SOUND EFFECTS AND OVERDRAMATICS

Комната будто бы окрасилась в чёрный. Нет, вернее не в чёрный — в темно-темно-синий. Да. Словно — сумерки. Словно задернутые занавески. Занавесок не было. Я стоял напротив окна. Был только ты. Сириус Блэк. Ты и твой великолепно-печальный взгляд. Столько времени прошло. Столько утекло его сквозь пальцы. А я все равно не могу научиться видеть в этом взгляде что-то отрицательное. Ты — это солнце. Яркий-яркий лучик. А твой печальный взгляд — лишь временное явление. Но сейчас приходит понимание: это уже навсегда. Ты теперь — это не ты вовсе. На смену солнцу является что-то очень тяжёлое и липкое, словно лава — такое же жгуче-горячее. И я теперь не я тоже. — Снимай ты. — Ты шепчешь мне на ухо. Снять тебе штаны. Боже. Раньше бы и говорить это не пришлось. Я бы понял. Но сейчас… Я снимаю их. Стягиваю тяжёлую ткань. Ты стоишь. Мне пришлось присесть. Затем рубашка. Тоже чёрная. Все здесь будто стало чёрным! Ткань потяжелела. Затем — ты. Ты делаешь то же со мной. Я перед тобой. Голый и старый. Вечно перекошенный и горбатый. — Не смотри. — Луни, твоё тело почти не изменилось. — Ты говоришь это очень тихо. Я молчу, потому что знаю, что это лишь тебе кажется. Это твой спасательный круг. Думать, что все осталось как прежде. Я изменился. Очень. Я почти старый. Я почти дряблый. — Ты красивый, Сириус. — Просто говорю. А может, не просто. — Ты намного красивее меня, и ты знаешь это. Я не понимаю, зачем ты это говоришь, но я не подаю виду. Может, ты и вправду стал считать, что ты больше не эталон мужской внешности, но дело сейчас вовсе не в этом. Я молчу. Я не могу сказать и слова. Потому что ты касаешься меня. Моя кожа горит. Мы все ещё стоим на месте. Мы целуемся. Не знаю, как это произошло, но время длится, как расстояние. Расстояние, которое я не способен измерить. Минута растягивается. И я чувствую её, как милю. Ты тоже, Сириус? Ты ухмыляешься. Я ощущаю это кожей. Твоя улыбка — как она вообще появилась? — Хочешь подольше? — ты ухмыляешься. Так дерзко, даже почти похоже на наше прошлое. Я хочу кричать. Что ты делаешь со мной? — Давай… — я сглатываю слово. Не понимаю, что происходит. Ты слишком близко. И тут ты смотришь мне в глаза. Лицо — камень. Ты — статуя. Я чувствую, как ты прожигаешь дыру. Ты — слишком… — Улыбнись. — Ты умоляешь. — Мне не весело. Я знаю, что ты не веришь. Просто не веришь. Весело — понятие относительное. Весело может быть в любой момент. В нашей прошлой жизни — точно. — Напьёмся? — Нет, не сейчас, — ты не вовремя, Сириус. — Тогда давай… — ты намеренно не договариваешь. Я знаю, что ты имеешь в виду. У меня срывает крышу. Ты — такой правильный и красивый — ты становишься спиной. Начинай, Римус, мол, я готов! — Мне ведь тоже не весело, Лунатик. Сделай мне приятное. И снова противная ухмылка даже сквозь слова. Снеси её с лица! Пожалуйста, Сириус… Ради меня. Мы перемещаемся на кровать по моей инициативе. Потому что ты чудовищно близко. Потому что я больше не хочу играть. Потому что ты попросил. Ты целуешь меня в последний раз. — Улыбка, Римус, у тебя хорошо получается. — Прекрати… — мой вздох. Я разворачиваю тебя. Стоять! Как пес! На четвереньки! Ты становишься, как Бродяга. Я пробую вспомнить, каково это. Каков ты. Я знаю, что ещё долго. Ты ещё не готов. Мне придётся тебе помочь. Тебе не будет неприятно. — Хорошо? — спрашиваю, потому что и вправду позабыл все тонкости. Палец. Как отвратительно. — Не думаешь же, что я не подготовился? Ты, дурак обыкновенный. Тебе нравится. Ты всегда получал удовольствие от этих развлечений. А я… даже сейчас боюсь навредить тебе. Я стараюсь действовать аккуратно. А ты наслаждаешься… Действительно ли тебе приятно? Или ты просто делаешь вид, чтобы не портить момент? Я запутался. Не знаю, где реальность. Ты теперь не всегда тот самый Сириус — наш лучший друг, озорной и весёлый. Ты теперь — маска. Я знаю, как тебе больно. Но, прошу, попытайся показать мне то, что ты чувствуешь. — Ты чего? — шепчешь, когда у меня сердце начинает биться сильнее. Что мы делаем? Другим нужна помощь, а мы… Ты хватаешь меня за руки, за запястья. Переворачиваешь. Я под тобой. Ты гладишь меня за ухом. Но перед глазами: ты, поправляющий маску. Теперь мою. — Что-то… — ты не успеваешь договорить. — Всё отлично, давай продолжим. Как раньше уже не будет. Наверное, уже никак не будет. Наверное, это наш конец. Сомневаюсь, что мы выживем. Хоть в каком-то смысле. Я добавляю второй палец, а ты трясёшься. Завтра трястись буду я, когда вспомню тебя где-нибудь в разговоре с Дамблдором. Буду чувствовать, как ты смотришь на меня. Даже если это не так. Ты снова на четвереньках. Не понимаю, чем тебе нравится так стоять. Наверное, «собачья сущность». И тут даже я улыбаюсь. Ты будто рычишь. Боже, прошу, не останавливайся. Третий. Третий палец. Мне неприятно. Противно. Я хочу тебя. Правда, очень. Но секс? Я не помню, что это такое. Будто мы не заслужили. Что на это сказали бы… все… Ты такой красивый. Я всегда восхищался твоей спиной. Сейчас она в мелких царапинах. Я хочу их поцеловать. Теперь понимаю тебя и твоё влечение к моим шрамам. Пленит. Я не выдерживаю. Провожу по спине другой рукой. Мурашки. У обоих. Я хочу заплакать прямо тут. Разрыдаться. Слезы — роскошь. Я сказал себе, что плакать буду только в самых крайних случаях. Не думаю, что сейчас это будет уместно. Нужно сдержаться. Но даже не успев подумать это, я чувствую тебя. Ты словно изнутри меня говоришь: — Будешь хлюпать — я тоже заплачу. — Поцелуй тогда. Поцелуй вовсе не долгий. Зато успокаивающий. Зачем тебе вообще понадобилось всем эти заниматься? Секс? Разве нельзя просто отсосать друг другу? Разницы нет. Зачем делать из круга квадрат? А из квадрата — круг. — Всё ведь хорошо? — снова уточняешь. Не веришь мне? Я же сказал, что отлично. — Да, — я стараюсь говорить искренне. Я же тоже тебя хочу. Мне нравится, правда. Просто время не то. — Можем ничего не делать… — Нет. Настойчиво. Я хочу. Хочу. Мне это надо. Ты целуешь мои плечи. А потом я целую твою шею. У тебя ресницы слиплись. Я вижу. Чтобы их незаметно разлепить и протереть глаза, я целую их. О да, так просто. Как будто неясно, в чем причина. Мне нравятся твои руки. Они тёплые. Твои запястья. Вот в чем проявляется твой аристократизм. А ещё во взгляде. Сейчас смотришь из-под ресниц. Хорошо, Сириус, я понимаю. Мы продолжим. Я каким-то невнятным жестом приказываю встать обратно. Хотя я бы не сказал, что приказываю — скорее, прошу… Твоя задница снова смотрит на меня. Я никогда не понимал магии анального секса, ты же знаешь. Но ради тебя я всегда соглашался. Мне гораздо приятнее делать это, понимая, что я с тобой. С тобой действительно хорошо. Мне нравится смотреть в глаза. Нравится держаться за руки. Нравится слышать неразборчивый шёпот. Нравится наблюдать за губами, искривленными в удовольствии. И чтобы это всегда был ты. Я не люблю смотреть в спину. Где все эмоции? А ты, наоборот. Ещё с детства знаешь: эмоции — признак слабости. Это не так, Бродяга… Мы редко говорим друг другу о наших чувствах. Мне тоже нелегко это даётся. Мне тоже нужно прилагать для этого усилия. Но сейчас этих усилий мне нужно гораздо меньше, чем обычно. И я прошу тебя посмотреть на меня. Не могу ничего сказать. Кажется, просто краснею. Ладно, пусть так… Твои щеки розовые. Такие нежные. Словно у ребёнка. А взгляд, наоборот, как у старика. Я знаю, что ты видел слишком много. Того, что я никогда не увижу. Ты молодец, что всё ещё можешь ясно глядеть на меня. Мне надо всего лишь успокоить дыхание и начать фрикции. Я зачем-то уточняю: — Готов? А ты киваешь. Конечно, готов. Конечно. Этот волшебный момент. Я двигаюсь. Туда-сюда. Ты такой замечательный. Такой красивый. Даже так. Даже когда я закрываю глаза. Ты мерещишься мне в темноте. В полнейшей пустоте и мраке. Только ты — твои глаза и губы. И мне так не хочется открывать глаза снова. Хотя ты тут. Просто я ещё не привык. Понимаешь, сложно снова осознать, что ты рядом. Не понимаю, зачем менять темп. Зачем ускоряться. Я же вижу, что тебе и так хорошо. Но как будто по-другому и не получится… Мои ладони на твоих бёдрах. Я поглаживаю тебя. Это успокаивает. Это будоражит. Это возбуждает. Ты мычишь. Что-то на другом языке. А может, у меня в голове каша, и я не разбираю слов. Все равно. Я добираюсь до твоего живота. Не удобно. Не уютно. Холодно… Стоп. — Сириус… давай по-другому?.. Приходится шептать. Шептать так, чтобы не нарушить нашу хрупкую атмосферу. Кажется, что мы даже и не смотрим друг на друга, что мы далеко. Но я знаю, что между нами есть особая связь в такие моменты. Что мы гораздо тоньше ощущаем каждую деталь. — Оке-ей, — тянешь. Так же тихо. Но послушно. Ты садишь меня. Потому что я снова теряюсь. Боже, я такой дурак. И снова поцелуи. Мне хочется обниматься. Я обнимаю. За плечи. Ты ждёшь. Или наслаждаешься… Садишься мне на живот. И смотришь. Снова ожидание. Я не люблю торопиться, ты знаешь — вот и ничего не делаешь. Спасибо, но сейчас можно и подтолкнуть меня к действиям. Ты гладишь меня по руке, как бы говоря, что уже прошло слишком много времени. Да, точно. Очень много. Я глажу тебя. Так же, как и ты меня. По рукам. А потом по груди и, чуть погодя, по твоему члену. Ты наконец двигаешься чуть подальше. Я помогаю тебе. Ты привстаешь — и все по новой… Ты знаешь меня насквозь. Ничего не спрашивая, мы уже находимся в таком положении. Ты знаешь, что мне нравится так. Мне нравится смотреть в глаза. Нравится держаться за руки. Нравится слышать неразборчивый шёпот. Нравится наблюдать за губами, искривленными в удовольствии. И чтобы это всегда был ты. Прыгать ты, конечно, не собираешься. Но энергия в тебе, кажется, бурлит. — Давай… — зовёшь спокойно, тянешь руки. Да, хорошо. Я обхватываю тебя руками, держа ближе. Нам приходится почти что прыгать на месте. Ты, конечно, пытаешься делать это один, но как-то не очень хорошо выходит. И снова ухмылка. Эта дурацкая ухмылка крутого парня. Знаешь, я ненавижу её. На всех. Не выношу. Но приходится говорить себе, когда вижу её на твоём лице, что нужно сделать сноску: «не переношу на всех, кроме Сириуса Блэка». Ты идиот. Дурак! Мудак! Эгоист! Почему ты не пришёл ко мне раньше? Все эти годы… Я трогаю тебя. Я трясусь. Как тряпка на ветру. Я ждал тебя! Все это время! Идиот! С улыбкой, как у самого красивого человека на Земле… Ты трясёшься. Трясусь я. Комната. Все внутренности. Планета. Ты шёпчешь: — Почти-почти-почти-почти… — беспрерывно. Твои губы размыкаются. А веки слипаются. И мне так нравится смотреть на тебя. И мне кажется, что всё удовольствие состоит именно в этом. Чувствуя это оглушительное биение сердца и кровь, словно самой громкой рекой льющуюся по венам, я сжимаю твой член. Я хочу, чтобы ты кончал только со мной. Хочу стать частичкой тебя. Ты сжимаешься. И громко выдыхаешь. Ты стонешь. Прямо мне в лицо. Так это блаженно, что я тоже стону. Да, Сириус, продолжай. Твой голос невероятен. Ты застываешь на секунду и пытаешься перевести дыхание. Мы больше не движимся. Я даю тебе время. Передохни. Запрокидываешь голову. Перемещаешься вниз. Целуешь меня ниже живота. А мне немного осталось. Всего немного. У меня и так внутри пожар, а ты доводишь его до пика. Меня окутывают мурашки. От спины и к рукам. От живота — где-то внутри — и через ноги, воздух, шею, руки, снова в живот. Я зачем-то стараюсь не быть громким, хотя знаю, что нас все равно никто не слышит. Ты всё ещё касаешься меня, пока я лежу. Я жду, когда ты ляжешь рядом. Я хочу обнимать тебя. До бесконечности. — Иди… — тяну руки. Мы так близко — не могу привыкнуть! Мне кажется, я потеряю сознание, если скажу себе это ещё раз. Но мы близко! Смотрю на твои губы. Улыбка… Настоящая… искренняя… Не ухмылка. Не оскал. Не натянутая. Это та самая. За которую хочется расцеловать. Которой веришь. Я так давно тебя не видел таким. Ты так давно не улыбался. Я понял, что застыл на месте. Кажется, я сам улыбаюсь. — А я люблю тебя… — говоришь как бы между делом. — И я тебя, — я двигаюсь ближе, — Бродяга, я… — у меня в горле ком, — я люблю тебя, — не могу говорить. — Не плачь, Луни, — ты слышишь мой тонкий голос. Не переживай, я не собираюсь плакать. Я всего лишь пытаюсь справиться с трепетом в груди. — Добей меня, — я прошу. — Это как? — ты проводишь рукой по моим волосам. — Поцелуй. Долго. Ты целуешь. И я вспоминаю всё. От первого прикосновения двадцать с лишним лет назад от первой мысли о тебе, от первой встречи, от взгляда — и до ссор, до натянутых улыбок, до прощания, которого не было. Я чувствую твою влажную кожу, твои волосы, которые пора бы уже отстричь. Потому что волосы хранят воспоминания, так? Ты голый, и я чувствую всего тебя. И твои мурашки. И тепло. И холод. Ты заваливаешься на бок совсем рядом со мной. Храни Мерлин твою улыбку. Я не могу перестать смотреть на неё. Ты знаешь, что из-за этой улыбки твои глаза тоже сияют? За окном, кажется, начинает темнеть. По-настоящему. Комната чернеет. — Ты только не спи, — просишь. — Почему? — Хочу добить тебя.