Спаси мою душу
29 апреля 2025 г., 21:13
«Не все ли они суть служебные духи, посылаемые на служение для тех, которые имеют наследовать спасение?»
Ни свет ни заря Кэсс, уже переодетая в домашнее темно-синее платье, стояла и разбавляла молоко с водой. Растрепанный вид, выбившиеся пряди, темные круги под глазами и медленные телодвижения выдавали недосып. «Только бы не заснуть», — думала она, пока закидывала в печку несколько дров и ждала, когда те загорятся. А заснуть Кэсс могла любой момент: бывали моменты, когда она, сидя на обшарпанном и множество раз отремонтированном кресле-качалке, засыпала и просыпалась чаще всего от грохота упавшей на пол старой бутылочки и детского плача. Тяжело вздохнув, Кэсс быстрыми шагами направилась к выходу на задний двор, где находилась поленница. Под ногами старые половицы тоскливо скрипели, напоминая о своем возрасте. Этому дому, наверное, больше ста лет. Он требовал либо сноса, либо хорошего ремонта. Увы, у Кэсс не было лишних денег, чтобы что-то изменить. Она даже не имела возможности обновить гардероб, потому и носила старые платья с заплатками из старых остатков ткани. На верхней части платья и юбке присутствовали следы детской неожиданности, которые въелись и даже не отстирывались мылом. Кэсс было будто бы наплевать, но она часто вспоминала молодость. Воспоминания вызывали у нее то ли злость, то ли разочарование. В горле вставал ком, и слезы собирались в уголках глаз. Нет. Кэсс не может. И даже сейчас, стиснув зубы, она вытерла слезы шершавыми ладонями и начала собирать поленья. На улице уже холодало, из-за чего печку надо было топить постоянно. На втором этаже в больших комнатах, где жили дети, были камины. Дрейк Спир, сын Кэсс, и помощница Эбби Уинфилд, живущие тут, помогали воспитывать детей. Дрейк занимался физическим трудом: поставкой полена, ремонтом, работой на заводе, приносившей семье хоть какие-то деньги, на которые Кэсс старалась прокормить всех. Эбби была ответственна за приготовление еды, воспитание, минимальное обучение и здоровье. Миссис Спир снова кинула несколько дров в печь и поставила рядом с огнем старую кастрюлю с разбавленным молоком. Пока полено потрескивало, согревая кухню, Кэсс снова предалась воспоминаниям. Сколько она себя помнит, всегда любила детей. С детства помогала матери растить сестер и братьев, буквально заменяя им постоянно занятых работой родителей. Потом Кэсс рано вышла замуж, но супруг умер от туберкулеза после рождения Дрейка. Она долго горевала и не знала, как заполнить в этом большом доме оглушающую и давящую пустоту. Воспитывать и содержать ребенка одной было сложно. Так она додумалась предлагать ближним семьям присмотреть за их детьми днём за небольшую плату. Люди сразу же обеими руками ухватились за хорошую возможность, ведь это позволяло обоим родителям работать и вставать на ноги. Так дом Спиров каждый день заполнялся детским смехом и плачем, а хозяйка дома лишь радовалась этому. Но все изменилось, когда одна неблагополучная семья оставила младенца и к вечеру не забрала. Кэсс обращалась и в полицию, и в церкви за помощью, чтобы найти родителей и вернуть им их чадо. Но дни сменялись днями, и никто не возвращался. Регулярно после кормления Кэсс вставала на колени перед яслями, читала молитвы часами, пока дитя спало. Спустя месяц Кэсс приняла решение оставить ребенка себе. Девочку она назвала Рене. Проходили года, и когда-то пустой дом заполнился детьми. После Рене всего за четыре года в поместье Спиров появились двенадцать неродных по крови. Впрочем, для Кэсс все они были родными и любимыми. Последним появился ребенок, который очень отличался от всех. Даже в младенчестве он был настолько тихим, что его нашли только под утро, в то время как другие срывались на душераздирающий плач почти сразу, будя хозяйку посреди ночи. Особенного ребенка Кэсс решила назвать Эндрю Джозеф Доу. В Америке всем детям без фамилий, доставшихся от биологических родителей, давали универсальную — Доу. Таким образом сирот сразу можно было распознать среди остальной массы людей. Но даже назвав его так, по-чужому, Кэсс старалась давать ему столько же материнской любви и внимания, сколько и другим: водила в церковь по выходным, устраивала хоть маленькие и бедные, но все же праздники на дни рождения, Новый год и Рождество, копила каждому на подарки и дарила хоть что-то — например, старые потрепанные книги или заштопанные игрушки. Дети ее любили не меньше, и на заботу ответили тем же. Повзрослев, они начали помогать по дому; кто-то ходил на подработки (всегда требовались продавцы газет или помощники в маленьких магазинах). Дети воспринимали Кэсс настоящей матерью, единственным родным человеком, а Дрейка почему-то сторонились и с ним не общались. Хоть Кэсс старалась любить всех одинаково, Эндрю ей полюбился все же больше. Он был мальчиком с золотистыми волосами, бледной, почти белой кожей и ореховыми глазами; тихим, спокойным с самой первой встречи. Как только Эндрю научился ходить, то старался быть с Кэсс всюду. Однажды ему довелось побывать в кабинете приемной матери. Пока та устало и раздраженно подсчитывала остатки накоплении, Эндрю увлеченно рассматривал картину. Так как семья Спиров была религиозной, то все картины в доме имели соответствующий характер. На краю облачного бездорожья, где земля обрывается в молочной пустоте, стоял человек. Лицом он был повёрнут к существу — Серафиму. Могучие крылья, пылающие огнём и прорезанные сотней глаз, распахивались перед крошечным человеком — до того Серафим был велик, — что свидетельствовало о его божественном происхождении. Большой центральный глаз с вниманием взирал на человека, но настроение существа не угадывалось. Однако Эндрю почти чувствовал, как воздух дрожал. Чтобы запомнить дивное существо, Эндрю незаметно стащил с края стола помятый листок и кусочек грифеля. Под светом свечи на потрепанной бумаге медленно начал вырисовываться Серафим. Кэсс, заметив интерес у сына, подошла сзади и, положив руки на его плечи, улыбнулась: — Здесь изображен ангел Серафим. Серафимы служат Богу и восхваляют его. Понравилась картина? Я даже не помню, откуда она появилась. Эндрю ничего не ответил — лишь продолжил переносить образ с полотна. Из-за неумения рисовать у Доу выходило небрежно и некрасиво, но тот уже и такому результату был рад. Так проходили дни. По большей части, если помощь Эндрю не нужна была, он сидел на кровати и рисовал на старых клочках бумаги ангела. Ему это нравилось. Кэсс, узнав об этом, начала просить у знакомых листы бумаги, даже уже испачканные, которые им не нужны, и купила в магазине грифель. Это все она подарила на Рождество. Эндрю безмерно был благодарен ей за это и даже позволил Кэсс слегка приобнять себя. Сам по себе он был безэмоциональным и мало проявлял эмпатии к другим. Кэсс это понимала и принимала его таким, каким он был. Чувствовала, что у них в любом случае особенная, священная связь. День сменялся ночью, весна — летом, годы оставались в прошлом, а Эндрю все продолжал рисовать на пустотах старого самодельного альбома. С каждым наброском ему казалось, что он становится ближе к Серафиму. Даже когда где-то вдалеке слышался какофония из голосов и звона посуды, Эндрю прислушивался к звуку ритмичных взмахов множества крыльев, чем-то напоминающего свист кнута. Резкий, оглушающий — он вызывал у Эндрю дрожь по телу и частые подергивания. Кэсс это замечала, но значения не придавала, думая, что ему просто холодно. Но каждой ночью в тусклом свете свечи Эндрю угадывал в глубине комнаты очертания ангела. Рука инстинктивно тянулась к священному существу. Эндрю безумно хотелось приблизиться и коснуться Серафима. К четырнадцати Эндрю едва ли изменился внешне. Лицо его заострилось, но тяжелый физический труд почти не развил мышечную массу, и изящное тело больше напоминало не округлившееся девичье. Если одеть его в платье, перепутать Эндрю с девчонкой было проще простого. И даже так он был настолько прекрасен, почти идеален, что Кэсс однажды назвала его ангелом. Все быстро поменялось, когда миссис Спир случайно нашла в шкафу Эндрю листы, сплошь изрисованные образом Серафима, и тут же осознала, что увлечение сына зашло слишком далеко. Сначала Кэсс запретила входить в кабинет, потом и вовсе сожгла картину в печи при Эндрю. Тогда они и потеряли ту самую близость. С той картиной сгорела любовь Эндрю к приемной матери. Попытка довериться миру, стоявшая в планах, отныне была напрочь позабыта, и сменилась на страх даже к сводным братьям и сестрам. С изменениями пришли и другие беды: как только Эндрю трудоустроился помощником одного заводчанина, невольно начал ловить сальные взгляды, прикованные к телу. Доу казалось, что его облили чем-то очень липким и будто дотрагивались кожи под одеждой без спросу. Из-за этих мерзких ощущений, застрявших в памяти, Эндрю перестал нормально спать, а Серафим являлся к нему более ярким и четким. Эндрю нравилось думать, что тот так пытается его защитить. Он настолько сильно терял границы между реальностью и галлюцинациями, что даже верил, что Серафим реально существует. Пусть его видит только Эндрю, но он реален. Мир Доу начал рушиться, когда родной по крови сын Кэсс завел его в безлюдный, мерзко пахнувший мочой и отходами переулок под предлогом поговорить. Перевязанные руки цепочкой от дешевых карманных часов, оторванный от рубашки кусок ткани во рту, чтобы заглушить крики, руки, державшие бедра, горячее дыхание на затылке и протянувшаяся над ухом ненавистная кличка «Дрю-ю-ю». Эндрю в первые минуты думал лишь о том, почему прямо сейчас рядом с ним нет его ангела. Казалось, что в тот миг все толкнули его в бездну, в которой он бесконечно падал и задыхался от невыносимой боли. Хотелось исчезнуть, раствориться и не находиться в этом зловонном месте под Дрейком, который безжалостно толкался сзади. Эндрю возненавидел Дрейка за его интерес к своему полу и младшему брату. В христианстве это считалось высшим грехом, и вот сейчас Дрейк без всякого зазрения совести осквернял тело Эндрю. На миг ему показалось, что Серафим по этой же причине его покинул. Эндрю не помнил, как дошел до дома. Нет, он вообще не помнил, что происходило после той ситуации в переулке. Будто бы из памяти вырезали несколько дней его жизни. Была ли жизнь после? Доу не был уверен. Его рвало кровью, бедра болели, а во снах приходил Дрейк с ужасающей гримасой. Маленький мир Эндрю погряз в крови и насилии, а Серафим не появился даже на третий день. Желание исчезнуть не покидало голову. Эндрю разрывало изнутри отчаяние и страх перед миром. Жизнь в доме, где должно было быть безопасно, стала выживанием по соседству с насильником. Эндрю так хотелось рассказать Кэсс о случившемся, но, вспоминая историю с картиной, ему думалось, что она его не поддержит, а наоборот осудит и обвинит. Весь мир будто бы встал против него, пока Эндрю полз, пытаясь выжить и подняться на ноги. После шестого изнасилования в том же переулке Дрейк оставил измученного Эндрю без сознания. Жестокости не было предела, и оттого стало настолько невыносимо, настолько ужасно, что мальчик не выдержал даже пяти минут и отключился. Ему снилась давящая темнота. Хотелось бежать, но куда бы Эндрю ни сворачивал, на бесконечной беготне все и заканчивалось. Воздух все больше сгущался, отчего становилось труднее дышать. Но вдруг, будто из ниоткуда, послышались взмахи множества крыльев. Эндрю узнал Серафима сразу, и на губах застыла улыбка. Глазами Эндрю принялся искать источник звука, но кругом была непроглядная темнота. Затем раздался голос, который эхом разнесся отовсюду: — Сделай это, сын мой. Освободись… Это было последнее, что Эндрю слышал, когда проснулся в приюте. Рядом стояла Кэсс, держа в руках влажную тряпку, которой вытирала пот с его лба, а рядом — Дрейк, с ничего не выражающим лицом. Но Эндрю был уверен: в чужих глазах читалась немая угроза, приказывающая молчать. — Господи, кто это с тобой сделал? За что он так с тобой? — не на шутку перепуганная Кэсс потянулась и вытерла лицо Эндрю. Он продолжал молчать и изредка кидать на Дрейка взгляд. — Есть хочешь? Я сделаю жидкую кашицу. Эндрю лишь покачал головой в знак отказа и закрыл глаза, желая раствориться. Он все еще был очень слаб, из-за чего заснул сразу же. Проснулся он ближе к утру. Солнце только выползало из-за горизонта. Эндрю оглянулся и увидел рядом Дрейка. «Вот оно», — послышался шепот Серафима. Доу передернуло то ли от мысли, что рядом с ним на стуле спокойно спал его монстр, то ли от ощущения, как внутри закипает кровь, наполняя каждую клеточку и вызывая такую сильную злость, что Эндрю готов был накинуться и выгрызть Дрейку горло зубами. Увидев пустую стеклянную грязную посудину на тумбочке, Эндрю тихо встал и сжал ее в дрожащих пальцах, а затем повернулся к Дрейку. Вдруг в голове словно что-то щелкнуло и послышалось эхом: «Пора». И вот Эндрю, стиснув зубы, бросается на Дрейка. В глазах страх, боль и желание убить. Убить собственного монстра и освободиться навсегда. Убить и очистить мир от такой твари, как Дрейк. Сын Кэсс с проломленным черепом падает на пол со стула, а Доу все продолжает бить его окровавленной посудиной по его голове. Брызги крови летят, пачкая ближайшие предметы. Пахнет тошнотворным запахом железа. На шум сбежались все, включая и Кэсс. Миссис Спир, увидев мертвого сына на полу, а на нем Эндрю с орудием убийства, закричала. Доу на это лишь улыбнулся. Так искренне и счастливо, довольно, почти по-детски. — Матушка, я спас всех… Я уничтожил монстра. Ты рада?
