Моё третье рабство

Рабов всегда разделяли на классы. Так было проще, так было удобнее. Дорогой класс — юные, с красотой, которая притягивала взгляды, послушные, первая продажа, невинные, наивные души, что ещё не узнали всей грязи этого мира. Ниже находился средний класс — эффективные рабочие, сильные, молодые, кто мог без отдыха находиться на ногах долгое время. Ещё ниже — второсортные рабы, в ком уже разочаровались, кому требовались наказания, перевоспитание, кого продавали со скидкой, чтобы урвать ещё денег с тех, кто годами не видел солнечного света. Последними в цепочке классов находились рабы третьего сорта. Безнадёжные. Испорченные. Ненужные. Живые тени, обречённые исчезнуть. Их продавали по дешёвке, иногда, по цене ниже нового телефона, что был у каждого…

***

Юнги сидел за массивным столом из тёмного орехового дерева, пальцы лениво перебирали уголки финансовых отчётов. Цифры, графики, согласования новых проектов, списки потенциальных партнёров — всё сливалось в сплошной поток информации, от которого в голове уже звенело. Утро началось с бесконечной бумажной рутины, и, хотя большая часть работы на сегодня была завершена, облегчения это не приносило. Он откинулся на спинку кожаного кресла, потирая виски, словно пытаясь выгнать из головы усталость и мысли, которые были куда тяжелее документов. Встав, он подошёл к панорамному окну. Сорок девятый этаж одного из лучших небоскрёбов города. Там, за холодным стеклом, раскинулся Сеул — вечно неспящий, вечно безразличный. Высотки, словно стальные копья, пронзали небо, закатное солнце отражалось в их фасадах, окрашивая всё в золотисто-розовые тона. Далеко внизу, как муравьи, сновали машины, их вереницы тянулись по дорогам, растворяясь в дымке горизонта. С такой высоты люди казались не больше песчинок, а их жизни — неразличимыми точками в бесконечном потоке мегаполиса. На этой высоте Юнги должен был чувствовать себя на вершине мира. Будущий президент Soren Electronics — её название знали, казалось, все в мире. Миллиарды вон выручки, тридцать процентов мирового рынка технологий, контракты, от которых зависели тренды и судьбы целых индустрий. Любой другой на его месте упивался бы властью, устраивал вечеринки, окружал себя роскошью, встречался с красивыми девушками, не зная отказа ни в чём. Но, глядя на этот город, Юнги ощущал лишь пустоту. Глухую, звенящую пустоту в груди, которая с каждым годом становилась всё тяжелее. На его счетах лежали миллионы, в телефоне — имена влиятельных друзей, а пост в компании открывал двери в любой кабинет. Но всё это было ничем, когда он думал о том, что хотел больше всего. Мог ли хоть кто-то в этом мире сделать это, не заплатив цену? С детства его мучил один и тот же вопрос: почему мир решил, что можно разделять людей на классы? Почему кто-то решил, что одних можно заковать в цепи, отнять у них имя, свободу, человечность? Ещё в восемь лет он смотрел на отца, что обсуждал с партнёрами покупку рабов для компании. Юнги помнит, как задал тот вопрос: — Пап, почему мы можем покупать людей? Разве они не такие же, как мы? Отец лишь усмехнулся, холодные глаза блеснули презрением. — Это бизнес. А эти люди заслужили свою судьбу. Слабые всегда проигрывают. Чем заслужили? Ответ так и не нашёлся. Позже Юнги видел, как рабов били, морили голодом, отправляли на смерть, когда те переставали быть полезными. И каждый раз этот вопрос — "чем они заслужили?" — возвращался, вгрызаясь в его мысли, рвал сердце, не давая затянуться старым ранам. Теперь, спустя годы, он стоял у окна, и несправедливость этого мира давила на плечи. Каждый день, невыносимым грузом. Он знал, что его отец, будучи президентом компании, был одним из многих, кто поддерживал систему рабства. Для таких как он рабы были не людьми, а инструментами — дешёвой рабочей силой, которую можно купить, использовать и выбросить, когда придёт срок. Компания процветала, отчасти благодаря этому. И Юнги, несмотря на свой высокий пост, был бессилен что-либо изменить. Его голос не имел веса перед отцом, а открытое противостояние означало бы конец — не только карьеры, но и, возможно, жизни. Система не терпела бунтарей, даже если они были богаты и влиятельны. Особенно если они были богаты и влиятельны. Он жертвовал в редкие фонды помощи рабам, но это было каплей в море. Альтруистов, готовых рисковать ради незнакомцев, можно было пересчитать по пальцам. Закон, общество, весь мир были выстроены так, чтобы защищать тех, кто наверху, и топтать тех, кто внизу. Сеул внизу кажется таким огромным и безразличным. Безучастным к проблемам слабых, равнодушным к их страданиям. Лёгкий стук в дверь вырвал Юнги из размышлений. Он обернулся, отгоняя мрачные мысли. Его главный помощник прошёл в кабинет с неизменной стопкой папок в руках. Как всегда, выглядел безупречно: идеально выглаженный костюм, аккуратно уложенные волосы, лёгкая улыбка. Он сгрузил папки на стол, быстро распределив их в привычном порядке уже отточенными движениями. — Договоры на разработку комплектующих, новые контракты, — произнёс он, указывая на папки. — Нужно посмотреть и подписать. Желательно к завтрашнему дню. Юнги кивнул, возвращаясь к столу. — Спасибо, Сокджин. Что у меня дальше по расписанию? Джин хмыкнул, уткнувшись в свой планшет. Пальцы быстро пробежались по экрану, проверяя график. — Вечером встреча с партнёром для поддержания лояльности компании. Через пару часов — вечер с инвесторами. Юнги скривился, будто проглотил что-то кислое. — Это тот, куда стянутся все хвастаться своими кошельками? — А ты думал, — Джин фыркнул, не отрываясь от планшета. — Я знаю, что ты не хочешь, но ты уже два раза их пропускал. Инвесторы обидятся, если будущий президент компании снова их проигнорирует. Это не дело, Юнги. — Боже, Джин, я же там блевану на кого-нибудь, — простонал Юнги, откидываясь на спинку кресла. — Все эти рожи, их самодовольные улыбки, разговоры о том, сколько рабов они купили… Я не выдержу. Джин закатил глаза, но в его взгляде мелькнула тень сочувствия. Юнги говорил это перед каждым подобным мероприятием, и каждый раз Джин знал: это не просто капризы. Юнги ненавидел этот мир, ненавидел притворяться, что он его часть. — Джин, будь другом, — Юнги сложил руки в умоляющем жесте. — Прикрой меня. Я буду тебе должен. — Ты и так уже мне должен, Мин, — Джин закатил глаза ещё выразительнее, но всё же вздохнул, сдаваясь. — Ладно, я поеду на вечер с инвесторами. Но с тебя дополнение к премии. И не маленькое. — Конечно! — Юнги просиял. — Серьёзно, что бы я без тебя делал? — Утонул бы в своих бумагах и депрессии, — хмыкнул Джин, но губы дрогнули в улыбке. Он уже собирался выйти, но остановился, бросив взгляд на Юнги. — А вот к партнёру тебе придётся ехать самому. Ли Ёнхо ждёт именно тебя. — Да блять, — выдохнул Юнги, потирая лицо руками. — Зачем ему я? Неужели нельзя по видеосвязи? — А я откуда знаю? — Сокджин пожал плечами, в его тоне мелькнула насмешка. — Может, ты ему нравишься. — Фу, не говори такое, — Юнги поморщился, будто его и правда стошнило. — Меня сейчас вывернет. Джин хихикнул, явно наслаждаясь реакцией начальника, и направился к двери. — Я возьму документы домой, — крикнул Юнги ему вслед, уже листая верхнюю папку. — Через сколько встреча и где? — В пять вечера, на рынке рабов. «Галерея Люкс», — ответил Джин, не оборачиваясь, и закрыл за собой дверь. Юнги замер, пальцы стиснули край папки. Рынок рабов. «Галерея Люкс» — один из самых крупных в Сеуле, где торговали людьми, как товаром в супермаркете. Его передёрнуло от одной мысли о том, что придётся туда ехать. Стоять, слушать крики, видеть пустые глаза тех, кого лишили всего. И при этом делать вид, что он — один из них, один из тех, кто считает это нормой. Он ненавидел такие встречи. Ненавидел Ли Ёнхо — влиятельного работорговца, чьи рынки снабжали рабами половину корпораций Кореи. Но отказаться было нельзя. Скандал в компании, особенно с таким партнёром, мог стоить Юнги слишком дорого. Его пост, влияние, планы на будущее — всё висело на волоске. Приходилось играть по правилам этого мира, надевать маску безразличия и закрывать глаза на то, что разрывало изнутри. Юнги бросил взгляд на часы. Половина третьего. До встречи оставалось меньше трёх часов. Он глубоко вдохнул, собираясь с силами. Иногда он хотел всё бросить. Собрать чемодан и уехать туда, где нет этого ада. В Швейцарию, в Норвегию. Куда угодно подальше. Но бегство ничего не решит. Если он хочет иметь хоть крохотную возможность повлиять на мир, он должен остаться. И бороться.

***

Сеул в этот вечер казался городом теней. Неоновые огни витрин и билбордов отражались в мокром асфальте, но их холодный свет не мог разогнать тусклость, пропитавшую воздух. Узкие улицы, заполненные гулом машин и торопливыми силуэтами прохожих, вели к центру города, где среди сверкающих небоскрёбов прятались места, о которых никто не говорил вслух. Одно из таких мест — элитный клуб «Галерея Люкс». За глухими стенами и затемнёнными стёклами собирались те, кто правил этим миром: бизнесмены, политики, магнаты, чьи кошельки решали судьбы тысяч. Здесь, в атмосфере дорогого виски и приглушённых разговоров, заключались сделки, о которых не писали в газетах, и вершились судьбы тех, у кого не было права на голос. Юнги чувствовал, как от одной мысли об этом месте желудок сжимается в комок. Он сидел за столиком в углу просторного зала, подальше от ярких софитов и любопытных глаз. Пальцы рассеянно скользили по экрану планшета, где мелькали отчёты Soren Electronics. Но мысли были где угодно, только не в этих строчках. Воздух в зале был густым, пропитанным ароматом дорогого табака, тонкой нотой свежесваренного кофе и чем-то ещё — едва уловимой горечью страха, который, казалось, витал вокруг, как невидимый дым. Юнги поднял голову, когда услышал знакомый голос, и встретился взглядом с Ли Ёнхо. Мужчина, чья репутация была столь же блестящей, сколь и мрачной, опустился на стул напротив с уверенностью. Он вскинул руку, подзывая официанта. Из тени тут же появился худощавый подросток с растрёпанными светлыми кудряшками, нервно теребя край белоснежного фартука. Руки дрожали, когда он принимал заказ: два капучино. Мальчик коротко поклонился, низко опустив голову, и исчез, огибая столики с ловкостью, выдающей привычку избегать чужих взглядов. Юнги проводил его взглядом, чувствуя, как в груди закипает знакомая смесь гнева и бессилия. Ребёнок. Даже не юноша. Сколько ему? Четырнадцать? Пятнадцать? Бледное лицо, с тёмными кругами под глазами, было словно вырезанным из воска — ни эмоций, ни жизни. Только страх, спрятанный за отработанным движением поклона. — Слышал о твоём новом проекте, — начал Ёнхо, откинувшись на спинку кресла с лёгкой улыбкой, которая больше походила на оскал. — Микрочипы нового поколения, да? Звучит впечатляюще. Партнёрство с нами могло бы вывести его на новый уровень. Юнги дежурно кивнул, уголки губ чуть приподнялись в дежурной улыбке, не коснувшейся глаз. Он ненавидел эти разговоры — каждое слово, каждый намёк словно давили на него, напоминая о мире, который он презирал, но был вынужден терпеть. — Мы ещё в стадии разработки, — ответил он ровно, стараясь не выдать раздражения. — Пока рано говорить о партнёрствах. Ёнхо прищурился, словно пытаясь разглядеть в Юнги что-то, чего тот не хотел показывать. — Ну, ты же знаешь, как это работает, — сказал он, постукивая пальцами по столу. — Хорошие связи — половина успеха. А я могу предложить тебе лучшие. — Он сделал паузу, его взгляд стал острее. — Кстати, ты так и не подобрал себе никого? Юнги закатил глаза, чувствуя, как внутри закипает гнев. Этот вопрос он слышал десятки раз, и каждый раз он звучал как провокация. — Мне это неинтересно, Ёнхо, ты же знаешь, — отрезал он, стараясь держать голос холодным и ровным. Но усталость от постоянного притворства просачивалась в каждую интонацию. — Ну, я же о тебе беспокоюсь, — Ёнхо театрально всплеснул руками, голос сочился фальшивым сочувствием. — Ты живёшь один, нанимаешь домработниц, садовников, поваров. А мог бы купить одного раба — и всё. Дёшево, удобно, да ещё и… — он подмигнул, — ублажал бы тебя по вечерам. Юнги передёрнуло. Он сжал кулак под столом, чтобы не дать гневу вырваться наружу. Лицо Ёнхо, его самодовольная ухмылка, его небрежный тон — всё это было как удар под дых. Юнги хотел ответить, сказать что-то резкое, но знал: одно неверное слово, и эта встреча станет проблемой. Не только для него, но и для компании. Он проглотил злость, натянув привычную маску безразличия. — Мне проще платить за услуги, — сказал он, глядя в сторону. — Рабы меня не интересуют. Ёнхо лишь ухмыльнулся, но спорить не стал. В этот момент официант вернулся, осторожно поставив перед ними две чашки капучино. Его движения были быстрыми, почти механическими, глаза так и не поднялись от пола. Юнги заметил тонкий ошейник на его шее — чёрный, с едва заметным чипом, встроенным в металл. Мальчик снова поклонился и исчез, словно тень, оставив за собой лишь лёгкий шорох шагов. Ёнхо махнул рукой, отпивая кофе, и поднялся с кресла. — Пойдём, — сказал он, маня Юнги за собой с той же хищной улыбкой. — Покажу тебе кое-что интересное. Юнги знал, куда его ведут. Сердце сжалось, но он поднялся, поправил пиджак и последовал за Ёнхо. Просторный зал «Галереи Люкс» напоминал театр, но вместо сцены с актёрами здесь была другая постановка — жестокая, бесчеловечная. Вторая часть клуба отделялась от ресторана изящными перилами. Поднявшись по невысокой лестнице, они оказались в зале продаж. Приглушённый гул голосов сливался в фоновый шум, холодный свет падал на возвышения, где стояли они. Те, кого этот мир перестал считать людьми. Юнги замедлил шаг, взгляд невольно скользнул по фигурам. Девушки, выстроенные в ряд, словно экспонаты на витрине. Тёмные волосы, светлые, рыжие — разные, но одинаково безжизненные. Руки были аккуратно сложены перед собой, серые робы, одинаковые для всех, подчёркивали их статус: товар, а не личности. Глаза — пустые, словно кто-то выжег из них всё: страх, надежду, жизнь. Юнги почувствовал, как горло сжимает спазм. Он хотел отвернуться, но не мог. Эти лица, эти взгляды — они были слишком реальными, слишком живыми, несмотря на всё, что с ними сделали. — Недавно поступили, — с гордостью объявил Ёнхо, взмахнув рукой, словно представлял произведение искусства. — Посмотри, какие красавицы. Первый сорт, все до единой. Юнги молчал. В голове крутился вопрос, который он задавал себе уже тысячу раз. Что с ними сделали, чтобы убить даже страх? Эти девушки когда-то были кем-то — у них были имена, мечты, семьи, смех. А теперь они стояли здесь, под холодным светом софитов, их судьбы решались за стаканом виски и парой подписей в договоре. Он сжал челюсть, стараясь удержать маску безразличия, но внутри всё кипело. Он ненавидел это место. Ненавидел Ёнхо. Ненавидел себя за то, что стоит здесь и ничего не может сделать. Ёнхо взобрался на возвышение, шаги гулко отдавались в тишине зала. Он подошёл к одной из девушек, грубо приподняв её лицо за подбородок. Она не сопротивлялась, но в её глазах мелькнул краткий проблеск ужаса, тут же сменившийся пустотой. — Смотри, глаза разного цвета, такая редкость! — воскликнул Ёнхо, полный восторга, словно он демонстрировал дорогую игрушку. Он отбросил тёмные локоны девушки вперёд, будто раскрывая товар перед покупателем. — Все девственницы, каждую проверили. Юнги отвёл взгляд, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Какого чёрта он тут делает? Его отец выбрал Ёнхо партнёром по бизнесу, потому что его рынки рабов приносили миллиарды. Отец должен был быть здесь, вести эти переговоры, улыбаться этим людям. Но он отправил Юнги. Ради галочки. Ради того, чтобы «поддержать лояльность». Ради того, чтобы Юнги продолжал играть в эту игру, от которой его выворачивало. Он покачал головой, натянув на лицо привычную маску. Он мечтал лишь об одном — уйти отсюда, вернуться в свой дом, где не было этого удушающего запаха денег, власти и человеческого отчаяния. Ёнхо спрыгнул с возвышения, легко, почти игриво. — Может, тебя заинтересуют мальчики? — предложил он, понизив голос до заговорщического шёпота. — Среди новеньких есть парочка, которую я могу отложить для тебя. Только скажи. Первый сорт, молодые, послушные. Или, если хочешь, могу показать тех, кто посвежее, прямо с обучения. Юнги мотнул головой, взгляд стал жёстче. Если бы он мог, он бы скупил их всех. Разорвал бы этот рынок, сжёг бы его дотла, освободил бы каждого, кто стоит здесь, в этих серых робах, с ошейниками на шеях. Но это было невозможно. Законы были неумолимы, а сила — на стороне тех, кто платил больше. Юнги знал, как работала система: рабов брали из самых уязвимых — бездомных, одиноких, тех, кто оступился или был предан своими же близкими. Некоторые, как наивные дураки, подписывали контракты, надеясь на временную работу, чтобы выплатить долги. Но никто из них не возвращался. Система не отпускала. Никогда. Взгляд скользнул в сторону другой части зала, где находилась стойка с рабами третьего сорта. Они стояли отдельно, в тени, подальше от ярких софитов. Лица были измождёнными, глаза потухшими, одежда висела на них, давно потерявшая хороший вид. Это были те, кого продавали за бесценок из-за «неподходящего» характера, слабого здоровья или возраста. Юнги заметил его не сразу. Среди десятков тел, выстроенных в тени, покорных и безликих, один силуэт выделялся не внешностью, а чем-то неуловимым — напряжением, которое чувствовалось даже на расстоянии. Тёмные глаза, в которых ещё тлела тусклая искра сопротивления, скользили по залу, выискивая спасение. Юнги видел, как парень осторожно дёргает наручники, сковывающие его запястья, — движения были почти незаметными, но полными отчаянной решимости. Бледная кожа, запавшие щёки, потрескавшиеся губы, словно застывшие в беззвучной мольбе. Тонкие пальцы сжимались в кулаки, скрывая дрожь. Светлые волосы, спутанные и влажные от пота и грязи, падали на лицо. Рядом с ним плакала девушка, её голос дрожал, пока она умоляла надзирателя отпустить её. Слова, полные отчаяния, резали воздух, но надзиратель, не раздумывая, ударил её по щеке грубой ладонью. Звук шлепка эхом отозвался в зале, и девушка вскрикнула, тут же замолчав. Голова опустилась, плечи задрожали, а слёзы стекали по лицу, оставляя мокрые дорожки на серой робе. Юнги почувствовал, как его пальцы сжимаются в кулак так сильно, что ногти впиваются в ладони, оставляя горящие следы. Гнев и бессилие смешались в груди, как яд, разъедая изнутри. Он не мог ничего сделать. Его план — смутная тень надежды, которую он лелеял годами, — был ещё слишком хрупким, чтобы действовать. Он отогнал эти мысли, напоминая себе, что сейчас он бессилен. Один неверный шаг, и всё, что он строил, рухнет. Его пост в Soren Electronics, его влияние, его надежда на перемены. Нельзя так просто стереть всё одним необдуманным решением. Но взгляд парня, его едва заметные, полные отчаяния действия, не отпускали. Внутри щёлкнуло, будто давно забытый механизм в его душе начал медленно поворачиваться. — А это кто? — окликнул он Ли, который продолжал что-то бубнить себе под нос, расхваливая свой «товар» с самодовольной улыбкой. Ёнхо обернулся, проследив за взглядом Юнги. Лицо мужчины исказила гримаса раздражения, смешанного с презрением, когда он увидел, о ком идёт речь. Он махнул рукой в сторону стойки. — Эти? — Ёнхо скривился, будто даже взгляд на эту стойку доставлял ему тошнотворные чувства. — Пару дней назад доставили с другого рынка. Продали по дешёвке, третий сорт. Сложные, невоспитанные, испорченные. — Голос был полон пренебрежения, словно он говорил о бракованной вещи. — Их даже перевоспитывать бесполезно. Годятся только для чёрной работы. Шахты, заводы, ну, ты понимаешь. Юнги снова перевёл взгляд на парня. Тот уже почти освободил одну руку, движения были осторожными, но отчаянными, как у зверя, запертого в клетке. Его грудь вздымалась неровно, а глаза метались по залу, выискивая малейшую возможность. Юнги почувствовал, как сердце сжимается, когда он представил, что будет, если надзиратели заметят попытку побега. За этими стенами спасения не существовало. Куча охраны в чёрной форме, камеры на каждом углу, толпа элитных гостей, равнодушно потягивающих виски, — всё это было частью системы, которая не оставляла шансов. Когда этого парня поймают, его либо забьют до смерти прямо здесь, либо отправят на работы, откуда не возвращаются. Юнги неосознанно сжал бумажный стаканчик с остывшим капучино, чувствуя, как пластик хрустит под пальцами, а кофе выплёскивается на руку. Куда этот парень собрался бежать? И почему его отчаяние так цепляет, пробуждая что-то давно забытое в душе — искру, которую Юнги подавлял годами, чтобы выжить в этом мире? Мысли вихрем пронеслись в голове, сталкиваясь и растворяясь, оставляя лишь одно яркое, ослепительное решение. Рискованное, импульсивное, но такое правильное. Он не мог объяснить, почему. Может, это был его протест против системы. Может, это был шанс доказать себе, что он ещё не стал таким же, как они. Или, может, это был просто инстинкт, который кричал: «Сделай хоть что-то. Не позволь хотя бы ему умереть». Сам того не ожидая, Юнги шагнул ближе к стойке, привлекая внимание продавца, стоявшего неподалёку. Голос, низкий и уверенный, разрезал приглушённый гул зала: — Я хочу его купить. Слова эхом отозвались в тишине между столами, и на мгновение всё вокруг замерло. Гости за соседними столиками обернулись, взгляды, полные удивления и любопытства, скользнули по нему. Ёнхо замер, глаза расширились, а челюсть чуть отвисла, будто он не верил своим ушам. — Чт… Юнги, ты серьёзно? — начал он, его голос дрожал от смеси шока и раздражения. — Ты что?! Пошли, я тебе найду очаровательного мальчика, первого сорта, послушного, красивого! Зачем тебе этот отброс? Он же… — Ёнхо махнул рукой в сторону парня, — он же ни на что не годен! Юнги перебил его, голос стал холоднее, каждое слово звучало с жёсткой решимостью: — Я хочу купить его. Ёнхо открыл рот, чтобы возразить, но наткнулся на твёрдый, почти угрожающий взгляд. Он поднял руки в знак капитуляции, но лицо всё ещё выражало смесь недоумения и злости. — Да что с тобой не так, Мин? — пробормотал он, качая головой. — То от всех отказываешься, то выбираешь самого ужасного. На него даже смотреть противно, куда тебе с ним возиться? — Заметив ещё один жёсткий взгляд, он махнул рукой. — Твоя взяла. Делай с ним, что хочешь. Продавец сразу засуетился. Отвязал парня от металлических перил, грубо заломив ему руки за спину. Тот вздрогнул, его тело напряглось, но он не издал ни звука. Только бросил на Юнги быстрый, полный паники взгляд. В его глазах мелькнуло что-то похожее на животный ужас. — Через пятнадцать минут раб будет полностью готов, господин Мин, — проговорил продавец, низко кланяясь. — Желаете особой подготовки? Мы можем привести его в порядок, вымыть, переодеть… Юнги заметил, как зрачки парня сузились от ужаса при слове «подготовка». Его тело напряглось ещё сильнее, а дыхание стало прерывистым. Юнги представил, что скрывается за этим словом — унижения, насилие, попытки сломать и без того измученного человека. И мотнул головой, отвечая резко: — Я не хочу, чтобы его готовили. Я заберу его сейчас. — Но… господин Мин… — начал продавец, глаза нервно забегали, но он замолчал, наткнувшись на острый взгляд. — Куда его доставить? — спросил он, переминаясь с ноги на ногу и теребя край своей униформы. — В мою машину. Прямо сейчас, — отрезал Юнги, проводив взглядом двух охранников, которые увели парня к боковому выходу. Дверь за ними захлопнулась с глухим стуком, и на мгновение в зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь приглушённым шёпотом удивлённых гостей. Юнги чувствовал на себе их взгляды — любопытные, осуждающие, насмешливые. Но ему было всё равно. Едва он повернулся, Ёнхо шагнул ближе, понизив голос до злобного шипения: — Ты с ума сошёл? Он же урод! Зачем тебе никчёмный раб? С ним не то что спать, с ним в одной комнате находиться противно! — Лицо покраснело от раздражения, а руки сжались в кулаки. Юнги ухмыльнулся, чувствуя, как внутри нарастает холодное удовлетворение. Впервые за вечер он ощутил, что контролирует ситуацию. Он наклонился чуть ближе к Ёнхо, голос был тихим, но каждое слово звучало как приговор: — Какой слоган у твоей компании? «Вы — господин. Слово господина — закон»? Разве моё слово не закон? Ёнхо замер, лицо исказилось смесью удивления и злости. Он открыл рот, чтобы ответить, но лишь кивнул, отступая назад. Взгляд всё ещё был полон раздражения, но он понимал, что спорить бесполезно. — Ладно, извини, ты прав, — пробормотал он, отводя глаза. — Но, может, всё-таки посмотришь моих мальчиков? У меня есть такие, от которых ты не откажешься. Первый сорт, только с обучения, послушные, как… — В другой раз, Ёнхо, — перебил Юнги холодным голосом. Он достал телефон, поднёс его к банкомату оплаты, стоявшему у выхода. Короткий писк подтвердил транзакцию. 3 миллиона вон. Он обошёлся ему дешевле нового ноутбука, который он купил себе на прошлой неделе. Холодный воздух улицы ударил в лицо, смывая удушающий запах табака и власти, пропитавший клуб. Юнги глубоко вдохнул, чувствуя, как напряжение медленно отпускает его тело. Машина ждала у входа. Чёрный силуэт почти сливался с мерцающими огнями Сеула, отражавшимися в мокром асфальте. Дождь, мелкий и холодный, оставлял на капоте тонкие струйки, а неоновые вывески соседних зданий окрашивали всё вокруг в ядовито-розовые и синие тона. Личный водитель Юнги с непроницаемым лицом стоял у задней двери, придерживая её открытой. Взгляд мельком скользнул по начальнику с лёгким недоумением. Юнги устало бросил: — Без комментариев, Наоки. — Как скажешь, босс, — отозвался тот и захлопнул дверь, отрезая Юнги от внешнего мира. Он откинулся на мягкую спинку кожаного сиденья, закрыв глаза, пытаясь унять хаос в голове. Мысли бились в хаосе. Что он наделал? Как теперь жить с этим решением? Он клялся себе никогда не связываться с миром рабства, никогда не становиться частью системы, которая пожирала людей, как безжалостная машина. И где он теперь? В своей машине, с рабом рядом, с грузом ответственности, от которого уже не убежать. Машина мягко тронулась с места, колёса бесшумно скользили по мокрому асфальту, унося их прочь от клуба и его мрачной ауры. Неоновые огни, стеклянные двери растворялись в темноте позади, но тяжесть этого места всё ещё давила. Пальцы Юнги нервно постукивали по кожаному подлокотнику, пока он пытался собрать мысли в кучу. Рядом с ним, на другом конце сиденья, сидел тот самый парень. Уже не отчаянный беглец, готовый рискнуть всем ради призрачной свободы, а запуганный зверёк, затянутый в ловушку, из которой нет выхода. Сгорбленная фигура, казалось, пыталась раствориться в тени салона, стать незаметной. Несуществующей. Плечи были опущены, голова слегка наклонена, словно он хотел спрятаться внутри себя. Кожа на запястьях под наручниками покраснела, но раб не двигался, не пытался снять давление металла. Будто привык к боли. Руки, сцепленные на коленях, дрожали, дыхание было таким тихим, что почти тонуло в мягком гуле мотора. Юнги скользнул взглядом по худой фигуре, отмечая каждую деталь: бледную, почти прозрачную кожу, тёмные круги под глазами, которые не могла скрыть даже грязь на всём теле, потрескавшиеся губы, которые, казалось, забыли, как улыбаться. Парень выглядел моложе, чем был на самом деле — истощение и страх стёрли годы, сделав его похожим на подростка, сломленного бесконечной жестокостью. Но Юнги, сидя так близко, вдруг понял: он старше, чем показалось в зале клуба. Ему, наверное, около двадцати двух, может, чуть больше. Жизнь, полная унижений, выжгла всё, что могло бы указывать на возраст, оставив лишь тень человека. Что с ним сделали? Юнги поправил галстук, и даже это простое движение заставило парня вздрогнуть, тело инстинктивно сжалось, будто ожидая удара. Мин замер, чувствуя, как в груди разливается боль. Страх был не просто привычной реакцией — он был выжжен в нём, въелся в каждую клетку, как клеймо. Юнги не знал ничего: сколько было хозяев до него, сколько лет он провёл в рабстве, как оказался на рынке. В анкетах, которые выдавали покупателям, имена указывали редко — чаще писали выдуманные прозвища или вовсе оставляли поле пустым, заменяя человека номером. Без прошлого. Без будущего. Только товар. Воздух в машине казался слишком плотным, слишком тёплым, давил, как те тёмные стены клуба, за которыми люди исчезали без следа. Парень знал, что будет дальше. Все рабы это знали. Новый хозяин — новые правила, новые способы сломать тебя. Чем богаче хозяин — тем изощрённее пытки, тем быстрее смерть. А тот, кто купил его, был богачом — это выдавал дорогой костюм, выверенные движения, уверенный голос, холодный взгляд. Миллионер, а может, даже миллиардер. А значит, хуже, чем прежние. Что его ждёт? Унижения, боль, приказы, от которых нет спасения? Пальцы, всё ещё сцепленные на коленях, дрожали сильнее, дыхание стало чуть более неровным, выдавая внутреннюю панику. Юнги смотрел на него и чувствовал, как сердце сжимается от мыслей о том, что могло заставить человека стать таким. Какой ад он прошёл, чтобы вздрагивать от каждого шороха, чтобы бояться даже тишины? Тот отчаянный парень, который пытался освободиться от наручников в зале клуба, исчез так быстро. Его место занял дрожащий, покорный силуэт, готовый к худшему, потому что другого он уже не знал. — Как тебя зовут? — спросил Юнги тихо, мягким, почти нежным голосом, в попытке не напугать сильнее. Среди людей, он надевал маску — холодного, расчётливого бизнесмена, который принимает правила игры, чтобы выжить. Но здесь, в тесном пространстве машины, он мог быть собой. Парень вздрогнул. Голос, дрожащий и едва слышимый, утонул в шуме двигателя: — Как пожелаете, господин. В этих словах был страх, покорность. Но Юнги уловил и что-то ещё — слабый намёк на глубину, на силу, которую этот голос мог бы иметь, если бы не был сломлен. Если бы не этот ужас, Юнги мог бы восхититься. Этим низким, мелодичным, с какой-то скрытой красотой голосом. Но сейчас он был лишь эхом человека, которого система стерла в пыль. В серое ничто. Юнги нахмурился, чувствуя, как внутри закипает гнев на мир, который сделал его таким. — Я хочу узнать твоё настоящее имя, — продолжил Юнги, стараясь, чтобы его тон оставался спокойным, не давящим. — Как тебя назвали при рождении? Раб замялся, пальцы сжались сильнее, костяшки побелели. — Ким Намджун, господин. — Хорошо, — кивнул Юнги, закрыв глаза и откинувшись на спинку сиденья. — Намджун… — повторил он, запоминая. Это было первое, что он мог дать ему — признание его имени, его личности. Не номера, не клейма, а настоящего имени, которое кто-то когда-то выбрал для него с любовью. Юнги только сейчас начал осознавать масштаб своего решения. Он взял на себя огромную ответственность, даже не подготовившись, даже не зная, с чего начать. Купить Намджуна было импульсом, протестом, но теперь это был реальный человек, сидящий рядом, дрожащий от страха и ожидающий худшего. Возвращать его Юнги не собирался — он слишком хорошо знал, что ждёт раба, которого возвращают. Он содрогнулся от этой мысли, пальцы невольно сжали подлокотник. Как он сможет помочь Намджуну? Как из сломленного человека вновь сделать свободного? Сейчас Юнги не видел ни одного признака, за который мог бы зацепиться. Попытка побега в клубе? Это было отчаяние, а не смелость. Намджун наверняка знал, что его ждёт, когда его поймают. И, вероятно, выбрал быструю смерть вместо ещё одного дня пыток, ещё одного хозяина. Мин смотрел на его сгорбленную фигуру и не видел ничего, кроме страха и покорности. Юнги верил, что у каждого человека есть уникальная сила, таланты, которые могут изменить мир, если дать им шанс. Но реальность не помогала их проявить. Большинство людей жили в серости, боясь выйти за рамки. Те, кто был богаче, влиятельнее, могли позволить себе больше, но даже они были в клетке. Система контролировала всё. Юнги казалось, что те, кто стоял у её истоков, сами давно потеряли над ней власть. Она укоренилась в странах, как раковая опухоль, и любое нарушение порядка приводило к хаосу. Тех, кто осмеливался бросить ей вызов, убирали с дороги — быстро, тихо, безжалостно. Машина ехала по широким дорогам Сеула, фары выхватывали из темноты мокрые тротуары и стеклянные фасады небоскрёбов. Мелкие капли дождя стучали по стеклу, стекали хаотичными дорожками. Юнги смотрел в окно, но видел не город, а свои мысли — перемешанные, тяжёлые, как этот дождь. Как ему действовать? Обещать Намджуну безопасность? Он не поверит. Говорить, что Юнги другой? Это были бы пустые слова, которые ничего не значат для человека, чья жизнь была сплошным кошмаром. Нужно было дать ему что-то привычное, но при этом не загонять в рамки раба. Оставить пространство для риска, для сомнений, для мысли, что всё может быть иначе. За размышлениями Юнги не заметил, как они миновали широкие улицы и свернули в тихий переулок, где высотки уступали место зелёным кронам и высоким заборам элитных вилл Итэвон-хилла. Дождь стих, оставив после себя лишь влажный блеск на асфальте и лёгкий запах земли. Ворота из тёмного металла бесшумно открылись, пропуская машину на территорию. Двигатель затих, и автомобиль остановился у ворот гаража, окружённого аккуратно подстриженными клёнами, чьи листья слегка дрожали от ветра. Юнги сидел несколько секунд молча, собираясь с мыслями. Вся тяжесть дня, что не отпускала его долгие часы, за высоким забором начала растворяться. Его вилла была другим миром. Здесь не было холодных небоскрёбов, неоновых вывесок или равнодушных взглядов. Вместо этого здесь царили тишина, свежий ветер и шуршание листвы, которые Юнги так ценил. Он спроектировал этот дом как крепость, убежище. Место, где мог снять маску бизнесмена, где не нужно было притворяться, играть роль, навязанную миром. Юнги глубоко вдохнул, пытаясь вернуть себе это чувство покоя, но присутствие раба, сидящего рядом, напоминало, что теперь всё будет иначе. — Идём, Намджун, — сказал он, открывая дверь и ступая на ровную плитку, ведущую к главному входу. Парень молча последовал за ним, шаги были неуверенными, почти крадущимися, словно он боялся сделать что-то не так. Сгорбленная фигура, казалось, пыталась стать меньше, незаметнее, раствориться в тени высокого забора. Юнги заметил, как он оглядывается, глаза метались по двору — аккуратным клумбам, тёмным окнам виллы, — будто ожидая, что за углом его ждёт новый кошмар. Юнги сжал челюсть, подавляя гнев на тех, кто довёл его до такого состояния. Дверь виллы бесшумно открылась, пропуская их в просторный холл. Светлые матовые стены отражали мягкие потоки освещения от встроенных светильников, создавая тёплую, уютную атмосферу. Зеркало на боковой стене у входа отразило напряжённое лицо Юнги, слегка растрёпанные волосы, усталый взгляд. Он снял пиджак, повесил его в шкаф у входа и повернулся к Намджуну, который так и не сдвинулся от порога. Потрёпанная серая форма, грязная и местами порванная, выглядела ещё более бесчеловечной в этом чистом, аккуратном интерьере. Длинная чёлка, слипшаяся от пота, падала на глаза, почти скрывая их, но Юнги видел, как напряжено его тело — плечи сгорблены, руки сцеплены перед собой, пальцы дрожат. Намджун смотрел в одну точку на полу, словно боясь поднять взгляд, боясь увидеть что-то, что разобьёт его ещё сильнее. — Давай я сниму эти наручники, — сказал Юнги, доставая ключ, который ему вручили на рынке вместе с документами на Намджуна. — Они тебе больше не нужны. Намджун вздрогнул, глаза на мгновение расширились, но он послушно протянул руки, держа их на весу. Юнги осторожно расстегнул металл, стараясь не задеть покрасневшую кожу, покрытую ссадинами и тонкими бороздами от долгого ношения. Когда наручники упали на пол с тихим звяканьем, Намджун невольно потёр запястья, его движения были медленными, почти болезненными. Следом за наручниками с шеи упал и ошейник с чипом, который Юнги отбросил, как отравленный кусок. — Проходи, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, без малейшего намёка на давление. Он сделал шаг в сторону, показывая на просторную гостиную, где мягкий свет заливал серый диван и стол из тёмного дерева. Намджун сделал пару неуверенных шагов, но снова замер, взгляд метнулся к Юнги, будто ожидая приказа или ловушки. Юнги вздохнул, понимая, что каждое его действие, каждый жест воспринимается как угроза. Он подошёл ближе, двигаясь медленно, чтобы не спровоцировать панику, и мягко коснулся плеча Намджуна, направляя его. Парень напрягся под прикосновением, его мышцы стали твёрже, но он пошёл, опустив голову ещё ниже, словно стараясь стать невидимым. Они миновали лестницу с перилами из тёмного стекла, ведущую на второй этаж. В воздухе витал тонкий аромат кофе, который Юнги так любил заваривать по утрам, смешанный с лёгкой нотой сандала от диффузора, видимо, горничные недавно заменили. Гостиная была просторной: большие окна выходили на сад, где в темноте покачивались силуэты клёнов, серый диван с мягкими подушками выглядел уютно, а на столе лежала пара книг, которые Юнги читал накануне. Это место было его крепостью, его оплотом спокойствия, созданным с дизайнером до мельчайших деталей, чтобы отражать его вкус и давать покой. Но теперь здесь был Намджун, и его присутствие, тихое и почти незаметное, меняло всё. — Садись, — Мин указал на мягкий серый стул за столом. — Я принесу что-нибудь поесть. Ты голоден? Намджун не ответил, только опустился на край стула, словно боясь занять слишком много места. Руки снова сцепились на коленях, пальцы дрожали, а взгляд остался прикованным к полу. Впалые щёки, бледность, всё в нём кричало о годах без нормальной еды и сна. Сердце сжалось от этой картины, и Юнги отвернулся, скрывая эмоции, чтобы не выплеснуть их, не напугать. Кухонные шкафы двух цветов, мраморная столешница были продолжением гостиной. Юнги открыл холодильник, быстро оценивая, что можно приготовить. Времени на сложные блюда не было, да и Намджуну сейчас нужно было что-то простое, питательное и быстрое. Взгляд остановился на контейнере с кимчи чиге, который повар приготовил накануне, и упаковке кимпаба. Это было то, что нужно: тепло, сытно. Разогрев густой суп, Юнги добавил к нему пару пучков зелёного лука и порцию кимчи из банки, чтобы еда выглядела аппетитнее. Это было просто, но сейчас важнее было дать Намджуну что-то тёплое, что могло бы хоть немного вернуть его к жизни. Сердце кольнуло от мысли, что Намджун, вероятно, не видел такой еды месяцы, а может, годы. Юнги знал, как кормят рабов — видел это в компании. Безвкусные каши, просроченные продукты, иногда просто объедки, которые скармливали, не глядя на срок годности. Он вспомнил, как отец оформлял оптовые поставки для рабов Soren Electronics, выбирая самые дешёвые, часто испорченные продукты, потому что «этих всё равно, чем кормить». Вернувшись в гостиную, Юнги поставил посуду перед Намджуном. Аромат острого супа наполнил комнату, и Мин на секунду почувствовал себя почти нормально — как будто он просто ужинает дома, а не пытается вытащить человека из пропасти. — Ешь, не бойся, — сказал он тихо. — Не торопись, но ешь столько, сколько тебе хочется. Ты выглядишь так, будто не ел несколько дней. Намджун поднял глаза, и в них мелькнула смесь недоверия и страха. Взгляд метнулся от еды к Юнги, будто он ждал, что это ловушка, что его ударят, рассмеются, заставят есть объедки с пола. Юнги терпеливо ждал, стараясь не смотреть слишком пристально, чтобы не усилить его панику. Наконец, Намджун протянул руку к палочкам, неуверенно, почти механически. Взял кусочек кимпаба, поднёс к губам и замер, словно всё ещё ожидая крика или удара. Но ничего не произошло. Юнги молчал, лицо оставалось спокойным, почти мягким. — Ешь, сколько тебе нужно, — тихо повторил Юнги, чувствуя, как сердце разрывается от этой картины. — Я не отберу. Обещаю. Как можно было так обращаться с человеком? Мешать его с грязью, лишать самых простых потребностей? Медленно, очень медленно Намджун начал есть, его рука дрожала, но он поднёс ложку с ччигэ ко рту, глаза чуть расширились от вкуса — острого, тёплого, настоящего. Юнги старался оставаться в зоне видимости Намджуна, чтобы не создавать страха неизвестности. Он отошёл от стола, сел на диван в гостиной, открыл телефон, чтобы просмотреть рабочие сообщения. Несколько контрактов, запрос от Сокджина о встрече с партнёрами, напоминание о новом проекте — всё это казалось таким далёким, таким незначительным по сравнению с тем, что происходило здесь и сейчас. Мысли метались, как пойманные птицы, не находя выхода. Как вести себя с Намджуном? Чем его кормить, чтобы помочь организму быстрее восстановиться? Как помочь ему перестать бояться, как расположить к себе? Он сжал телефон в руке, пытаясь найти внутри себя спокойствие, которое всегда приходило в этом доме. Раньше вилла была его убежищем. Приезжая сюда, всё напряжение дня растворялось в тишине. Теперь здесь был Намджун. И Юнги чувствовал, что теперь должен следить за собой: за словами, жестами, даже интонацией. Один неверный шаг мог стать причиной паники, вернуть Намджуна в заученные телом реакции ужаса. Но Юнги был готов. Готов подвинуть свой комфорт, чтобы дать Намджуну шанс почувствовать себя человеком. Это было правильно. Он смотрел на парня, который медленно ел, всё ещё напряжённый, и чувствовал, как внутри растёт желание защитить его. Помочь ему. Хотя бы ему, раз он не может снести всю систему рабства, раз он не может освободить всех. Пусть Намджун будет первым шагом. Пусть он будет началом. — Когда закончишь, я посмотрю твои запястья, — тихо сказал Юнги. Намджун всё равно вздрогнул. И Мин поспешил уточнить. — Они выглядят плохо. У меня есть аптечка, я обработаю их, чтобы не было инфекции. И… если у тебя есть ещё какие-то травмы, скажи мне. Я не врач, но могу помочь хотя бы с самым простым. Намджун замер, палочки застыли у губ. Тёмные и настороженные глаза расширились, и Юнги мгновенно понял, что тот неправильно истолковал его слова. Вновь вернулся глубоко укоренившийся ужас, который, должно быть, сопровождал каждое взаимодействие с хозяином в прошлом. Юнги сглотнул, чувствуя, как внутри сжимается что-то тяжёлое. Он ненавидел это. Ненавидел, что слова, даже самые простые, могли быть восприняты как угроза. — Я не собираюсь тебя трогать без твоего разрешения, — поспешил добавить он, смягчая голос ещё больше, словно говорил с раненым животным. — Просто хочу убедиться, что с тобой всё в порядке. Ты можешь отказаться, если не хочешь. Это твоё право. Намджун молчал, взгляд метнулся к тарелке, потом к рукам, где под грязными рукавами рваной серой формы виднелись красные следы. Он медленно опустил палочки на пустую тарелку, и Юнги заметил, как его пальцы слегка дрожат. Это был не отказ, но и не согласие — скорее, автоматическое подчинение, как будто Намджун не знал, как можно сказать «нет». Юнги поднялся, стараясь двигаться плавно, чтобы не спугнуть. Подошёл к шкафчику в углу кухни, где хранилась аптечка — небольшая белая коробка, которую он держал на всякий случай. Вернувшись к столу, он положил её перед собой и открыл, достав хлоргексидин, ватные диски и мягкую салфетку. Запах антисептика разнёсся по комнате. — Можно? — поднял взгляд на Намджуна, стараясь держать руки на виду, чтобы тот видел каждое его движение. Намджун молча протянул руки, словно это был единственный возможный ответ. Движения были механическими, как у марионетки, которой давно внушили, что сопротивление бесполезно. Юнги аккуратно взял его выше запястья, стараясь касаться только кончиками пальцев. Кожа была холодной, почти ледяной. Сердце сжалось от осознания, насколько был истощён его организм. Следы от наручников, к счастью, были поверхностными — кожа покраснела, но крови не было. Он осторожно промыл раны, наблюдая, как Намджун вздрагивает от каждого прикосновения, но не отстраняется. Глаза были опущены, ресницы дрожали, и Юнги понял, что тот борется с собой, чтобы не дёрнуться. Закончив, Мин промакнул запястья мягкой салфеткой, стараясь не давить. Он заметил, как Намджун сжал губы, словно сдерживая боль. — Так лучше, — сказал Юнги, убирая аптечку на край стола. — Если что-то ещё болит — голова, рёбра, что угодно — скажи мне. Я хочу знать. Намджун покачал головой, голос был едва слышен: — Нет, господин. Только руки. Это «господин» каждый раз резало, как нож. Юнги ненавидел это слово. Но он не стал поправлять — не сейчас. Это могло только усугубить страх. — Хорошо, — кивнул Юнги, стараясь скрыть внутреннюю бурю. Он поднялся, подошёл к плите, где в чайнике ещё оставался горячий травяной чай, и налил его в керамический бокал. Поставил перед Намджуном и пододвинул тарелку с печеньями. — Выпей, он поможет расслабиться перед сном, — сказал он, указывая на чай. — И попробуй печенье. Тебе можно есть всё, что есть в этом доме, не бойся. Намджун посмотрел на бокал и тарелку, пальцы дрогнули, словно он хотел взять сладость, но что-то внутри не позволяло. Недоверие в его глазах было почти осязаемым, как стена между ними. Юнги подавил вздох. Он не хотел давить. Заставлять есть было бы ошибкой — это разрушило бы ту хрупкую ниточку доверия, которую он пытался протянуть. Нужно было двигаться медленно, шаг за шагом, чтобы Намджун начал верить, что этот дом — не очередная клетка. — Намджун, — начал он, садясь напротив. — Я не дам тебе заданий. У меня есть работники для всего. Я просто… хочу, чтобы ты встречал меня с работы, убирал стол после еды, а в остальном… можешь заниматься чем угодно, пока меня нет. Читать, смотреть телевизор, просто отдыхать. Это твой дом теперь. Намджун не ответил, тело не сбросило напряжение. Естественно, откуда взяться доверию в первый час знакомства? Юнги понимал это, но всё равно чувствовал укол разочарования. Он убеждал себя, что терпение — единственный путь. Намджун был словно птица, которую слишком долго держали в клетке, и любое резкое движение могло заставить его забиться в угол. Глаза, скрытые под длинными пушистыми ресницами и чёлкой, мельком встретились с его взглядом, и Юнги увидел в них не только страх, но и внутреннюю борьбу. Словно Намджун отчаянно искал подвох, какую-то скрытую угрозу за этими добрыми словами. В другой жизни, без этой худобы и усталости, без мира, кто стирал личности, Намджун мог бы выглядеть мило — открытая улыбка, искрящиеся глаза, прямая осанка, голос, что пленял глубоким баритоном… Но сейчас он был лишь тенью самого себя. Почему Ёнхо назвал Намджуна «уродливым», «бесполезным»? Возможно, в его глазах красота измерялась только покорностью. Но даже здесь Намджун не выглядел безнадёжным. Мин видел, как он старался держаться, как пытался угодить каждым движением, даже боясь наказания. — Пойдём, я покажу тебе твою комнату, — сказал Юнги, вставая. Он старался, чтобы голос звучал тепло, как приглашение, а не приказ. — И принесу одежду. Эта… — он кивнул на рваную серую форму раба, висевшую на Намджуне, как напоминание о его статусе, — тебе больше не нужна. Намджун осторожно поднялся, пошёл за Юнги по лестнице на второй этаж, где перед ними открылась гостиная — меньше, чем на первом этаже, но уютнее. Тёплые бежевые стены, деревянный пол, мягкий диван, шкаф с книгами вдоль стены. У большого окна стоял чёрный рояль. Юнги заметил, как Намджун бросил на него мимолётный взгляд, но тут же опустил глаза, словно боялся, что его поймают на этом. Пройдя через гостиную, Юнги открыл дверь в светлую спальню с тёмными акцентами. Стены, выкрашенные в мягкий песочный цвет, тёмно-шоколадное покрывало на кровати. Окна выходили во двор, но сейчас, в темноте, снаружи виднелась только чёрная пустота. Комната была рядом с его собственной — Юнги специально выбрал её, чтобы быть рядом, чтобы услышать, если что-то случится. — Подожди здесь, — сказал Юнги, оставляя Намджуна в комнате. Он быстро прошёл в свою спальню, открыл шкаф и достал подходящую одежду. Вернувшись, он положил одежду на кровать, отступив к двери, чтобы не вторгаться в пространство Намджуна. — Вот, — сказал он. — Это твоё. Ванная там, — он указал на дверь в углу комнаты. — Там полотенца, шампунь, всё, что нужно. Приведи себя в порядок, переоденься и ложись спать. Моя комната рядом с твоей. Ты можешь прийти ко мне с любым вопросом, я не разозлюсь. Никогда. Намджун стоял посреди комнаты, глядя на кровать и одежду так, будто они были чем-то чуждым, невозможным. Он не ответил, и Юнги, не желая давить, кивнул ему и тихо вышел, прикрыв за собой дверь. Вернувшись на первый этаж он запустил пальцы в волосы, устало опускаясь на диван. Это будет сложно. Это были не физические травмы, а что-то гораздо глубже, и Юнги не знал, хватит ли у него сил и терпения, чтобы помочь ему выбраться из этого. Когда Намджун остался один, тишина комнаты навалилась на него, как тяжёлое одеяло, душное, непроницаемое. Медленно подойдя к кровати, он протянул руку и коснулся одежды. Ткань была мягкой, слишком мягкой, почти нереальной. Он отдёрнул пальцы, словно боясь испачкать её своей кожей, пропитанной запахом рынка рабов — смесью сырости, металла и страха. Всё вокруг было слишком… слишком. Слишком большое окно, через которое лился слабый свет уличных фонарей. Слишком мягкая кровать, которая выглядела так, будто на ней никто никогда не спал. Слишком много пространства, которое пугало своей пустотой. За четыре года он привык к тесным камерам, к грязным матрасам, брошенным прямо на бетонный пол, к запаху плесени и чужого отчаяния. Это место не могло быть настоящим. Это была ловушка — красивая, но всё равно клетка, где его сначала приманят, а потом сломают. Так всегда было. Он обошёл комнату, прислушиваясь к каждому шороху. Сквозь окно доносился слабый шум ветра, но даже этот звук заставлял его вздрагивать. Что, если это шаги? Что, если сейчас дверь откроется, и его уведут? Он подошёл к ванной, осторожно заглянул внутрь. Белая плитка сверкала чистотой, на полке лежали аккуратно сложенные полотенца. Но всё было слишком подозрительно хорошим. Это проверка. Это просто временное затишье. А потом всё станет как обычно. За лишнее движение его накажут. За лишний взгляд, за лишний вздох. Он знал это. Но приказ есть приказ. Он не мог ослушаться — это было вбито в него годами. Взяв одежду, он прошёл в ванную. Тёплая вода заструилась по плечам, смывая грязь, запёкшуюся кровь от ударов, которые он получал слишком часто. Он мылся быстро, механически, как делал это всегда, чтобы не заставлять ждать. Горячая вода была чужой, как и вся комната, как и этот дом. Как давно он не чувствовал ничего, кроме ледяного душа в общей бане, где рабы толпились, как скот? Он не заслужил этого. Это была ошибка. Вернувшись в комнату, он аккуратно сложил форму раба в угол — не выбросил, не решился. Может, она ещё понадобится, когда всё хорошее закончится. В кровать он лёг бесшумно, давно научился делать всё тихо, чтобы не заставлять ждать, раздражаться, чтобы не навлекать на себя гнев хозяина. Темнота опустилась на него, обвила всеми конечностями, затягивая в лапы кошмара. Намджун вздрогнул, рука инстинктивно коснулась настольной лампы, что мягко засветилась от прикосновения. Лучше он поспит со светом. Может быть, хозяин не разозлится, не заметит это тусклое свечение за дверью. Так он сможет хотя бы немного отдохнуть.

***

Впервые за вечер Юнги позволил себе серьёзно задуматься о том, что сделал. Решение купить Намджуна было спонтанным, почти инстинктивным. Воспоминания о прошлом разворошили душу, заставили вновь пережить чувства беспомощности, когда жизнь близкого человека прерывалась, а он мог лишь рыдать, дёргаясь в руках отца. Он не мог позволить этому повториться. Не мог отвернуться, зная, что его убьют. Как убили её. Он не жалел. Ни на секунду. Но тревога грызла его изнутри, царапала сердце, словно тень, притаившаяся в углу комнаты. Что делать дальше? Как помочь человеку, который так глубоко сломлен? Юнги не ждал мгновенной благодарности, не ждал, что тот вдруг поверит в его добрые намерения. Он знал, что это будет долго, что каждый шаг будет как хождение по тонкому льду. Один неверный жест — и Намджун закроется ещё сильнее. Но он должен был сделать хоть что-то. Он нёс ответственность за него. Как бы сложно это ни было, он не мог опустить руки. В его положении это был бы поступок не лучше всех тех, кого Юнги так отчаянно презирал. Вынув телефон из кармана, он набрал знакомый номер. Через пару гудков раздался знакомый, чуть насмешливый тон. — Что, опять не можешь без меня справиться? — голос Сокджина был лёгким, с привычной весёлостью. — Что случилось, Юн? Мин откинул голову на спинку, закрыв глаза. Джин всегда был его опорой — не просто помощником, а человеком, который знал его лучше, чем кто-либо. Столько раз помогал, столько раз прикрывал, столько лет ни разу не подорвал доверие, оставаясь самым верным. — Мне нужна твоя помощь, Джин, — голос был тихим, с ноткой усталости. Он не мог копаться в этом сам — слишком рискованно. Если он начнёт задавать вопросы открыто, это привлечёт внимание. А внимание сейчас было последним, что ему нужно. — Я слушаю, — голос Сокджина моментально изменился, став серьёзным. Он всегда умел улавливать настроение Юнги по малейшим интонациям, по паузам между словами. — Что нужно? — Мне нужно, чтобы ты нашёл всё, что сможешь, на одного человека, — Юнги сделал паузу, глядя в окно, словно ночь могла дать ему ответы. — Прошлое, семью, всё, что с ним было. — Имя? — Джин не задавал лишних вопросов. Он знал, что если Юнги звонит с таким тоном, дело серьёзное. — Ким Намджун. Я вышлю тебе документы, что есть. Найди всё, что сможешь. Но тихо. Никто не должен знать. — Понял, — голос Джина был спокойным, но Юнги знал, что за этим спокойствием уже работает его острый ум, выстраивая план. — Досье будет у тебя, как только я что-то найду. Это срочно? — Да, — Юнги помедлил. — Чем быстрее, тем лучше. Но… аккуратно, Джин. Ты знаешь, что будет, если кто-то заподозрит. — Знаю, — ответил Джин спокойно. — Я разберусь, не переживай. Юнги усмехнулся, когда разговор закончился. У его помощника всегда была уверенность сильнее, чем у него самого. Он мог копаться в таком, куда мало кто хотел лезть из-за риска подорвать свою репутацию, но Сокджин не переживал. Холодный ум, выверенные годами работы действия, отточенное управление эмоциями — всё делало его незримым серым кардиналом. Человеком, кого многие недооценивали, считая всего лишь пешкой, и только Юнги знал, на что он был способен.