Четверо похорон и никаких свадеб

Дверь в мастерскую захлопывается оглушительно громко, заставляя Марио вздрогнуть и схватиться за волосы, цепенея от ужаса, с застывшим криком отчаяния в сведенном страхом горле. Он же придержал её, черт возьми! Стоя посреди комнаты, он, напрягаясь всем телом, ещё пару минут вслушивается в происходящее в коридоре, внимательно сведя на переносице кустистые брови и нервно пожевывая сухие губы. Но никого нет. Слава богу! Всё, что ему нужно сейчас — пять секунд в тишине, в мастерской среди пары трупов, десятка гробов и витающего в воздухе сладковатого запаха пудры и формалинового раствора, что щиплет глаза, заставляя их слезиться. А, может, это не из-за формалина? Его жизнь превратилась в ад. Когда? Когда Луиза, любовь всей его жизни (третья за последний год), с красивым личиком, искаженным гримасой недоумения и лёгкого отвращения, сказала ему, что он слишком торопится? В этом чертовом дорогущем ресторане, на который он копил несколько месяцев со своей мизерной зарплаты. Когда она, оттолкнув его своими маленькими ладошками, с криками на весь район унеслась прочь по мощеной дорожке, стуча каблуками и размахивая руками, из-за какого-то трупа, и все это после того, как они с таким упоением целовались в такси по пути к нему домой? И больше так и не вернулась к нему? Может, всё стало плохо тогда, когда его мать, властная и настойчивая женщина, любившая его всем сердцем (иногда чересчур сильно), в очередной раз в телефонном разговоре напомнила ему о том, что она не молодеет и хочет внуков? Да разве он вообще мог хоть что-то с этим сделать? С тринадцати лет, отправляясь в воскресенье на утреннюю службу в местную церквушку, он просил Господа послать ему жену. Красивую как Афродита, кроткую, заботливую и семейную, мечтающую о детях, умеющую готовить и вести быт, сдержанную и любящую. Такую, которая приняла бы его всего, со всеми его недостатками. И с его работой. (И с матерью) Такую, которую он любил бы без памяти, убегая с работы на час раньше, только чтобы поскорее увидеть ее и их многочисленных детей и провести с ними как можно больше времени. Но бог, то ли от обиды на него, то ли строя на его счет свои планы, упрямо не желал слышать его молитвы, произнесенные на разбитых в синяки коленях. И вот в очередной раз он остался один. А ему ведь уже было 25. Но всё пошло не по плану не тогда, когда бог, снова насмехаясь над ним, в очередной раз отказал ему в своей милости. Его жизнь превратилась в ад, когда бог и вовсе покинул его. И к нему явился дьявол. Рокко Страчителла. Он ворвался в его жизнь ураганом, одним душным итальянским вечером, перевернул её с ног на голову, холодным дулом пистолета у вспотевшего виска, и превратил её в персональный ад, решив в ней остаться. Семья Беллини множество лет сохраняла нейтралитет, обеспечивая себе честь и имя добросовестным и тяжким трудом на благо их захолустного городка, но всё это разлетелось в одночасье, как фамильный сервиз, разбитый женой Рокко, теперь, когда Марио по уши влип. Он укрывал Рокко у себя дома. Вот уже несколько недель. Мертвого Рокко, которого он сам забальзамировал и похоронил три недели назад (ну, точнее его копию). Он готовил ему завтраки, разрешал ему спать на своей постели, умещаясь ночью на неудобной кушетке рядом с кроватью, позволял ему курить в своем доме, тайно возил к нему его жену, работая личным таксистом красавицы-истерички, и молчал. Он укрывал дома человек, за чью голову ему заплатили бы столько, что он смог бы уехать куда-нибудь и начать новую жизнь в какой-нибудь деревушке с милой симпатичной девушкой. Но он молчал. Принося Рокко помидоры с собственного участка на кладбище, перестилая грязное, после бурных супружеских ночей, бельё, на коленях отскребая пепел от ковров, он лишь тупил в пол за что-то извечно виноватый грустный взгляд и продолжал позволять Рокко всё. Почему? Худая рука с досадой взлетела вверх, вцепившись тонкими узловатыми пальцами в черные, как смоль, пряди, Марио прикрыл глаза и, сделав пару шумных вдохов сквозь сжатые от обиды зубы, всхлипнул негромко, встряхивая головой. Почему? Трясущимися ладонями прикрыл осунувшееся за последнее время, слегка посеревшее от тревоги и стресса, лицо, и, запрокинув голову к потолку, с досадой глухо простонал в одинокой тишине мастерской. Потому что иногда, ночью, еле как примостившись на неудобной кушетке или секционном столе возле очередного гроба или покойника, он, проваливаясь в беспокойную дрему, видел сны. Сны, в которых должна была бы быть Луиза. Кристина. Каролина. Или даже Мария, тонко стонущая ночами по ту сторону стены, в его спальне. Но вместо очертания женского тела в полутьме лунного света на белых простынях собственной кровати ему чудилось что-то ужасное. Мощные руки, ровные широкие плечи, атлетичная спина со следами от впившихся в кожу ногтей, жесткие завитки на мускулистой груди и темная дорожка волос на рельефном животе, уходящая ниже в хлопковые складки простыней. Крепкие бедра, сильные пальцы, извечно уложенные светлые волосы в беспорядке, загорелая влажная кожа под шершавыми подушечками, искрящаяся в свете луны, зеленые, с прожилками чарующе ведьминского жёлтого, глаза и эта насмешливая белоснежная улыбка, обрамленная алыми пухлыми губами. В этих снах Марио снова и снова сходил с ума. От того, как эти сильные руки разводили худые бледные бедра. От того, как эти губы покрывали влажными поцелуями мраморную, покрывшуюся мурашками, кожу. От того, как эти зубы, перехватывая сбивчивое шумное дыхание, смыкались где-то под челюстью. От того, как эти пальцы правильно и желанно ощущались внутри, заполняя его полностью с какой-то совершенно не присущей Рокко нежностью. От того, как собственные ногти, оставляя новые следы поверх старых, впивались в эту атлетичную спину. От того, какой солёной на вкус была эта бронзовая искрящаяся кожа, когда он проводил по ней языком. Потому что просыпаясь резко, с колотящимся в горле сердцем и слезами на подрагивающих темных ресницах, в мокрой одежде и на смятых простынях, Марио думал, что это неправильно. Но, засыпая каждую ночь, так отчаянно желал, чтобы сны повторились. Смотря на Рокко при свете дня, снова слушая стоны Марии и скрип собственной кровати под законными супругам , прислонившись лбом к чугунному бортику ванной и опуская руки под воду, он мечтал, чтобы это не было лишь снами. Это были дурные фантазии. И наверное, формалин окончательно разъел его мозг за столько лет работы и теперь он просто медленно и верно катился навстречу дому для душевнобольных. Потому что объяснить это иначе он не мог. Да и не хотел. На это просто больше не было сил. Дверь скрипнула едва различимо, вырывая Марио из гнетущих душу мыслей. — Ты от меня бегаешь! Этот громкий чуть хрипловатый бас влетел в мастерскую раньше, чем Рокко, боком проходя в дверной проем, появился живьём на её пороге. Замер, окинул стоящего у окна и нервно трясущегося Марио оценивающим взглядом, и, недовольно уперев руки в бока, вопросительно выгнул светлую бровь. — Я не бегаю от вас. Проблеял, как агнец, отданный на заклание, своим тоненьким голоском Марио и, снова потупив в пол виноватый взгляд, нервно одернул полы не по размеру большого черного пиджака. Он всё ещё звал Рокко на “вы”. И всё ещё смущенно опускал глаза в пол, когда мужчина появлялся с ним в одном помещении, трясясь как осиновый лист на октябрьском ветру. И это сводило его с ума. Потому что когда Рокко был рядом, его колени буквально подкашивались как у тонко душевно организованной барышни и он почти падал в обморок, бледнея лицом и кружась головой. А ведь он был мужчиной. Гробовщиком. Даже сотни трупов не вводили его в такой ужас и оцепенение, в каком он оказывался только при одном лишь упоминании имени Рокко. — Нет, ты меня избегаешь, Марио. Что случилось? Расскажи мне. Требовательно, но ласково произнес Страчителла и шагнул к Марио навстречу. Беллини дернулся от чужой близости, глупо моргнул, сглотнул шумно, трясущимися руками доставая платок из нагрудного кармана, и, промакивая лоб от выступившего на нем холодного пота, с испугом вытаращился на мужчину. — Ничего не случилось. Просто вам давно пора убраться отсюда. Вы втянули меня в какую-то авантюру, ко мне ходят полицейские и бандиты, скоро этот весь ваш обман раскроется и они выпустят в меня десяток пуль, а я не хочу умирать! Взвизгивая в конце, с ужасом в скачущем на гласных голосе протараторил Марио, и, слабея духом и ногами, слегка пошатнулся, хватаясь за подоконник и стараясь удержаться в вертикальном положении. — Никто тебя не тронет, Марио! Мы с братом позаботимся об этом. Рванувшись к молодому человеку и подхватив его под локти, вкрадчиво, будто объясняя что-то маленькому ребенку, произнес Рокко и, подведя Беллини к дивану, усадил его, опуская ладони на острые коленки. — Нет, они убьют меня и я умру молодым. Все мужчины в нашем роду умирают молодыми. Моего отца случайно сбила машина, когда ему было двадцать семь. На моего дядю Карлоса упал кирпич, когда ему было двадцать два. А моего дедушку затоптал бык сразу после его двадцать пятого дня рождения. И я тоже умру молодым! А я даже никогда не был женат! Никогда не был с женщиной! Истерически размахивая руками перед чужим лицом и периодически задыхаясь от накатывающей паники, отражающейся в расширяющихся зрачках, прокричал Марио, и, неосознанно вцепившись пальцами в чужой пиджак, дёрнул на себя Рокко, инстинктивно ближе прижимаясь к чужому телу. Тишина, воцарившаяся в мастерской, окатила леденящим душу осознанием, замерев комом в горле через несколько секунд, когда до Марио наконец дошло, что он сделал. Ужас, липким холодным потом побежал вниз по спине крупными каплями. Марио опустил глаза между ними, оценивая масштаб произошедшего, глупо моргнул, языком покатал по небу вязкую слюну, не в силах ее сглотнуть, расцепил окоченевшие от страха пальцы, выпуская дорогую ткань из трясущихся рук, и уже было дернулся в сторону двери, прокручивая в голове все возможные варианты стран, в которых он мог бы найти убежище, когда чужая теплая ладонь настойчиво опустилась на вихрастый затылок. — Что ты… Не успел спросить Марио, как Рокко дёрнул его ближе к себе, сокращая расстояние между ними, и впился настойчивым жарким поцелуем в чужие губы. Запутался пальцами во вьющихся черных волосах, слегка сжал чужое бедро сквозь ткань брюк и скользнул языком в приоткрытый в немом удивлении рот младшего, удовлетворенно вслушиваясь, как Марио постанывает от удовольствия прямо в чужой рот. И что бы это всё могло значить?