Я буду здесь

Во всей деревне стояла глухая снежная тишина, только охрипшие петухи время от времени драли глотки по вечернему случаю. Везде, сколько хватал глаз, царил белый цвет: чистый, величественный, холодный. С каждым часом сугробы росли, снег валил и валил густыми хлопьями, так что даже заката было невозможно увидеть сквозь эту белую завесу. Александр сидел за столом в своей комнате, подперев рукою голову, и грустил. Нет, пожалуй, тосковал. Это определённо подходило лучше. Лизавета, как ему казалось, любовь всей жизни, отвергла его, безжалостно разбила хрупкое молодое сердце, а после ещё и предала, открыв их связь князю. Знала бы она, каких усилий ему стоило нанять карету, уговориться с извозчиком. На это дерзкое предприятие ушли практически все сбережения. Но княгине не было дела до всего этого. Она просто поиграла с ним, предпочтя в итоге молодому поэту состоятельного мужа. Позабавилась в своё удовольствие и выбросила, как наскучившую игрушку. Жизнь виделась теперь чрезвычайно горькой. И пусть после этого события минул не один месяц, душевная рана упорно не желала затягиваться. Одиночество хорошему расположению духа тоже не способствовало. Оставалось лишь бесцельно прогуливаться по знакомому с детских лет имению, думая о своём, да вечерами напролёт слушать рассказы любимой няни. Они пробуждали в потемневшей душе полузабытую ребяческую радость. До этого Александр испытывал её лишь в присутствии одного человека, но и его сейчас не было рядом. Дорогой друг влачил каторжную жизнь, без сомнения куда более тяжёлую, чем его собственная, и ничего о нём не было известно, ни единой весточки не пришло в Михайловское за всё это время. Долгими бессонными ночами поэт вспоминал Ваню, представлял милое сердцу лицо, украшенное неизменной улыбкой, припоминал их совместные игры и шалости посерьёзнее, и сам каждый раз расплывался в улыбке. Только тогда сковавшая сердце темнота рассеивалась, отступала обида на княгиню Воронцову. По правде говоря, в такие минуты он только о Пущине и мог думать, тревожась за него без меры. Дни проходили спокойно, полные работы или долгих бесед с Ариной Родионовной, вечерами же накатывало волнение и тяжёлые мысли. Однако сегодня что-то определённо было не так. Весь день Пушкин был сам не свой. Слова не шли на ум, испорченными черновиками был завален весь стол. Наконец, поняв, что не сможет сегодня написать ничего стоящего, молодой человек оставил перо. Необъяснимое предчувствие изводило его, заставляя метаться по дому подобно зверю в клетке. Ничто не помогало отвлечься. Бросив эти попытки, поэт уже с час сидел у окна, позволяя отчаянию владеть собою. Невесёлые думы его прервала почтовая карета, подкатившая к дому. Её было видно издалека, приближалась она стремительно, будто боясь опоздать. В молодом человеке начал медленно разгораться интерес. Кто же ему пишет? К чему такая спешка? Может, это уведомление о прекращении ссылки? Или что-нибудь от друзей? Карета тем временем подъехала к воротам. Послышался громкий лай сторожевых собак. Александр в нетерпении вскочил со стула и замер в ожидании посреди комнаты. Внезапно входную дверь сотряс удар. Складывалось впечатление, будто били чем-то очень массивным. Не желая ждать, пока няня встретит гостя, Александр бросился в переднюю, влез в валенки, накинул на плечи полушубок. Немного повозившись с засовом, порывисто распахнул дверь. На пороге стоял человек, напоминавший богатыря из древних сказок. Высокий – голова касалась притолоки - , широкоплечий – фигура полностью закрывала проём - , суровый, шапка надвинута на самые глаза. По этой детали сразу стало понятно: перед Пушкиным стоит самый что ни на есть настоящий каторжник. С такими следовало быть внимательнее, чем с медведями на охоте. Но что ему нужно? Предшествовавшее появлению кареты радостное волнение сменилось лёгким страхом. Рядом с этим человеком Александр вдруг почувствовал себя маленьким беззащитным ребёнком, который где-то напроказил и теперь должен был понести неминуемое наказание плетью, а то и розгами. - Ты Пушкин? – громоподобный голос незнакомца полностью соответствовал его устрашающей внешности. - Да. Что вам угодно? – поэт, от неожиданности растерявший всё своё красноречие, старался звучать уверенно и твёрдо, всё-таки, он был здесь хозяином, пусть и ссыльным. В голове мелькнула мысль о том, что для этого человека кто угодно Пушкиным назовётся, лишь бы его не прогневать. Жить-то всем охота. - Значит, верно попал, - мужик быстро сошёл с крыльца, направляясь к карете. Через минуту он вернулся с объёмным свёртком, подозрительно напоминавшим тело человека. В животе мигом похолодело, Александр уставился на каторжника уже с нескрываемым страхом. - Ежели вы намереваетесь повесить на меня убийство, - сказал он, стараясь предать голосу уверенности, - то у вас ничего не выйдет. Мне законом запрещено покидать имение. - Не вякай ты попусту, - грубо перебил тот. – Скажи-ка лучше, с Иваном Пущиным знаком? Александр смог только кивнуть. В горле засаднило. Мысли о судьбе Вани в последние дни преследовали едва ли ни ежечасно. Пушкин переживал, изводился, клял себя последними словами, что не уберёг милого друга. Ваня не был создан для каторжной доли. Светлый, добрый, необыкновенно красивый, он заслуживал самых изысканных комплиментов, восхищённых взглядов на балах, но никак не тяжёлой работы, холода и лишений, в несколько лет превращавших любого красавца в измучанного жизнью человека, покорно принявшего судьбу и ждущего смерти. - Чего встал? Пропусти, - незваный гость попытался отпихнуть его с дороги плечом, но встретил отпор. И не важно, что Пушкину пришлось ухватиться за дверь, чтобы устоять на ногах. - Будьте любезны сперва объяснить, кто вы такой и зачем прибыли? Мужик отступил назад, глядя при этом так, словно решал, пойти на поводу у этого нахала или прибить на месте. - Ладно, твоя взяла, - вздохнул. – Макаром меня зовут. На каторге уж лет пятнадцать. За что, не спрашивай, неважно это сейчас. Работа трудная, да и люди кругом не сахар. Чуть что, загрызть готовы, сущие волки. С волками жить - сам знаешь, по-каковски выть. А тут Ванька появился. Поделился остатками табаку в первый день, ну мы с ним и сдружились. Прикрывали один одного, помогали. Коли силы были, так и разговаривали. О тебе он мне много рассказывал, какой ты добрый да хороший. Скучал крепко, письма писал, да затерялись, видать. А может и вовсе не отправляли их. Частенько такое бывает. Писать разрешают, а потом забирают да сжигают, ну или для самокруток используют, мало ли куды. Бумага везде нужна. Две недели тому вдруг захворал он. Голод, холод, кто ж такое здоровым вынесет? День лежит, второй, третий. У нас сам понимаешь, из лекарств одни только молитвы и есть. Ну, я его водою отпаивал, чаем с сосновых иголок, а он всё плоше и плоше делается. Вот и решил я спасти его. - Но зачем же вам это? – против воли перебил Александр. – Неужели благородство в себе почувствовали? Он по-прежнему стоял, подозрительно глядя на Макара, однако с каждым услышанным словом сердце заходилось сильнее. - Сына он мне напоминает, - смущённо сознался мужик. – Я как на каторгу уходил, Тишка мой того ж возраста был. Да и сердце у Ваньки такое ж доброе. Ни разу от него слова худого не слыхивал. Сильный малый, хоть с виду и не скажешь. Не жаловался никогда, со всеми на работах спину гнул. - Он всегда таким был. Старался помочь всем вокруг, ободрить, выслушать. Был готов последнее отдать. Создавалось ощущение, что разговор идёт об уже усопшем человеке. Это пробуждало бессильную дрожь во всём теле. - Так, ну всё, хватит размусоливать, - одёрнул его мужик, - времени у меня мало. Теперь-то впустишь? Пушкин молча посторонился. Макар протопал вместе с ним в комнату, зачем-то плотно запер дверь, и неожиданно бережно опустил на кровать свёрток, который во всё это время из рук не выпускал. Александр приметил, что это был большой мешок из плотной ткани. Внутри, без сомнения, находилось чьё-то тело. Макар поспешно разрезал ткань карманным ножом. Поэт подошёл ближе, глянул в лицо лежащего и обомлел. Это был Ваня. Исхудавший, мраморно-бледный, он и впрямь походил боле на труп, нежели на живого человека. Лежал неподвижно, похоже, без чувств. Об ином и думать было страшно. - Господи, - невольно вырвалось у Пушкина. – Что же с тобою стряслось? - А ты чем слушал? – раздражённо вскинулся каторжник. – Сказано же, захворал друг твой, - он старался всё же говорить тихо, не желая тревожить больного. - Но как же вам удалось всё это провернуть? – Подкараулил почтаря, когда тот к одному из надзирателей приехал. Якобы за письмами от ссыльных, а на самом деле выпить ездит со старым другом. Неужто другого места нету для пьянок? В тот вечер перебрали они сильно, я дождался, пока заснут, и заколол его. Хотел ещё надзирателя, ката этого порешить, да жаль, времени не было. Нашёл мешок, в каких заражённых чумою хоронют, вожжи в руки, да и вперёд. Хорошо, где живёшь ты он мне как-то говорил. Где пути не знал, добры люди подсказывали, так и добрался. Коней без роздыху гнал. Пушкин вдруг почувствовал, какой измождённостью веет от этого человека. Он хотел предложить ему еду и чистую постель, но тут Ваня напомнил о себе слабым стоном. - Живой, слава небесам, - Макар даже лицом посветлел. – Не напрасно, значит… Он не стал заканчивать фразу. А Александру уж было не до расспросов. Он ощупал лоб друга и тут же выскочил из комнаты. - Няня! – разнёсся по дому звонкий голос. Заспанная женщина высунулась из отведённой ей светлицы. - Что такое, мой батюшка? Чего кричишь? - Воды согрейте, - велел Пушкин, - да одежду чистую принесите, Пущина переодеть надобно. Арина Родионовна сперва решила, что воспитанник её от одиночества рассудка лишился, и не верила до тех пор, пока собственными глазами не увидела юношу, мечущегося по барской постели. - Святые угодники, - ахнула она, также приложив руку к его лбу, - ды он же горит весь. - Жив, и то хорошо, - мрачно подал голос Макар, доселе стоявший в тени. Старуха, завидев его, схватилась за сердце. - А это ещё что за чёрт? Откуда нечистая принесла? Беглый, небось, что лицо прячешь? - Не время сейчас причитать, после всё расскажу, - коротко бросил Пушкин. Понимающая няня молча кивнула и бросилась исполнять приказ. *** Полчаса спустя Иван, переодетый и тепло укутанный в несколько одеял, лежал в постели Пушкина, которую тот отдал ему без малейшего колебания. Для друга ничего не было жаль. Няня, суетившаяся вокруг больного, в очередной раз умчалась за тёплой водой. Макар, до этого обессиленно сидевший на стуле у кровати, поднялся и направился к выходу. - Пора мне, - ответил он на вопросительный взгляд Александра. – И без того засиделси. Ты это, парень, береги Ивана. Славный он малый. Жаль будет, коли молодым помрёть. - Уверяю вас, я сделаю всё, чтобы его вытащить, - горячо пообещал поэт. – Ваня будет жить. - Вот и славно. Теперь можно и помереть спокойно. Всё одно житья не будет, так пусть уж лучше убьют поскорее, только чтоб не мучиться сильно, - мужик говорил так, будто находился в комнате один. Поэт не стал мешать. - Прощай, Иван. Авось сдюжишь, не приберёт костлявая раньше сроку. А мне всё одно на тот свет отходить. Теперь оно и нестрашно вовсе. Всех грехов, конечно, не искупил я твоим спасением, а всё ж хоть одно доброе дело за жизнь совершил. Александр проникся уважением. Он не ведал, какие злодейства лежат на совести этого мужика, но твёрдо убедился, что даже в каторжных зверях есть сострадание и человечность. Подумать только, рискнуть всем, проехать на ворованной карете не один десяток вёрст, и всё ради того, чтобы вызволить малознакомого юношу, дать шанс на жизнь, загубив при этом свою. Такая жертвенность была редкостью в нынешнее время. Пушкин не торопил, думал, что каторжник продолжит говорить, но тот украдкой вытер глаза, в последний раз взглянув на больного, за время знакомства ставшего едва ли не сыном, и нарочито громко вышел, пытаясь скрыть этим истинные чувства. Поэт проводил гостя до ворот, подождал, пока тот устроится на козлах. Щелчок кнута разрезал вьюжную тишину. Уставшие лошади, однако, пошли шагом. - Прощай, Пушкин, - махнул рукою Макар. – Не серчай, коли что не так. Александр стоял на дороге до тех пор, пока карета не скрылась из виду. Но времени любоваться вечерним пейзажем не было. В доме ждал друг, которому требовалась помощь. *** Четыре дня Иван метался между жизнью и смертью. В бреду то кричал, будто его били, то плакал, как ребёнок после ночного кошмара. Невозможно было смотреть на это без боли. Приглашённый врач долго дивился, как такой хрупкий молодой человек столько продержался. Час спустя, оставив подробнейшие указания о том, как ухаживать за больным, он спешно отправился к следующему пациенту, коих было предостаточно по зимнему времени. После приёма нехитрых лекарств Пущин либо спал, либо лежал без чувств. В такие минуты поэт начинал рьяно и искренно молиться, то и дело поднося к губам друга карманное зеркальце. Сам он спал в кресле, не желая оставлять больного в одиночестве, мало ли что могло случиться. Иван пару раз открывал глаза, однако Пушкина не узнавал. Просил пить, а, утолив жажду, вновь проваливался в забытьё. Более всего сердце рвал кашель Вани, частый, надрывный. Казалось, он вот-вот выплюнет лёгкие. Слава Богу, крови не было. На шестой день Александр впервые проснулся бодрым и отдохнувшим. Ваня спал, дыша поверхностно и хрипло. Понимая, что сейчас ничем помочь не сможет, поэт решил хотя бы попытаться поработать. Сел за стол, обмакнул в чернила перо и… Слова лились на бумагу будто сами собой, он едва успевал водить рукой. Иногда бросая обеспокоенные взгляды в сторону постели, исписывал лист за листом, выплёскивая в порыве вдохновения все бурлящие внутри чувства. Понемногу становилось легче. Няня принесла чай, но, увидев воспитанника занятым, тихонько вышла, чтобы не мешать. Проходили минуты, часы. За работой он не замечал времени. - Саша. Этот голос, пусть и чуть слышный, он узнал бы из тысячи. Рука перечеркнула всё написанное, Александр подскочил к кровати. - Неужто это всё правда? – Пущин схватил его за руку, заглянул в лицо, словно желая точно убедиться, что всё это происходит на самом деле. - Да, свет мой, всё правда, ты жив, - горячо зашептал Пушкин, присаживаясь на корточки. – Ты в моём поместье. Уже шесть дней мы за твою жизнь боремся. - Я думал, ты опять мне снишься, да слишком уж реальный и знакомый скрип пера. Иван слабо улыбнулся, и Александр задохнулся от нахлынувшей нежности. Он уж и не чаял увидеть когда-нибудь снова эту улыбку. Да ещё и тот факт, что он снился Пущину, пробуждал внутри знакомое тёплое чувство, какого он не испытывал боле ни к кому. Сейчас не было ни малейшего желания ему сопротивляться. Хотелось покрыть торопливыми поцелуями родное лицо, признаться… Он принял бы любой ответ. Но с этим следовало подождать, друг был ещё слишком слаб для подобных разговоров. Взгляд затуманенных болезнью голубых глаз наполнился вопросом. - А как же я… - Нет-нет, - Пушкин яро замотал головой. – Нельзя тебе много разговаривать. Поспи, ты очень слаб. Я после обязательно всё расскажу, как ты сюда попал и прочее. - Только ты не уходи больше, Саш, - попросил Пущин шёпотом. Во взгляде его определённо читалось что-то большее, нежели благодарность и спокойствие. Александр был готов до конца дней вот так сидеть рядом с Ваней, держа за руку, лишь бы видеть его, чувствовать живое тепло. - Я буду здесь, - тихо пообещал поэт уже засыпающему юноше и, наклонившись, осторожно поцеловал в лоб. Терзавшая сердце тревога ушла, словно не было. Впервые за всё время ссылки Пушкин был абсолютно счастлив. Самый близкий и родной человек мирно спал рядом. При одной мысли о том, что они могли больше никогда не увидеться, начинали подрагивать руки. Пущин что-то невнятно сказал во сне. В следующий миг он потянул Александра на себя б попытке обнять. Тот без раздумий лёг рядом и тут же почувствовал, как горячие руки обвивают талию. Было жарко и уютно. Ваня уткнулся носом в шею и засопел. Пушкин облегчённо улыбнулся. Волноваться было больше не о чем. На столе подсыхал листок с только что дописанным стихотворением о любви. Таких лиричных и чувственных строк Пушкин за собой не помнил. Он улёгся поудобнее, обнимая друга в ответ и умиротворённо закрыл глаза, нисколько не боясь заразиться. Бежали минуты, а он лежал, прислушиваясь к хриплому дыханию и думая о том, что теперь время в ссылке непременно заиграет новыми красками. Той ночью они оба впервые за последние дни спали спокойно, согревая друг друга такими необходимыми объятиями. Впереди ждал тяжёлый разговор по душам, которого каждый одинаково ждал и в то же время боялся, но сейчас можно было просто лежать вот так, обнявшись, и ни о чём не жалеть.