Жизнь после, жизнь вопреки

Гию просыпается резко, с ощущением, что его вытолкнули из сна чужие жесткие руки. Воздух застревает в горле, а сердце колотится так быстро, что в груди болит. Тело дрожит, а сознание отказывается понимать, где он находится. Несколько секунд перед глазами стоят вспышки ночного кошмара: разбрызганная на снегу кровь, сломанный меч, чьи-то хрупкие пальцы, выскальзывающие из его ладони. Он слышит пронзительный крик, но не понимает, откуда доносится звук. Гию зажмуривается, прислушиваясь к царящей в спальне ночной тишине. Он не на поле боя. Не в убежище демонов. Никто не умирает у него на руках и по его вине. Никто на самом деле не кричит. Перед глазами лишь темная комната поместья Убуясики, где жена и дети бывшего главы любезно разрешили им с Санеми остаться. В носу свербит от запаха свежего дерева, а с улицы слышится тихий стрекот цикад. Гию медленно садится, проводя ладонью по лицу. Юката неприятно липнет к спине от пота. Сон распадается, а тяжелое ощущение чужой смерти лежит под ребрами и не дает дышать. Кошмар не заканчивается, лишь прячется глубже. Он бросает взгляд на стену, за которой находится соседняя спальня, выделенная для Санеми. После победы над демонами они толком не спят, но упорно это игнорируют и едва разговаривают. Санеми смотрит на всех волком, но старается не огрызаться, особенно в присутствии Амане Убуясики и ее детей, но Гию замечает, как подрагивает уголок губ, как ходят желваки и дергается кадык, когда Санеми подавляет неизгладимую ярость. От этого становится больно, но Гию ничего об этом не говорит, старается даже не думать, ведь кто он такой, чтобы лезть в душу Санеми, одного из лучших истребителей демонов. Таких как Санеми еще поискать. Гию бесшумно поднимается и отодвигает седзи. Ночной воздух касается кожи приятной прохладой. В глубине сада шелестят листья, стрекот цикад звучит громче и настойчивее, а среди спокойных звуков слышится звяканье металла. Гию прислушивается, зная, кто там и что делает. Он останавливается на веранде, ловя малейшее изменение в воздухе и металлическом скрежете, замечая Санеми, сидящего на краю энгавы, свесив одну ногу вниз. Белые волосы растрепаны после сна, юката небрежно сползает с плеча, открывая старые шрамы, от вида которых у Гию перехватывает дыхание. У него тоже много шрамов, но настолько ужасных как у Санеми нет. Сердце ноет, а перед глазами мелькает мрачные картины ночного кошмара, который еще совсем недавно был явью. В одной руке Санеми держит катану, в другой — ткань, которой медленно проводит вдоль лезвия. А рядом стоит фонарь с почти догоревшей свечой. Он не оборачивается, только рука замирает на кончике лезвия, а порыв ветра колышет белые — седые — пряди. — Хватит прятаться, — хрипло говорит Санеми и продолжает чистить меч. Гию подходит ближе и неловко садится рядом, оставляя между ними небольшое расстояние. Доски под весом скрипят слишком громко в ночной тишине и стрекоте цикад. Вместо приветствия Гию тихо замечает: — Ты тоже не спишь. — Гениальное наблюдение, — фыркает Санеми, но в голосе не слышится привычной злости, скорее скрытая печаль и усталость, за которыми маскируется нечто отдаленно похожее на страх, но Гию не понимает, чего именно боится Санеми. Ведь Санеми бесстрашный. Всегда был таким и всегда будет. Гию до него далеко. Гию никогда не отличался ни смелостью, ни силой и вообще непонятно как стал одним из столпов. Хорошо, что это в прошлом. Хорошо. Наверное. Повисает неловкая тишина, от которой Гию смущается, но пытается сохранить достойное выражение лица и не подать виду. Трава еле шевелится от легкого ветра, а лунный свет серебрит клинок в руках Санеми. Гию смотрит на блестящую катану. — Она и так чистая, — бездумно произносит он. — А ты и так занудный, — парирует Санеми, но держащая ткань рука все же замирает над лезвием. Несколько секунд они сидят молча. Несмотря на испытываемую неловкость, в молчании нет ни острой злости, ни невыносимого взаимного раздражения. Теперь молчание ощущается иначе. Их осталось лишь двое. Они потеряли многих товарищей. Похоронили самых близких. И победили. А усталость делает их терпимее друг к другу. Или же они просто настолько одиноки, чтобы снова расходиться в разные стороны. Гию опускает взгляд на собственные руки, слегка подрагивающие от нервозности. — Кошмар? — неожиданно спрашивает Санеми, косясь на руки Гию, а голос по привычке звучит грубо. — Да. — Гию отвечает не сразу, а лишь несколько мгновений спустя, и слышит свой глухой голос будто издалека. Санеми коротко кивает, больше ничего не спрашивая. Объяснений не требуется: они оба видели слишком много одинаковых снов. Ветер усиливается, в доме тихо скрипит балка, и каждый звук возвращает их в прошлое, от которого никуда не деться, и тут же обрушивает настоящее, в котором невозможно существовать. Монотонные движения Санеми завораживают, и Гию наблюдает, как чистая ткань полирует блестящее лезвие, в котором отражается темное звездное небо. Кажется, Гию просидел бы так до рассвета. А потом до заката. И до следующего рассвета. И так до самой смерти, пока сердце не перестанет биться. — Бесит, — негромко произносит Санеми и убирает катану в ножны. — Что? — Гию слегка поворачивает голову, настораживаясь то ли от того, что в голосе Санеми не слышится злости, то ли от того, что они балансируют на грани искренности, к которой он не готов. — Все. — Санеми раздраженно щелкает языком с таким лицом, будто уже жалеет, что вообще заговорил. — Тишина эта. Дом. Нормальная жизнь. — Он произносит последние слова слишком подозрительно, сомневаясь, что нормальная жизнь вообще имеет к нему хоть какое-то отношение. Если быть откровенным — а откровенным Гию быть не хочет, потому что откровенность приводит к боли — то раздражение поселилось и в его сердце тоже. Госпожа Убуясики и ее дети стараются жить «как все», по крайней мере, такое создается впечатление всякий раз, когда они пересекаются. Она улыбается, обязательно спрашивает, как они с Санеми себя чувствуют и нужно ли им что-то еще, а после, кланяясь, говорит, чтобы они обязательно сообщили, если вдруг что-то понадобиться. А Гию хочется только броситься ей в ноги и умолять о прощении: он не спас слишком многих, а его руки в крови. Он долго смотрит перед собой, разглядывая ночной сад и дрожащие ветви деревьев, а после негромко признается: — Я не понимаю, что делать дальше. В голосе ни единой эмоции, но внутри все дрожит и трещит по швам, разрываясь и взрываясь. Краем глаза Гию замечает, что Санеми перестает хмурится и остатки раздражения исчезают. И от этого на сердце становится чуточку легче. Гию сглатывает, напряжение разливается от плечам к спине, и он невольно выпрямляется до боли в мышцах. От стрекота цикад закладывает уши. Гию закрывает глаза, прислушиваясь к каждому звуку: шорох травы и ветвей, ветер, журчание ручейка и дыхание — его собственное и Санеми, который отводит взгляд и бормочет: — Я тоже. Гию улавливает нотки смущения, но не верит, что Санеми может смущаться. Он улыбается краем губ, понимая, что впервые за долгое время «тоже» звучит не как случайное совпадение, а как что-то общее между ними.