Снег на площади

Тяжёлое ночное небо наконец укрывает Петербург. Оно опускается на крыши, медленно вбирает в себя шпили и башни, течёт по улицам, вязко затапливает каналы, сливаясь с густой холодной водой. Поднявшийся к вечеру снег заметает Сенатскую. С неё ещё не убраны все тела убитых. Затоптанные знамёна и брошенные ружья, сапоги, шинели и кивера — всё покрывается снегом, как тонкой белой плёнкой. Нева толкает и медленно несёт обломки льда вместе с десятками тел. Сколько их подо льдом — вряд ли кто-нибудь когда-то сосчитает. Бенкендорф заходит к нему с докладом уже глубокой ночью, когда дворец после безумного дня успокаивается и клонится в сон. Император выслушивает его, глядя в окно. Беспорядков на улицах больше не было, многие уже схвачены, остальных ищут и скоро найдут, полки разведены по казармам, всё благополучно. Бенкендорф видит, как страшно напряжены его плечи. Всё благополучно, Ваше императорское величество. Николай давит прерывистый всхлип, распрямляет плечи, приходит в себя. Кивает. Молчит. Дрожат свечи. — Доброй ночи, Ваше императорское величество. Бенкендорф собирается привычным движением щёлкнуть сапогами и развернуться, но знает, что сделать этого ему уже не придётся. Император оборачивается, но не полностью, так, что в тёплом свете виден лишь его точёный профиль. — Александр Христофорович, — выдыхает он быстро и судорожно, почти по-детски. Бенкендорф знает, как идти по паркету так, чтобы звук шагов был как можно тише. Он запирает дверь. Николай всё ещё стоит, вцепившись руками в подоконник. У него узкие ладони, длинные белые пальцы, которые от чуть дрожат, когда Бенкендорф накрывает их своими. Гладит успокаивающим, знакомым жестом, заставляя наконец разжаться, и как всегда удивляется, до чего нежная и мягкая у него кожа, даже не смотря на то, сколько времени он проводит с оружием. Николаю нравится упражняться с ним в фехтовании, да и как может Бенкендорф, герой Двенадцатого года, отказать в маленькой тренировке Великому князю? Императору. Теперь он император. С этого дня, обагрённого кровью. — Ваше величество, — говорит Бенкендорф мягко, осторожно прижимаясь щекой к его плечу. Мимолётно целует жёсткую ткань мундира. Только находясь настолько близко, можно почувствовать, как сильно на самом деле колотится его сердце, — всё хорошо. «Всё хорошо», повторяет Бенкендорф, поднося к губам изящные бледные пальцы и касаясь холодной кожи. Еле ощутимо. Мягко. Сегодня Николаю нужно именно так. Бенкендорф знает. «Всё позади», говорит он, вторую руку кладя на ссутулившееся плечо, разминая напряжённые мышцы. Николай едва заметно расслабляется. «Всё закончилось», произносит он, переходя на вкрадчивый мягкий шёпот, спокойным и сильным жестом разворачивая его к себе. Прикасается к его щеке самыми кончиками пальцев, ждёт разрешения, как и всегда. У Николая тёмные большие зрачки, сжатые губы и взгляд тревожнее, чем декабрьская петербургская ночь за окном. Бенкендорф дышит размеренно и спокойно. В приглушённом тёплом свете его фигура обтекаемая и устойчивая, она кажется незыблемой в дрожащих огнях свечей. Он — самое надёжное, что есть сегодня в этой комнате, в этом заснувшем тревожным сном городе, в этом зыбком ночном мире. Натянутая внутри Николая струна рвётся сквозь всё его тело. Он теряет опору, но уже через мгновение находит её вновь — в человеке напротив. Жмётся к тёплой ладони, прерывисто выдыхает и падает в знакомые объятия. Бенкендорф гладит его по голове, укачивает, шепчет в волосы что-то успокаивающее. Его собственное сердце дрожит и заходится в тревоге, но в ближайшее часы он не позволит ей окутать себя тяжёлым туманом. Ради него — не позволит. Ему он нужен спокойным и собранным, в трезвом уме и ясном сознании. Особенно этой ночью. Он бы поднял его на руки, как иногда делал это раньше, но знает, Николай не позволит. Он держит в ладонях его лицо, бледное на тёмном фоне окна. Повзрослевшее за этот день сильнее, чем за несколько последних лет. Сидя на постели, Николай молчит, пока Бенкендорф снимает с него мундир, распутывает душащий воротник, опускается на колени, чтобы стянуть сапоги. Смотрит на него снизу вверх, гладит голени, бёдра. Николай закрывает глаза. Губы его поджимаются, руками он пытается опереться позади себя и проваливается в перину. Тело его становится лёгким и хрупким, безвольным, почти неподвижным — только бьётся сердце. Бенкендорф поднимается, ставит рядом с кроватью подсвечник, и от простыней до балдахина всё наполняется мягким тёплым светом. Он снимает с него верхнюю рубашку и помогает высвободиться из корсета: эти застёжки, давно выученные наизусть, он мог бы расстегнуть и с закрытыми глазами. Мундир с себя Бенкендорф снимает сам. Николай цепляет пуговицы, распутывает шнурки, тянет рукава и ленты, и всё сыпется, оставаясь частью на постели, частью на полу. Слой за слоем. Это медленное раздевание его успокаивает. Руки дрожат уже не так сильно, дыхание выравнивается — Бенкендорф следит за каждой переменой. Но губы его всё ещё почти болезненно поджимаются. Бенкендорф ловит его за подбородок. Он целует его не спеша, пальцами гладя по щеке, пока Николай не обвивает руками его шею и сам не размыкает губы. Тогда Бенкендорф, придерживая за поясницу, укладывает его на постель, погружая в нетронутые, хрустящие светлые простыни и мягкие, как зефир, подушки. Он целует его шею, острые холодные плечи, ловит губами дёрнувшийся кадык, осыпает поцелуями щёки, дрожащие веки, высокий, ещё не тронутый морщинами лоб. Сжимает и гладит узкую талию, плоский живот, чувствуя, как тело под ним медленно греется, становится всё податливее и мягче, словно воск. — Ни о чём не думайте, — шепчет Бенкендорф, наклоняясь к его уху, — у вас ещё будет на это время, уж поверьте. Он не упоминает титула, чтобы лишний раз не тревожить. Эту фразу он часто говорил ему и раньше: ни о чём не думайте, Ваше высочество. Пока вы со мной, ни о чём не переживайте. Это было счастьем. Для одного — сложить ответственность, для другого — забрать. Теперь её станет в разы больше, но Бенкендорф готов к этому. Ради него он готов на что угодно. И пока Николай закрывает глаза, затруднённо дыша приоткрытым ртом, пока он тает в его руках, путаясь в белых простынях и неразборчиво шепча его имя — коротко, по-французски — пока он действительно ни о чём не думает, полностью отдаваясь чужой силе и нежности — он не Величество и не Высочество, и даже не Николай Павлович. — Nicolas, — выдыхает Бенкендорф полупьяным шёпотом в его губы. Сплетает их пальцы, сцеловывая тихий, тягучий стон. Пламя свечей колеблется. Над Петербургом огромными жабрами дышит ночь. Только занесённый снегом всадник на площади остаётся неподвижен, как всегда. Он лежит рядом, разморенный, сонно смеживающий веки. Бенкендорф гладит его по чуть влажным волосам. — Я этого совсем не хотел, — вдруг говорит Николай. — Чего именно, mon ange? — Того, что произошло сегодня на площади. Он знал, что так будет. Брат. Он всё знал ещё очень давно. Бенкендорф крестится. В памяти на миг всплывает образ покойного императора — когда во время чудовищного петербургского наводнения он стоял с ним на балконе дворца. Его ссутулившиеся от страха плечи, красивые испуганные глаза и эта странная, напоминающая детскую, почти жалкая улыбка. Дрожащие, как и у Николая, руки. Весь вид его тогда выражал растерянность и стыдливую вину за то, что он не знал, что делать. Он был беспомощен перед стихией. Всю ту ночь Бенкендорф провёл на ногах и на вёслах, командуя, перевозя людей и вещи, раздавая указания и сам не раз бросаясь в бурлящую воду. Он промок до нитки. А через несколько дней Нева вошла в берега. Он знал, что стихию можно укротить. Метель за окнами стихает, и больше не слышно ни одного звука, словно во всём дворце никого не осталось. Свеча давно догорела, и комнаты погружены в сонную тьму. Серые облака неподвижно висят в небе. Ничего не происходит. Бенкендорф вновь сжимает его пальцы, поднося к губам. Конечно, теперь от этих мыслей императору никуда не деться, но ему жаль, что он вернулся к ним так быстро. — И Constantin тоже знал обо всём. Он ведь ещё давно подписал отречение, но они оба боялись. Боялись сказать даже мне. Бенкендорф гладит его запястье. — Я никогда не хотел быть царём. — Я знаю. Николай смотрит на него. Еле заметно улыбается. Они лежат так близко, что Бенкендорф слышит его тихое дыхание. — Я знаю, — продолжает он, — но Богу было угодно тебя им сделать. Если бы кто-нибудь из нас мог на это повлиять, мы бы повлияли. Но так было нужно. И значит, вы достойны этого более всех остальных, — снова целует в тыльную сторону ладони, — Ваше императорское величество. Николай вздрагивает и криво усмехается. — В чём дело? — Непривычно, — взгляд его блуждает по балдахину кровати, — когда ты звал меня Высочеством, было… — Тогда всё было по-другому, Ваше величество. Николай на миг прикрывает глаза. Потом двигается ближе и смотрит на него. Его взгляд серьёзен и вдумчив. Он медленно качает головой. Бенкендорф понимает. — Nicolas, — выдыхает он, кажется, одними губами, чувствуя, как замирает сердце. А Николай всё молчит. Бенкендорф тянет к губам его руку, крепко сжимающую его пальцы в ответ. И внутри него что-то холодное теплеет, превращаясь в талую воду. — Николенька, — шепчет он. Николай улыбается, впервые за день по-настоящему спокойно и уверенно. — Только будь рядом. Слышишь, Саша? Он целует его вместо ответа. Светает.