгон вздрагивает от холодного прикосновения к горячей коже, невольно подаётся вперёд, в ласкающую руку. Эймонд кривит уголок рта в брезгливости, но размыкает губы и вбирает в себя крепнущую плоть — Эйгон несдержанно всхлипывает, безуспешно пытаясь сохранить лицо непроницаемым.       Кровь схлынывает вниз, к языку брата, скользящему по стремительно набухающей головке. Эйгон становится твёрдым за пару мгновений, проведённых во влажном, обволакивающем жаре. Член упирается в нёбо, скатывается в узкое горло — Эймонд давится, но позволяет Эйгону войти до конца.       — Что же ты молчишь, братец? — голос звучит глухо, ладонь, тяжёлая от колец, ложится на затылок брата — не даёт отстраниться. — Что же не кичишься безупречным валирийским, м?       Эймонд лишь хлюпает слюной в ответ. Его губы растянуты вокруг члена, его скулы залиты румянцем, его пальцы впиваются в бёдра, его повязка мешает — Эйгон поддевает её, срывает, отбрасывает прочь. Эймонд вскидывает на него мутный взгляд, и неизвестно, что в этом взгляде — ярость или жажда. Эйгону чудятся блики погребальных костров на глянцевых гранях сапфира.       Эймонд — воин, лучший меч королевства, политик, стратег и прочее, и он целиком во власти Эйгона, несмотря на попытки доказать совету своё превосходство. Все его титулы, как и колени, пачкает пыль у подошв короля.       Лучший меч королевства входит во вкус, забывает о намерении казаться безразличным и откровенно старается: прячет зубы, втягивает щёки, обхватывает туго, пропускает в глотку, острым носом тычется в пах. Едва слышно постанывает, мнёт свой воспрявший член через плотную ткань штанов. Подбородок Эймонда блестит от слюны и предсемени, а у Эйгона ноги подкашиваются и выдержка летит к чертям.       Каждое движение языка вызывает сладкую дрожь. Эйгон хватается за край стола позади, боясь потерять равновесие, и размашисто толкается в горячую мякоть рта, мечтая услышать скрип открывающейся двери. Он представляет вытянувшееся лицо Тиланда, или пронзительный визг матери, или гневную отповедь деда — и восторг, взорвавшись в солнечном сплетении, мерцающим пламенем стекает в живот.       Этому не бывать: Коль стоит в коридоре, охраняя их от посторонних. Ему никто не говорил, но он единственный знает.       Эйгон невесомо оглаживает пальцем острую скулу, скользит вниз, к краю челюсти, размазывает слюну по подбородку. Эймонд насаживается так самозабвенно, будто от его мастерства зависит судьба Вестероса.       — Жаль, что совет не видит, как жадно ты сосёшь член короля, которого высокомерно мешаешь с грязью, — Эйгон уже забыл обиду, но он не может отказать себе в удовольствии лишний раз подразнить брата. — Тогда бы они по другой причине стали заглядывать тебе в рот.       И он, разумеется, казнил бы каждого, кто осмелился бы даже мысль допустить: Эймонд только его. С момента, когда тот завопил, покинув чрево матери. Так было всегда и всегда так будет.       Эймонд, кажется, ничего не слышит: он сгорает в возбуждении, стаскивает с бёдер Эйгона штаны, выпускает член изо рта, шепчет, как в бреду:       — Я хочу войти в тебя.       И смотрит снизу так отчаянно, что у Эйгона перехватывает дыхание.       Жалкий, похотливый гадёныш.       — Обойдёшься, — голос подводит, и получается только хрипло шипеть, но Эйгон собирается корчить недотрогу до конца — до скорого конца невпечатляющей способности сопротивляться.       — Пожалуйста, Эйгон, — Эймонд целует нежную кожу в паху, ладонью ласкает ноющий член. — Позволь мне, прошу, позволь.       Эйгон, конечно же, позволит. Не случалось такого, чтобы не позволял, но всё же требует из последних сил:       — Проси правильно.       Эймонд лижет сочащуюся влагой головку, размазывает предсемя по алеющим губам, нетерпеливо ёрзает, трёт себя грубо — ему мало, Эйгон знает его неуёмную жажду, его безграничные потребности, и у Эйгона сводит живот в предвкушении.       — Ваше величество, умоляю, позвольте...       — Одна только похоть может заставить тебя умолять, — Эйгон рычит, запускает пальцы в волосы Эймонда, тянет, вынуждает смотреть в глаза. — Что сказала бы матушка, если бы увидела, как ты, её возлюбленный сын, стоя на коленях, изнываешь от желания вогнать свой член в дырку непутёвого старшего брата? Если бы она услышала твои мольбы — ах, братец, прошу, дай тебя трахнуть, дай насладиться твоим телом! — продолжила бы незаслуженно превозносить? — его слова жестоки, но Эймонд не внемлет им: он только и ждёт разрешения касаться так, как ему хочется. Безвольная королевская псина. Эйгон кривится и бросает зло: — Ты жалкий, ничтожный, и ты мой слуга.       Ладонь сжимает член, выцеживая перламутровую каплю. Эймонд подхватывает её кончиком языка, и Эйгон кусает щёку изнутри в жгучем всплеске необходимости стать заполненным.       — Я твой слуга, Эйгон, твой жалкий слуга, — смиренно бормочет Эймонд, отправив мокрые пальцы в путешествие к яичкам и дальше, к заветному входу. Он давит подушечкой на сомкнутые мышцы и смотрит заискивающе — можно, можно, можно? — Милостивый король, разреши слуге доставить тебе удовольствие.       Можно, Эймонд, тебе всё можно.       — В этом твоё истинное призвание, дорогой брат, — стелиться передо мной, — Эйгон расставляет ноги шире, облегчая доступ, позволяя, сдаваясь. — Не забывай о том, кому ты принадлежишь.       Эйгон молчит о том, что принадлежность взаимна, что его разнузданная дырка жаждет члена ничуть не меньше, что он так же молил бы брата взять его, если бы брат не оказался смелее. Эйгон молчит о том, что мечтает вывести Эймонда на балкон и отдаться ему на глазах у всей Королевской Гавани — полюбуйтесь на нашу связь, глупцы, поучитесь истинной преданности! — и что видит брата во снах нетайным любовником.       Когда два пальца проникают в него, Эйгон громко стонет, чтобы Коль за дверью наверняка услышал. За двумя пальцами следует третий, смазки мало, и растянутая задница саднит, но Эйгону плевать: пустота внутри уже болезненна.       — Хватит, достаточно, — он дёргается, разворачивается, сбрасывает штаны на пол, ложится грудью на стол, раскрываясь перед Эймондом. — Я готов, просто войди.       Эймонд кусает его — не игриво, а со всей дури: впивается зубами в ягодицу, и Эйгон орёт, как блаженный, но Эймонд поднимается на ноги, плюёт звучно, мажет слюной по члену и входит. Эйгон задыхается от ощущения распирающей заполненности, от тяжести тела младшего брата, от его шёпота, тревожащего тонкие волоски за ухом:       — Как прикажете, ваше величество.       Его величество приказывает никогда не останавливаться.       Эймонд трахает глубоко, с широкой амплитудой — так, как нравится Эйгону, хватающему воздух пересохшим ртом. Он давит локтем на лопатки, вжимая Эйгона в столешницу, и коротко стонет каждый раз, когда вгоняет член до основания. По залу разносятся влажные шлепки, Эйгон скулит, жарко дышит, оставляя на полированной поверхности запотевший след. Эймонд задевает то самое место, от которого по нервам расходятся искры, неумолимо приближающие оргазм. Эйгону так хорошо, что хочется кричать об этом на весь свет.       Он ласкает себя внизу — положение неудобное, и запястье болит, но за веками пляшут цветные круги, и ему безразлична всякая боль: он преодолеет всё, лишь бы утонуть в этих кругах, лишь бы Эймонд утонул вместе с ним.       Эймонд тянет его за плечи, заставляет подняться, прижимает к груди и продолжает вколачиваться сзади, ускоряясь в погоне за удовольствием. Он сбивается с ритма, резче толкается, бессвязно твердит — боги, Эйгон, ты узкий, такой узкий, так хорошо в тебе, брат мой, хорошо, хорошо, так хорошо — и вскоре содрогается крупно, выплёскиваясь на пике. Эйгон чувствует, как пульсирует его член, извергая семя, и, переполненный ощущениями, оглушённый стоном, словами, близостью, следует за братом с полузадушенным вскриком.       Колени тут же слабеют. Круги слишком яркие, удовольствие слишком сильное, и пол идёт волнами. Эйгон заваливается вперёд, но Эймонд не даёт ему упасть.       — Вы кончили, ваше величество, — слышится насмешливый шёпот над ухом, смазанный неровным дыханием. — Прямо на стол, за которым собирается ваш совет.       Как же плевать на совет. Как же плевать.       У Эйгона по бедру струится тёплая сперма брата.       Как же ему плевать на весь клятый совет, и на столицу, и на корону.       На одного только Эймонда не плевать.       — Скажи, что никогда не предашь меня, — он умоляет, дрожащей рукой хватает руку, покоящуюся на животе, переплетает пальцы, трётся взмокшим виском о щёку, как изголодавшийся по ласке бездомный щенок. — Солги, что никогда не предашь, Эймонд.       — Я никогда не предам тебя, мой король, — шеи касаются губы, мокрые от слюны, и внутри что-то ликующе трепещет. Сердце? У Эйгона нет сердца. — Мой брат, мой любовник, — поцелуй застывает на остром позвонке за воротом камзола. — Ты мой, Эйгон.       Мой-мой-мой — бьётся о стенки черепа.       Мой — переливом вибрирует на барабанных перепонках.       Король, брат и любовник. Мой.       Трепет охватывает всё тело, радужные круги вытесняют сознание, и мир становится крошечным, незначительным. Эйгон с благоговением выдыхает:       — Твой.       И обмякает в объятии.