Ноты и перья

Тёплый свет свечей едва трепетал от ласкового дуновения ветра, заставляющего шёлковитые занавести летать. Воздух пропитан ароматом воска, старых книг и чего-то едва уловимого, почти неощутимого — может быть, дождя, который вот-вот должен был начаться. Иван сидел за роялем, чернильная чёлка опрятно спадала на лоб, а пальцы уверенно скользили по клавишам, механически повторяя давно заученные движения. Его поза с этой чертовски ровной осанкой, малоэмоциональное выражение лица с чересчур сосредоточенным взглядом - всё в нём говорило о концентрации, о намерении отгородиться от внешнего мира, спрятаться за чистотой звучания нот, давно раскинутых по желтоватему пергаменту кривым почерком какого-то музыканта, так и не добившегося заслуженной популярности, покончившего с собой в бедности, прижимаясь головой к холодной поверхности грязного пола, совсем капельку холодящего леденеющую кожу, жутко напоминающую белоснежную простыню, осквернённую девственной кровью, алой печатью невинности в несчастливых браках, оттенка красного вина, переливающегося в высоких стеклянных бокалах в зале - единственном, где его композицию решили сыграть. У того пианиста вышло спрятаться. А у Ивана нет. Потому что Лука был здесь. Он сидел на крышке рояля, легко и непринуждённо, будто его вес ничего не значил. Белые одежды мягкими складками стекали вниз, а за спиной раскинулись крылья — лёгкие, почти прозрачные в свете свечей. Они мерцали, будто сотканы из самого эфира, дрожа при каждом движении. Лука казался нереальным, вышедшим из старинной картины, которую случайно оставили в этом мире, потеряли, уронили с самых мягких облаков и оставили пылиться. Он улыбался. — Ты играешь слишком чётко, Иван, — вбросил как бы невзначай. Голос его прозвучал мягко, точно шелест страниц. Лука чуть склонил голову набок, и золотистые глаза вспыхнули в полумраке, словив искорку одного из последних на сегодня лучей света. — Слишком... безупречно. Иван напряг плечи, но ничего не ответил. Его руки продолжали двигаться, не сбиваясь с ритма. Лука улыбнулся шире и бесшумно склонился ниже. — Сыграй для меня, — прошептал он, почти касаясь губами, чем-то похожими на лепестки, чужого уха, вынуждая вздрогнуть. На долю секунды мелодия сбилась, нота прозвучала неровно, и Лука усмехнулся, тихо, почти ласково. Почти. — Вот так гораздо лучше, — молвил легко, как перышко, невесомо, как прикосновение крыльев к воздуху, когда ангел взмахнул ими, дабы спуститься с фортепиано, тихо стукнув низким каблуком по кафелю. Иван нахмурился, но не стал отвечать. Он знал, что Лука не уйдёт, что он будет продолжать, пока не добьётся своего. Лука всегда добивался своего. Иван вздохнул, неспешно убрал руки с клавиш и наконец поднял взгляд очей-омутов, с затаившимся, подавленным огоньком. Или его пеплом. — Чего ты вообще добиваешься? Тот не ответил сразу. Он смотрел на мужчину, смотрел долго и внимательно, задумчиво, и в миг в его глазах не было привычной насмешки. Только мягкий свет, отражение свечей и что-то ещё, тягучее, как мёд. — Я хочу услышать тебя, — наконец произнёс он. — Настоящего. Иван молчал. Он не привык к таким словам. Не привык, что Лука говорит так. Но он никогда не умел говорить «нет». И руки снова легли на клавиши, однако на этот раз мелодия звучала иначе. Она не была выверенной, механической - в ней было что-то живое, что-то тёплое, неидеальное. Ноты складывались в нечто мягкое, воздушное, лёгкое, как пёрышки ангельских крыльев, едва заметно опускающихся на пол. Лука слушал молча. В этот момент он не двигался. Даже невидимые занавески замерли, не шелохнувшись. Казалось, и свечи горели тише. Когда мелодия стихла, Иван почувствовал на себе взгляд. Он поднял голову. — Ну? Лука долго не отвечал. Потом он медленно улыбнулся. — Это было прекрасно. Иван отвёл глаза, будто слова эти были для него слишком. Лука склонился ниже, его крылья чуть дрогнули, осыпая воздух ещё парочкой перьев. — Ещё, — прошептал он. Иван фыркнул, но снова коснулся клавиш. Ветер, всё так же пробивающийся сквозь сломанное окно, пролистнул нотную тетрадь, вскоре с шорохом и вовсе скинув её вниз. Музыка зазвучала вновь, выливаясь бесконечным потоком.