об обещании

Холодные, почти ледяные пальцы теребят именной жетон, представляющий собой тонкий пласт металла с гравировкой, несколькими минутами ранее выданный лично ей генералом. Незначительная штучка, но вместе с тем – подтверждение: она, Лэйн, – член отряда; теперь, как будто бы, официальный. В груди невольно разливается теплое, приятное чувство, – не столько от факта обретения собственного жетона, сколько от лицезрения вокруг себя хорошо знакомых людей, чьи лица, голоса и бесконечные перепалки вкупе с локальными шуточками стали если не почти родными, то, по меньшей мере, совсем не чужими. Правда, задумчивый взгляд Лэйн надолго ни на ком не задерживается – вскоре останавливается и упирается в Анну, в это же время беззаботно восседавшую на подлокотнике широкого, покрытого бордовой кожаной обивкой кресла, что стояло по соседству от того, в которое привычно забралась Лэйн. Сосредоточиться на чём-то, помимо наблюдения за девушкой, толком не удавалось: без малого все мысли в голове расплывчато витали, превращаясь в призрачные произвольные завитки, что подобны, наверное, едкому дыму от спички. Голос Анны, о чем-то на удивление беззаботно щебечущей неподалеку, пробивался сквозь единственную худо-бедно сформулированную идею – о «Книге Апокалипсиса» и о работе над ней. Нет, отдых это, безусловно, замечательно, важно и даже необходимо – Лэйн, при всей своей порой нездоровой увлеченности, даже не спорит, – однако теперь, когда зацепок становится всё больше, а загадки, меж тем, сменяются новыми, надолго останавливаться нельзя. Кажется, что отвлечешься, задержишься в удобном кресле всего на минуточку дольше, и все ниточки, ведущие к окончательной расшифровке, оборвутся сами собой, а в мире наступит полный, всепоглощающий мрак. Нужно всего лишь встать. Только подняться, потянуться к рюкзаку, хранящем в себе драгоценную книгу, а вместе с нею и потертый от времени блокнот, некогда бессовестно утащенный у Анны, и вновь засесть за перевод, – вероятно, снова на всю бесконечно длинную и холодную оксфордскую ночь. Но именно сейчас тело намертво приклеилось к креслу, а взгляд прибился к одной точке. И где вся её хваленная выдержка и бесконечное рвение к работе? Задумавшись, Лэйн не замечает, как фоновый шум, состоящий из голосов членов отряда, стихает, а их серьёзные и полные чего-то вопросительного взгляды устремляются прямо на неё. Она морщится, тут же неловко поёрзав в кресле, – всеобщее внимание напрягает до сих пор. Впрочем, оно же позволяет собраться, сосредоточиться, что последние полчаса не удавалось совершенно. Собирает мысли в кучу, обводит глазами комнату, и, наконец, смекает, в чём дело, когда ловит слишком уж знакомый взгляд генерала. Что-то из разряда «так что там, ты говоришь, с книгой?». Внутренне усмехается. Вот уж кто не даст забыть ей о работе, так это Дмитрий. И Лэйн, в общем-то, с ним согласна, но отчего-то вновь оставаться одной, изредка вслушиваясь в барабанящие по стеклу капли дождя, бесконечно льющего за окном, едва ли хочется. Даже, пожалуй, такого желания не возникает вообще. При всей её прежней отстраненности и стремлении держаться отдельно ото всех, «новая надежда человечества», коей её подозрительно быстро окрестили в Оксфорде, всё же имеет полное право считать себя полноценным членом отряда. И считает – а сам отряд, в свою очередь, воспринимает её своей. Вот и сейчас, даже глядя на неё с ожиданием и немым вопросом, каждый из присутствующих видит в Лэйн не только криптографа, имеющего ключ к спасению их мира, но и равную себе, доверенное лицо, боевую подругу, возможно... Лэйн же, в свою очередь, мимолетно задумывается о том, что ей, вообще-то, довольно комфортно находится рядом с ними. Вместе с тем ненароком в голове возникает мысль о собственной исключительности. Она льстит и немного расслабляет, пусть и внушает тяжкую ответственность. Быть признанной и необходимой людям – важно, но за этим всегда стоит громадный труд и тернистый путь. Уж кому-кому, а Лэйн это хорошо известно. Слишком хорошо. Успех вдохновляет, а выжидающие взгляды, направленные на неё, его ознаменовывают, однако всё-таки будет намного лучше, если все присутствующие – или хотя бы большинство – перестанут взирать на Лэйн так пристально. Размышления быстро перетекают обратно в рабочее русло. Ребром встаёт вопрос: стоит ли попросить кого-нибудь остаться? Например, – Лэйн вновь бросает косой взгляд на сидящую неподалеку девушку, – Анну? Вместе, быть может, дело с расшифровкой пойдёт быстрее? Анна, конечно, далека от криптографии, однако сообразительности и творческого рвения вкупе с желанием оказаться полезной ей не занимать. А это, стоит отметить, не самые последние по необходимости качества в столь ответственном деле. Впрочем, причина не только в профессиональных сторонах Анны. Даже, пожалуй, совсем не в них. Признать свои истинные намерения выходит на удивление легко: Лэйн хочет попросту побыть рядом с ней, найти повод хоть ненадолго оказаться друг с другом наедине. Так, чтобы вновь почувствовать её тёплую ладонь на своём плече, снова ощутить, как по спине пробегает табун мелких мурашек от колкого дыхания, отпечатывающегося на щеке, когда девушка склоняется, ведомая любопытством, заглядывая Лэйн за плечо… «Если я попрошу Анну остаться со мной, будет ли это значить, что я предпочла её компанию остальным?» Нижняя губа непроизвольно дрогнула – едва заметная деталь, выдающая всю напряжённость её путанной и торопливой мыслительной деятельности. Анна будто бы почувствовала, что именно её образ блуждает в голове их незаменимого криптографа, и тоже перевела всё своё внимание в её сторону. Ободряюще улыбнулась, склонив голову набок. Кивнула то ли Лэйн, то ли каким-то своим мыслям. «А это разве не так?» – Мне нужно будет просидеть над книгой всю ночь. Может кто-то остаться со мной на это время? – наконец отчетливо, немного повысив обыкновенно приглушенный тон объявляет Лэйн. Оглядывается, будто бы ища подходящего кандидата, и вновь останавливается взглядом на Анне, тут же обращаясь к ней: – Анна, тебе не будет сложно? Твоя помощь может оказаться неоценимой. К тому же... «Я рада твоей компании», – завершает она мысль, но, конечно, не произносит этого вслух. Анна притворно – все вокруг уверены в наигранности её недовольства –закатывает глаза, закидывая ногу на ногу. Напускает на себя крайне задумчивый вид, будто бы размышляя над предложением, а после сдержано улыбается. Кивает, но с места не сдвигается, мимолетно оглядывая присутствующих. – Ла-адно, так уж и быть, – наконец, протягивает она, – я побуду тут. С тобой. Акцент на последних двух словах тут же порождает теплый комок в грудной клетке, становившийся больше с каждой секундой. Приятное чувство, подобно пушистому коту, медленно сворачивается клубком на дне души. Лэйн моргает, с усилием отводя глаза от фигуры Анны: она выглядит такой спокойной, расслабленной… Невероятно красивой. Перевести взгляд на собравшихся в комнате всё-таки приходится – по меньше мере ради того, чтобы столкнуться со взглядом Дмитрия, стоявшего поблизости. Мужчина хмуро смотрит то на неё, то на сестру, а на лице выразительно отображается невысказанный вопрос, обращенный, скорее, к последней. Лэйн думает, что не хочет становится свидетельницей или непосредственной участницей очередного личного разговора – и Дмитрий, к её облегчению, только молча кивает и выходит за дверь. Вслед за ним засобирались и остальные, и вскоре в комнате не осталось никого, помимо неё самой, Анны и Ноа с Лестером, чья словесная перепалка в очередной раз достигла смехотворного апогея. Однако и они, оглядевшись и поняв, что остались крайними, наконец-то направились к выходу. Анна игриво помахала им вслед, улыбаясь во все тридцать два. – Чего это ты улыбаешься? – недоверчиво хмыкает Ноа одновременно с визгливым скрипом дверных петель. – Спальник и сама донести сможешь. Девушка заправляет непокорную прядь волос за ухо – мгновением спустя та вновь возвращается в своё исходное положение – и еще шире расплывается в улыбке. Лэйн, чьи глаза, кажется, практически прилипли к лицу той, думается, что ещё немного – и она растечется по этому многострадальному креслу, уподобившись растаявшему на солнце желе. – Зачем? Мы вместе на кровати поспим, – доносится до её ушей. Именно сейчас в голове словно проясняется: туманное наваждение спадает, и лишь теперь Лэйн осознаёт, что через мгновение с Анной они останутся исключительно вдвоем. Как ей и хотелось. Ох. Дверь за последними посетителями захлопывается, да еще так шумно, что у обеих не остается сомнений – это было сделано намеренно. Анна тут же сползает с подлокотника соседнего кресла и подсаживается к Лэйн, втиснувшись в свободную его половину. Та совсем не возражает: напротив, молчаливо отодвигается еще немного, позволяя девушке расположиться так, как ей вздумается. И Анна опять улыбается – широко, искренне и по-доброму, как-то по-особенному мягко. В этот момент Лэйн размышляет лишь о том, что за одну только эту улыбку она готова целиком и полностью забыть о работе, что, вообще-то, совсем для неё несвойственно. «Твоё влияние на меня начинает пугать» – думает, не ощущая, на самом деле, ничего негативного. Это, всё-таки, так странно: ныне всё – абсолютно – её внимание приковано лишь к одному человеку. Лишь к одной девушке, чьи голубые глаза своим пристальным взором смотрят будто бы в самую душу. Девушке, заполнившей собою всю пустоту в душе Лэйн. Лишь к ней – к Анне, находящейся совсем близко. Так, что становится очень-очень тепло. Продолжительно молчат, переглядываясь. Ютятся на одном кресле, категорически игнорируя находящийся в непосредственной близости диван, что мог бы вместить их обеих и ещё парочку солдатов в придачу. Намеренно и негласно не оставляют расстояния, некой дистанции между их телами. Время замерло. Во всем помещении не раздаётся ни звука, и, что странно, за пределами комнаты так же не слышится ничего, кроме завывания ветра за окном. – Мы поговорим? – разрезает тишину неожиданный вопрос Анны. Голос у нее сейчас негромкий, даже тихий, сдавленный… Лэйн в удивлении моргает: не ожидала, что Анна заговорит, и уж тем более – что предложит поговорить. Вернее, не так: что она спросит о вероятности, с которой разговор может состояться. Вопрос прозвучал так, словно она и сама не уверена в собственном желании возвращаться к теме их… взаимоотношений. А речь, вероятно, пойдёт – если пойдёт – именно о них. Всё между ними поменялось в один краткий, головокружительный миг. Лэйн помнит, как подалась вперед, как накрыла губы Анны своими. Помнит, как та оттолкнула, как вспылила, а после, вопреки своему искреннему негодованию, впилась в её губы сама, не давая возможности вырваться, отстраниться, уйти. Помнит привкус того старенького бальзама, что смешался и стерся в этом выбросе эмоций, выраженном в соприкосновении рук, губ, языков и кожи. Помнит, как Анна попросила оставить её одну, дать ей подумать. Тогда Лэйн показалось, что согласиться и в действительности скрыться с её глаз – не самая хорошая идея, однако воспротивиться, остаться наперекор её просьбе было бы ещё хуже. И Лэйн ушла, тихо прикрыв за собой дверь. С минуту стояла за ней, прислушиваясь. И только тогда, не услышав ничего, кроме гробовой тишины, торопливо и бесшумно ретировалась. «Мы поговорим?» – эхом отдаётся в ушах. Сердце разом падает куда-то вниз – наверное, прямо в желудок, который тут же скрутило секундным спазмом от подкатившей тревоги. – А ты хочешь? – Лэйн откровенно тянет время. Анна смотрит неуверенно, однако в случайном касании её пальцев, скользнувших по бедру Лэйн, чувствовалась решимость. Её подтверждает и чёткий, довольно спокойный ответ: – Хочу. Разговоры по душам давались Лэйн нелегко. Не её это профиль – открывать кому бы то ни было душу. Однако, испытывая это отягощающее её чувство привязанности, эти эмоции рядом с Анной, она понимала – когда-нибудь ей предстоит с этим столкнуться. С момента, как она разрушила последние границы, удерживающие её и Анну в рамках дружбы, девушка неоднократно представляла себе подобный разговор. Представляла – но слова, подбираемые по смыслу, плыли, рассыпались и забывались; только сердце начинало биться быстрее. Её всю будто прошибает мелким разрядом тока, когда Анна молча и невозмутимо закидывает свои ноги ей на колени. Она устраивается так, словно именно такое положение для неё самое комфортное и привычное. Словно она проворачивает такое не в первый раз. А у Лэйн внутри всё сводит, сворачивается в узел и сжимается почти до боли. – Тебе удобно? – уточняет, откровенно и едва ли не в отчаянии теряясь. Отчасти чувствует себя не в своей тарелке. Присутствие Анны расслабляет и будоражит одновременно: она спокойна и собрана, будто все слова, которые готовы вот-вот сорваться с её губ, она зазубрила и отрепетировала с пару десятков раз перед зеркалом, прежде чем начать говорить, из-за чего возникает отчётливое и ясное чувство безопасности. Всё же, как будто бы, под контролем? Анна только кивает, косо глядя то на неё, то на трещину в стене. И когда она тут появилась? Вчера, вроде бы, не было… «Ни черта у меня не под контролем» – Быть рядом с тобой, оказывается, невыносимо трудно. Ты знаешь? – Анна произносит это прямо над ухом Лэйн, вспомнив, похоже, о чём хотела поговорить. Подтягивается поближе, задумчиво рассматривая её, проводит взглядом по острым скулам. Лэйн обращается в слух, приготовившись хватать каждое слово. – Невыносимо вспоминать то неверное мгновение, когда наши губы соприкоснулись. Невыносимо вспоминать твой взгляд, чувствовать слабую надежду на что-то... Надежду, которая не успевает воспылать, ибо тут же разбивается о жестокую реальность, – Анна хмурится, тянет руку к прохладной щеке. Лэйн, не задумываясь, позволяет ей это: тёплая ладонь мягко соприкасается с кожей, переключая внимание и позволяя восстановить зрительный контакт. – У нас, в конце концов, апокалипсис. Над головой всё чаще летают безумные твари, а по земле шастают мутировавшие человеческие останки, – Лэйн поднимает бровь в немом вопросе, но Анна лишь гнёт своё: – И я, ко всему, тебя чуть не убила! Тогда, в поезде. И ей действительно жаль – безумно, невероятно жаль за тот свой порыв. У Лэйн неестественно, болезненно сжимается сердце от этой картины: кончики пальцев Анны отчётливо, пусть и очень мелко подрагивают, касаясь кожи девушки, а губы сжимаются в ниточку, почти до побеления. Так сильно переживает? Винит себя, как винила в том, что её мамы когда-то не стало? Рыдания Анны, невольно подслушанные Лэйн в её воспоминаниях, до сих пор периодически возникали в мыслях, впивались в барабанные перепонки и разрывали сердце. Лэйн, должно быть, не переживёт, если услышит их снова, хотя прежде была уверена, что чужие слезы её ни капли не волнуют. Впрочем, «прежде» – это в тот странный, покрытый пеленой памяти день, когда её внезапно обнаружили у разлома. Ни семьи, ни друзей, ни памяти, ни Книги, ни даже простого человеческого страха перед неизвестным. Ничего. А теперь... – Ты была не в себе, – негромко, но с твёрдой категоричностью в голосе отвечает ей Лэйн. – Я не думала и не думаю, что в том была твоя вина. Всё в порядке, правда, – она мельком проводит ладонью по месту, в которое не столь давно вошло острие ножа, – мне совсем не больно. «Чуть не убила» – слишком сильно сказано. Анна впивается в её лицо взглядом, будто бы стараясь найти следы лжи. Их она не находит – расслабляется, опускает ладонь. Внутренняя сторона её колен сильнее прижимается к бёдрам Лэйн, а голова падает ей на плечо. Лэйн не спешит касаться её в ответ: Анна так близко сейчас, что дыхание перехватывает; она столь откровенна и открыта, что до дрожи боязно шевельнуться, совершить мельчайшее движение, всего один неверный вздох, тем самым отпугнуть ненароком. Кажется, что эти мгновения – последний шанс позволить себе быть честной в своих чувствах, откровенной в мыслях, но вместе с тем осторожной в движениях и словах. Минутное молчание. По всей видимости, этот разговор сам по себе требует постоянных пауз, кратких перерывов. Лэйн не против помолчать: им обеим нужно собраться с мыслями. Вскоре она же это молчание и нарушает: – Ты думала обо мне? Я имею в виду, – Лэйн невольно заминается, – обо мне. Не о том, что я сделала, а... – Конечно, – Анна усмехается. Кажется, без прежнего тоскливого подтона, что слышался в её голосе совсем недавно. – Частенько. Ещё до того, как ты начала самовольничать. – Это когда? – На нефтяной платформе, например. В ночь возвращения в Оксфорд. Вернее, для меня то было возвращением, а для тебя лишь первым визитом. Той ночью, когда нас тряхнуло… Да и после, – Анна морщится, словно от боли. Отводит взгляд. – Ты мерещилась мне, навязчиво возникая в мыслях. Я вновь и вновь старалась понять тебя, составить нечто вроде анализа. Понять твои мотивы, догадаться о том, что творится у тебя в голове, пока ты спала рядом со мной в той комнате в небоскребе. – Я не спала, – Лэйн улыбнулась самыми уголками рта. Анна в шутливом осуждении сощурилась. – Мне следовало догадаться. Лэйн хмыкает. Несмотря на своё нелегкое начало, эта беседа не принимает неприятной окраски. Во всяком случае, пока. Её устраивает. – Сложно уснуть после всего произошедшего в той комнате. – О, это взаимно. Понимаешь, твои объятия, тот поцелуй... Ты девушка, Лэйн, – и, предотвращая новую усмешку, торопливо поясняет: – Для меня такие отношения совершенно чужды. Вернее, не так: непривычны. Нечто новое, неизвестное... И к тому же то было, ну, по меньшей мере странно и неожиданно. Возможно, даже слишком неожиданно, – она вновь отводит взгляд. Думает, что Лэйн неприятно это слышать? – И я испугалась, правда испугалась, когда ты ни с того, ни с сего поцеловала меня. – Прости. Мне следовало спросить. – Следовало, – кивает Анна. – Но задай ты мне вопрос о том, можешь ли ты сделать нечто подобное, ответ был бы отрицательным. – Поэтому ты взяла всё в свои руки и поцеловала меня сама. – Я решила, что, если смотреть объективно, то терять мне толком нечего, – Анна пожимает плечами, мол, ерунда. Подумаешь, поцелуй. – К тому же растерялась. Возможно, где-то на подкорках сознания я посчитала это самым верным решением, потому как целовать тебя не казалось чем-то неправильным. Неверным – возможно, но не неправильным. – Это разве не синонимы? – Почти. И как это понимать? Анна ненадолго замолкает, очерчивая кончиком пальца хаотичные узоры на тонкой водолазке, облегающей фигуру Лэйн; щекочет плечо, предплечье. Той же в это время кажется, что она безбожно пьяна, хотя за последнее время не пила ничего, кроме травяного чая. Но разве можно чувствовать себя столь опьяненной одним лишь присутствием небезразличного тебе человека? Небезразличного… – Жалеешь об этом? – срывается с губ в глухом вздохе. – Нет, – Анна немного отстраняется, дабы заглянуть Лэйн в глаза. Снова укладывает ладонь ей на щеку, поворачивая к себе. Смотрит, а у той в голове неожиданно исчезают все мысли, – совсем нет. Думаю, на подсознательном уровне это было моим собственным желанием, которое я старательно отвергала. Думала, что такое отношение к единственной подруге абсолютно неприемлемо и странно, – она криво усмехнулась. – Подруг, знаешь ли, не целуют. Так – точно нет. Потому и вспылила в моменте – испугалась. Лэйн лишь моргает. Ещё раз. И ещё. Ей точно нужен перерыв в этом обмене откровенностями. Анна, в свою очередь, продолжает говорить: – Тебя наверняка задела моя реакция на твои действия. Мне, во всяком случае, так показалось. Да и после всего я попросила тебя дать мне время, – Анна ласково проводит кончиками пальцев по коже, – подумать, переварить всё… Помнишь же? И ты попросту отступила. – А как иначе? – брови непроизвольно взлетают вверх. – Думаешь, я стала бы давить на тебя? Анна не стала увиливать. Ответила честно: – Возможно. Я это, собственно, к признательности: спасибо, что повела себя именно так, как мне было нужно, – ей хочется добавить что-то, но, сочтя собственную мысль за нечто нелицеприятное, смолкает. Лэйн качает головой: за такое не благодарят. Анна поджимает губы. Минутой позже продолжает: – За это время произошло многое, что поспособствовало принятию решения. Мы потеряли… От Лэйн, имеющей возможность рассмотреть каждую маленькую черточку, каждую точку на чужой коже, не укрылось то, как Анна вымученно сглотнула, запнувшись. Воспоминания о недавних смертях наверняка оставались свежи в её памяти, чем, конечно, причиняли боль – колючую и злую. Лэйн могла её понять: для неё самой гибель некоторых членов отряда стала испытанием, пусть прежде и казалось, что смерть, как явление, её совсем не пугает. Что уж говорить об Анне, проведшей бок о бок с этими людьми сравнительно больше времени. Ладонь криптографа с осторожностью укладывается на чужое плечо в знак безмолвной поддержки. В этот момент ей действительно горько – может, не столько за потерю кого-то знакомого, сколько за расстроенные чувства Анны. Вот уж чьи эмоции волнуют её больше всего. – Я не хочу потерять тебя, – собравшись с мыслями, Анна мягко перескочила с темы на тему, и Лэйн только кивнула. Им не стоит обсуждать это сейчас, если вообще стоит. – Не хочу отталкивать лишь из-за своих предрассудков. У нас, я повторюсь, апокалипсис, и это, чёрт возьми, причина, одна из причин, по которой отталкивать тебя – дурость. Сердце замирает на мгновение, и вся Лэйн, кажется, вместе с ним. Даже дыхание затихает, сбивается – так сильно её взволновало решение Анны. Лэйн смотрит на неё, вспоминая ту прямую, нарочито строгую в своих решениях девушку, представшую её взору в их первую встречу. Вспоминает её ледяной тон, с коим та обращалась к ней, острый взгляд, вперившийся в спину… Мельком возвращается к далекому чувству раздражения, так давно и необоснованно испытываемому по отношению к девушке, которая ныне, в этот самый момент говорит столь непривычные, невероятные слова… Всё это – Анна. Анна, до последнего державшая её на расстоянии; Анна, так яро желавшая видеть в ней подругу; Анна, оттолкнувшая её, говорит ей это. Говорит, держась совсем близко, вплотную; говорит, забросив свои преступно длинные ноги ей на колени и ни разу за весь этот разговор не попытавшись сменить положение, отодвинуться или вовсе пересесть – напротив, она чувствует себя вполне уютно. – И, – Лэйн осторожно подбирается к очевидному завершению их разговора, – что ты решила? Не то что бы у неё есть хоть какое-то желание прерывать монолог девушки – рот открывается сам по себе, однако Анна одним лишь взглядом вынуждает её снова его закрыть. К тому, что произошло дальше, подготовиться было невозможно. Лэйн пыталась – пусть и боялась, что всё закончится, рассыплется в один миг. Анна уйдёт, скрипнув дверью, или Лэйн и вовсе проснется в своей постели, осознавая на ходу, что её вновь посетило излишне реалистичное сновидение. Однако ни того, ни другого не случилось. Отчего-то влажные и по-прежнему теплые ладони легли на на плечи. Анна снова вперила не наигранно серьезный взгляд в Лэйн. Смотрит ей прямо в глаза, не моргая. Лэйн даже не хочется отводить взгляд. – Что решила? – тихий вздох. – Решила, что хочу быть с тобой, несмотря на все чёртовы обстоятельства. Правда хочу. Прежде я думала об осуждении, которое увижу в глазах отряда, когда все поймут, что между нами что-то есть, боялась его. Теперь – нет. Рядом с тобой совсем не страшно. – Девушка медленно выдыхает, после же набирает полную грудь воздуха, будто переводя дух, и выпаливает: – Однако я постоянно натыкаюсь на мысль, что с кем-нибудь другим тебе было бы лучше, чем со мной. Мне невыносимо претит одно только предположение об этом, но… Анна, вероятно, сама того не ведая, нажала на воображаемый рычаг, эдакую красную кнопку, открывающую в Лэйн способность к красноречию и умению говорить о собственных чувствах напрямую. – Подожди, – ловит сощуренный взгляд. – Анна, послушай меня, – Лэйн перебивает её, всё-таки прерывая этот пугающе эмоциональный словесный поток, подаётся вперед: теперь их лбы почти соприкасаются. – Я хочу быть с тобой, с тобой, слышишь? Мне не будет лучше «с кем-нибудь другим», потому что мне уже хорошо с тобой, только с тобой, понимаешь? – Анна в искреннем удивлении распахивает глаза. Мысли Лэйн впервые за последние часы выстраиваются чётко и ясно. Она знает, о чём говорит. – Ты права: у нас апокалипсис. Мир разрушен и рушится дальше, и мы едва ли не последняя его надежда. И я так же, как и ты, не хочу тебя потерять. Я не хочу, чтобы в этом безумном мире нас разлучила именно смерть. Но лишь она властна над нами, а с остальным... – ...справимся, – шепотом завершает внезапно успокоившаяся Анна. – Ты права. Права... Лэйн тихонько вздыхает, обдавая Анну своим тёплым дыханием – хоть что-то у неё оказалось не по-мертвецки холодным. Под этим ощущением вся напряженность из тела Анны почти разом исчезает, а по коже бегут мелкие, едва заметные мурашки. Взглядом она медленно прочерчивает невидимый путь от потемневших, всегда таких красивых, по её мнению, серых глаз до элегантной ямочки над верхней губой Лэйн. С иронией во взоре замечает, что губы её, как и в тот самый день, сухие, пусть и без этих некрасивых трещинок. Мельком улыбается... и накрывает их своими. Этот поцелуй совсем не похож на тот, что стал для них первым. Тогда в соприкосновениях их губ блуждало отчаяние, злость, усталость, и вместе с тем – желание быть ближе, на время заполнить собою всё место в чужом сердце и мыслях; запечатлеть этот момент, имевший вероятность стать последним хорошим воспоминанием в их жизнях. Этот же радикально отличается: невероятно нежный, даже немного робкий в своей подчёркнутой бережности, он ассоциируется с чем-то светлым и приятным; с чем-то, чего у Лэйн, похоже, никогда прежде не было. Анна касается трепетно и осторожно, придерживая лицо Лэйн кончиками пальцев, пока та бездумно поглаживает её по плечам. Этот поцелуй стал для Анны безмолвным признанием, в некотором роде обещанием, какие если и произносят вслух, то лишь шепотом, с выключенным светом и под общим одеялом. Стал уверенной и осознанной клятвой для Лэйн, в ответ легонько приоткрывающей тонкие губы и ненавязчиво подающейся вперед. Теперь позволяла целовать себя именно она. Всё затихло. Сердца обеих забились ровнее, своим тактом сходясь в единый. Обыкновенно о таком пишут в глупых романах со счастливых концом – в тех, где не разрушается мир, где надежды не ломаются под напором жестокой реальности. Там, где собственные чувства не приходится собирать по осколкам. Лэйн лишь на секунду думается, что в их реалиях всё, что происходит сейчас, в этой комнате, – чудо. А после она проваливается в ясный, глубокий океан глаз Анны, оторвавшейся от неё. В тот момент не прозвучало слов. Не прозвучало и после, но в воздухе не остается ощущения недосказанности, некоторой пустоты. Кажется, что так правильно – для слов ещё не время. Напоминание о важном можно уловить в самых обыкновенных вещах: во взгляде, в ласковых поглаживаниях по плечу, в поданной вовремя руке, в осторожно поправленном одеяле, в тихих словах поддержки... Быть может, они никогда не скажут о своих чувствах вслух. Возможно, их отношениям вовсе не суждено продлиться долго, и смерть, как неосторожно заметила Лэйн, всё-таки разлучит их. Анна, безусловно, права: быть с кем-то в дни, месяцы и годы, когда не стабильно ничего, кроме бесконечного страха за собственную жизнь, опрометчиво – ведь это гарант возникновения ещё большего страха за кого-то еще, за того, кто тебе бесконечно дорог. Однако Лэйн старается отбросить эти мысли подальше, забыть об ужасах, творящихся за пределами базы, хотя бы сейчас, когда всё так хорошо. Старается позволить себе быть счастливой. У неё получается: стоит ей взглянуть на девушку, которая слишком часто приходила к ней во снах и в навязчивых грезах, как размышления о возможном конце улетучиваются очень далеко. Всё становится совершенно не важно. Важным является лишь осознание, застилающее все прочие мысли мягкой пеленой. Они вместе. Анна теперь с ней. И она с Анной – по-настоящему и всерьёз. И так тепло и приятно от этого понимания, так сладостно на душе, что всё происходящее в мире, в их жизнях более не кажется сущим кошмаром, из которого нет выхода – ведь Анна рядом. Рядом с ней. Рука об руку, кожа к коже. Их взгляды не отрываются друг от друга, и Лэйн кажется, что она отчетливо видит собственное отражение в вытертых до блеска стеклах чужих очков. Их обладательница мимолетно хмурится, будто бы ей в голову тоже пришла какая-то не очень приятная мысль. – Ну вот, – нарочито печально вздыхает она, поджимая влажные губы. Лэйн вновь обращает на нее вопросительный взгляд: видит, что в уголках рта таится улыбка, – теперь у меня снова не осталось подруг. Лэйн неожиданно смеётся: тихо и сипло, уткнувшись лбом в оказавшееся поблизости плечо. В нос ударяет тот самый запах – до сих пор непонятный, но стойко ассоциирующийся лишь с самой Анной: с её мягкой, почти всегда мало заметной улыбкой, с отчаянным упорством, с коим она рвалась к исследованиям, с пристальным взглядом её глаз, чья глубокая голубизна завораживала, притягивала... – Какая жалость, – слышится сквозь смешки. Анна замирает, глядя на неё. Вслушивается в смех Лэйн, улыбается. Понимает, что именно сказала, только теперь – и тоже смеётся, попутно притягивая девушку к себе. Незаметно, синхронно и не сговариваясь, они перемещаются на диван, прежде тщательно ими же игнорируемый: Анна одним легким движением поднимается, на мгновение покачнувшись – продолжительное нахождение в одной позе всё же дало о себе знать, – тянет Лэйн на себя, крепко перехватив её ладонь, а после, весело улыбнувшись, заваливается с нею прямо на кожаное сидение. Всего лишь несколько мгновений, и Лэйн оказывается прижата спиной к поверхности дивана: талию её захватывают в плен упирающиеся по обе стороны от неё руки Анны, чьи волосы вновь застилают глаза; пальцы непроизвольно тянутся к ним в неловкой попытке снова заправить пару непослушных прядей за ушко. Анна вновь негромко смеется, позволяя девушке эту маленькую вольность. Их положение своей откровенностью вновь отсылает к воспоминаниям. Лэйн отчетливо вспоминает, как точно так же нависала над Анной, покрывая её щеки, шею, ключицы маленькими, легкими, почти невинными поцелуями, а после неизменно возвращалась к губам. Теперь же Анна склоняется над нею, обдавая горячим дыханием стремительно теплеющую от столь очевидной близости кожу. Похоже, что подумали они об одном и том же: во взгляде блеснувших в полумраке комнаты глаз она замечает усмешку прежде, чем Анна снова порывисто притягивает её к себе, заключая в пылкие объятия, одновременно с тем укладываясь на бок рядом с ней. Снова ладони на порозовевших щеках, снова молотящее по ребрам сердце, что, кажется, лишь сильнее расходится в собственном аномальном ритме, снова Анна критически близко – настолько, что это кажется нереальным. Жар чужого тела переплетается с её, Лэйн, собственным, от чего возникает навязчивое ощущение некого единения. Словно даже пульс у них сейчас совершенно одинаковый, а мысли – одни на двоих. – Позволишь? – шёпот. Анна щурится, незаметно усмехаясь. Лэйн обхватывает её лицо ладонями, притягивая к себе, и выдыхает прямо ей в губы: – Давай лучше я. И в то же мгновение врезается в них поцелуем – порывистым и влажным, тягучим и откровенным. В голове с каждым мгновением становилось всё тише и тише – все прежние переживания торопливо отходили на второй план, переставали иметь значение. Последней мыслью Лэйн, имевшей в себе хоть каплю рациональности, было решение отложить расшифровку Книги ещё на некоторое время. Совсем на чуть-чуть.