Возможное из невозможного

      Пустота разливалась внутри. В этой пустоте тонули последние осколки чувств. Абсолютная тишина звенела в голове, как будто все звуки мира смолкли навсегда. Все мысли — молчали, как молчал мир вокруг. Даже эхо растворялось в пустоте.       Ювелир вышел из операционной, бессмысленным взглядом смотря перед собой. Он даже не осознавал этого движения, его тело было безвольно и непослушно, оно само двигалось куда-то вперёд, давно преодолев все возможные пороги своих возможностей. В конце концов, и оно сдалось, исчерпав остатки давно исчерпанных запасов сил. Демон прислонился к стене, пытаясь удержать равновесие, насколько хватало его воли, но и воля закончилась, и он сполз на пол, не в силах больше контролировать своё тело.       Даже чувств больше не осталось. Все чувства остались там, за порогом, который давно был пройден. Тогда у него не было времени чувствовать, а теперь — больше не было сил. Переступив через приговор судьбы, за которым больше ничего не должно быть, он не знал, что делать дальше. Ювелир не успел придумать, что будет потом. Сделал ли он это для общего блага, или только для своего собственного? Сделал ли он это потому, что в нём есть чувство, существование которого он всегда отрицал, или только потому, что так сильно хотел пойти наперекор воле Сотворителя и его самого преданного фанатика? Сделал ли он это по собственной воле, или это было чужим влиянием?       Он знал, что однажды предаст брата и потеряет его. Он давно был готов к этому будущему, понимая, что не сможет, не сумеет поступить иначе. Не сможет остановить, но не сможет и пойти за ним вопреки своему желанию. Так и должно быть. Таким должен быть конец мира. Он не планировал что-то менять.       Но он не смог. Он не смог принять того, что он потеряет Конструктора, что будет виновен в его смерти, что оборвётся та самая бесценная связь, с которой он прошёл весь путь от самого начала. Он не сумел бы принять мир, в котором больше не было бы демона, которого он звал братом. Его воли хватало на то, чтобы выносить какую угодно боль, но даже её не хватило бы, чтобы смириться со смертью самого близкого создания.       Он повернул назад тогда, когда обратный путь уже был утерян во тьме. Когда обезглавленное тело Конструктора рухнуло в грязь к его ногам, Ювелир нашёл в себе силы встать вопреки всему, встать, чтобы вытащить его. Он и сам не знал, какой у него план — но в тот момент он встал против Часовщика, бросая ему открытый вызов, не спрашивая с него ответа за всю причиненную им боль, — только за то, что он пытался отнять у него Конструктора. Тогда он нашёл в себе силы попытаться его спасти, хоть разумная, рациональная его часть и знала, что это невозможно. Ювелир не готов был его отпустить.       На самом деле, он не очень верил в успех, когда взялся за это. Кровью Часовщика он питал тело брата, поддерживая в нём жизнь искусственно, пока не добрался туда, где он мог бы оказать ему помощь. Он держал мёртвое тело Конструктора на руках, с ног до головы залитый его кровью, что продолжала струиться из перерезанных сосудов, и не знал, что делать дальше. Ювелир здраво оценивал свои возможности, и с каждой стремительно утекавшей секундой он всё меньше и меньше верил в то, что у него получится. Он держал его жизнь из последних сил в своих руках, уцепившись за неё так крепко, чтобы точно не упустить, но она всё равно утекала с каждой каплей крови брата.       Ему было всё равно, что Конструктор пошёл против Храма, против мира — когда он привёл его назад, он не слушал никаких возражений, раздавая приказы ровно и бесстрастно настолько, что едва ли кто-либо решился бы с ним спорить. Доверить жизнь брата он не мог никому, слишком слаба была надежда и слишком бесценна она была. Потому, после недолгих приготовлений он взялся за дело самолично, бросив всю возможную концентрацию на тело перед собой.

***

      Ювелир давно уже потерял счёт времени. Оно пролетало так стремительно, что он только и успевал мельком замечать, как часы отсчитывают очередной час. Он был сосредоточен на деле и не отвлекался ни на секунду, опасаясь упустить какую-нибудь мелочь, которая всё разрушит. Формально, Конструктор был уже жив, он соединил самые значимые структуры и сосуды в первую очередь, чтобы остановить катастрофическое кровотечение, но он всё ещё не дышал самостоятельно, сердце не билось, а его тело всё ещё не способно было различать сигналы окружающего мира; оксигенацию и сердцебиение он поддерживал сам, контролируя все жизненно важные процессы в его теле перчатками, а последнее было даже на пользу, ведь ему по-прежнему не требовалась анестезия, и он мог работать спокойно и не спеша, не боясь передозировки или внезапного возвращения брата к сознанию прямо во время операции. Ювелир сосредоточил на нём всё своё внимание, аккуратно соединяя разделенные одним точным ударом меча ткани. Он всегда был уверен, что никто не знает анатомию Конструктора лучше него. Но теперь, когда ему пришлось присоединять отделенную от тела голову на место, он убедился в том, что он понятия не имеет, как изнутри всё устроено до малейшей детали конкретно у его теперешнего пациента, и мог опираться только на опыт и знания, приобретённые на телах механоидов. И это оказалось сложнее, чем он предполагал. Он не имел права совершить ошибку.       Было тихо. Ювелир предпочитал работать в тишине. Он молчал, изредка отдавая короткие отрывистые команды ассистентам, когда ему что-то требовалось. Собственное сердцебиение стучало где-то в висках, и в такт ему он принудительно сокращал сердце Конструктора. Спустя несколько часов работы его лицо наконец приобрело хоть сколько-нибудь здоровый цвет и уже не было таким синюшно-бледным; вероятно, влитого ему объёма крови было достаточно, чтобы восполнить утраченное. Это было хорошим знаком — знаком того, что он всё делал правильно. Дольше всего Ювелир возился с мелкими сосудами, из которых то и дело кровило тут и там. Это не было сложно, ничуть. Это не было и страшно. У него вообще отключились любые чувства, он работал как машина, как хорошо налаженный механизм, тонко заточенный под одну конкретную функцию, которую он исполнял так хорошо, как только хватало его настроек. Отвлекался на то, чтобы посмотреть, сколько осталось так остро необходимого для регенерации питательного раствора, который они непрестанно вливали ему в вены, велел заменить флакон, когда он заканчивался, и продолжал молча работать.       Он ждал. Он не мог закончить операцию раньше, чем включится регенерация Конструктора. Он должен был проверить правильность своих действий, прежде чем заканчивать. И регенерация медленно, словно после долгого сна, просыпалась и возвращалась к работе. Главное, чтобы включились дыхание и рефлексы. Со всем остальным можно было справиться позже, но если он неправильно соединил жизненно важные структуры, придётся всё переделывать. Итогом его операции должна была стать самостоятельная жизнеспособность Конструктора. Он не был уверен в том, что сможет поддерживать его функции ещё несколько часов, что его собственных сил хватит, чтобы продолжать бороться за жизнь брата вместо него.       Время неумолимо текло дальше. И вместе с ним — продолжалось безмолвное ожидание, приправленное надеждой — единственным чувством, на которое Ювелир всё ещё был способен. Он был измотан, но не терял концентрации. Он ждал любого малейшего признака активности со стороны организма брата, его бдительность достигла своего пика. Любая мелочь могла принести ему облегчение. Он проверял все важные для понимания его состояния функции с завидной частотой и был на удивление спокоен. Так спокоен, что никто никогда не догадался бы, что он пытается сделать невозможное и воскресить брата из мёртвых. Ювелир не верил в чудеса, но верил в себя и, главное, — верил в Конструктора и его волю к жизни. Верил так сильно, как не приходилось раньше. Он не имел права не верить, когда брат лежал перед ним на операционном столе, словно труп, и не подавал никаких признаков жизни несмотря на все его попытки это изменить. Он не знал, сколько прошло времени — много, слишком много, значительно больше, чем он рассчитывал. Что-то выходило из-под его контроля, пока он изо всех сил хватался за жизнь Конструктора и тащил его обратно.       Ювелир ловил на себе нервные взгляды ассистентов, которые не решались ему ничего говорить, но определённо не понимали, почему он уже двенадцать часов пытается вернуть к жизни мертвеца, причём мерами крайне посредственными. Но ему было плевать, что они думают. Они не осмелились бы высказать свои сомнения вслух, и продолжали выполнять порученную им работу беспрекословно, и этого было достаточно. Его вера была крепче чужого неверия.       Он смотрел на часы, с точностью до секунды проверяя состояние Конструктора. Наконец, на тринадцатом часу операции его тело впервые отозвалось самостоятельным сигналом, а ещё чуть позже он сделал первый вдох самостоятельно. Ювелир на пробу отпустил его сердце, на миг почувствовав только своё собственное вместо двух сразу. Но выскользнувшее из-под его контроля сердце брата сократилось само, уже не ведомое его волей. Это была победа. Он победил смерть.       Если бы у демона была душа, он должен был вырвать её из собственной груди в тот же миг, когда Конструктор начал дышать самостоятельно, ведь он совершил невозможное. Он совершил невозможное — пошёл на поводу у своих чувств, не пожелав отпустить брата к небытию. Он пошёл против мира и его великого господина Часовщика, нарушив предначертанное, пошёл против всех, против всего, явив миру свою самую главную слабость. Он не сумел бы продолжать жить, потеряв Конструктора. Без этого демона, с которым он провёл всю жизнь с самого начала времён, с сотворения мира, с самых тёмных и страшных его мгновений, Ювелир не представлял своей жизни. Только его одного он признавал своим братом, и никакой другой демон, пришедший ему на смену, чтобы принять на себя предназначение Конструктора, не стал бы ему близким. С ним одним у него была такая крепкая связь, которой в жертву он готов был принести весь идущий мир.       Он сделал свой выбор в тот момент, когда обратился против того, кого признавал над собой господином, когда остатки сил, ещё теплившихся в его раненом теле, бросил на то, чтобы воскресить единственного любимого брата. Теперь — Конструктор лежал перед ним живой, дышал самостоятельно, его сердце снова билось, а регенерация благополучно взялась за дело. Его грудь размеренно вздымалась и опускалась с каждым вдохом и выдохом — пока ещё слишком слабыми и медленными, ещё требующими контроля извне, но уже — убедительными. Ювелир наблюдал за ним, опасаясь, что в любой момент это может закончиться, что это лишь мнимое благополучие, временное и ненадёжное. Он не осмеливался ослабить бдительность, не осмеливался отойти ни на шаг, не осмеливался оставить его одного в этой борьбе за жизнь.       Только тогда, когда прошли ещё несколько часов неустанного наблюдения, так и не оборвавшие все его усилия, не обратившие их в прах, тогда, когда спустя несколько часов Конструктор продолжал уверенно хвататься за жизнь собственными силами, он наконец смог успокоиться. Его работа была закончена — до тех пор, пока не станет ясно, с какими последствиями они столкнутся. Ювелир предполагал несколько возможных исходов: амнезию любой сложности, утрату чувствительности или возможности выполнять какие-то действия, что ему неизбежно придётся исправлять, какие-либо другие отсроченные осложнения, которых он не мог заметить на данном этапе. Он знал — следить придётся за всем, чтобы не упустить момента, когда это ещё реально будет исправить. Но пока он больше совершенно ничего не мог. Потому, велев устроить его брата в отдельной палате, он покинул операционную, даже не сняв залитого кровью белья, не в силах больше находиться среди её удушливого липкого запаха, пропитавшего, казалось, собою всё, что его окружало.

***

      Состояние Конструктора было стабильно. Он проверял его каждые полчаса, но ничего нового не находил. Отчасти это было хорошо: это означало, что, по крайней мере, ему не становилось хуже. Но не становилось и лучше. Брат не возвращался к сознанию. Регенерация была достаточной, Ювелир контролировал её точно рассчитанными нормами питательных растворов, но это ничего не меняло. Конструктор, конечно, больше не казался похожим на труп, хоть и был по-прежнему ужасно бледным, но он не реагировал ни на какие раздражители и слишком долго, непростительно долго для демона был в коме.       Всё это время бесконечного ожидания он провёл рядом с его постелью, присматривая за ним. Ювелир не смел оставить его — не только потому, что у него по-прежнему были опасения за его состояние, но и потому, что он теперь был врагом всему идущему миру, тем, кто осмелился пойти против, кто попытался уничтожить, кто попытался изменить саму суть его существования, и уже за это заслуживал смерти. Ювелир охранял его покой и защищал его своим присутствием. Он знал: никого это не остановит, если ему всерьёз захотят навредить. Но пока их великий господин Часовщик не вернулся в новом своём воплощении, они были в очень условной безопасности. Он надеялся, что они успеют до его возвращения. Он понимал, что во второй раз Часовщик не позволит им над собой торжествовать. Конструктор должен был вернуться к нему до того, как произошло бы что-нибудь, чего он уже не сумеет контролировать.       Он разбирал какие-то бумаги, расположившись прямо рядом с постелью брата и обустроив себе импровизированное рабочее место. Ему больше нечем было себя занять, но едва ли это было то, чем он хотел бы заниматься. Ювелир не мог сосредоточиться на том, что было для него совершенно не важно в тот момент, все мысли его были о брате, которого он таким трудом вытащил из объятий смерти. Они мешали его побочной работе, ему приходилось так часто отвлекаться на то, чтобы взглянуть на Конструктора и убедиться, что он жив, что дышит, что с ним не случилось ничего плохого.       Это мучение тянулось до тех пор, пока Конструктор не открыл впервые глаза. В его взгляде показалась осмысленность, он смотрел на Ювелира, не отрываясь, не моргая, и он не нуждался в словах в тот момент, ведь в этом взгляде видел то, что ещё до Зари мира невозможно было облечь в слова, только выразить взглядом из глубины своего естества. Терзавшее его всё это время напряжение спало, когда он понял, что брат всё осознаёт.       — Ты помнишь меня? — спросил Ювелир осторожно, склонившись над ним и заглядывая ему за глаза, ведь ответ, отражавшийся там, всё равно был честнее и точнее сказанного словами. Конструктор устало прикрыл глаза и не без усилий выдохнул, бросив, наверное, все силы на этот язвительный ответ:       — Разве я могу тебя забыть, паршивец?..       Ювелир слабо улыбнулся ему, услышав это замечание. У него были силы язвить, это уже было очень хорошим знаком.       — Говорить можешь? — спросил он снова с озадаченным видом. Конструктор усмехнулся:       — А что, по-твоему, я сейчас делаю, придурок?..       — Болит что-нибудь? Попробуй пошевелиться… — продолжал Ювелир, пытаясь понять успешность проведенной операции и то, над чем предстоит работать в ближайшее время. Брат поднял руку и на пробу сжал пальцы в кулак, медленно разжал и потянулся к нему, уложив ладонь на его крепко сцепленные на коленях руки.       — Ты слишком много беспокоишься, — проворчал он. — Как видишь, я в порядке. Настолько, насколько вообще может быть в порядке тот, кому недавно снесли башку.       — Я должен убедиться в том, что всё сделал правильно, — возразил Ювелир, бросив беглый взгляд на этот простой жест, что должен был успокоить его, но ему ничуть не стало легче.       — Мой мальчик, ты непременно всё проверишь, я могу тебе это гарантировать, но я и без того уверен, что ты всё сделал правильно, — без прежней насмешки, серьёзно ответил Конструктор и чуть сжал его руку. Он попытался повернуть к нему голову, но тут же отказался от этой идеи, почувствовав, как натянулись нити швов на шее, и тяжело вздохнул. Ювелир напряжённо вскинулся, наклонился к нему и внимательно прошёлся взглядом по всей линии шва, чтобы убедиться, что ничего страшного не произошло, а после с некоторым облегчением выдохнул, но так ничего и не сказал. — Что, боишься, что у меня снова башка отвалится, а? — весело заметил Конструктор, обратив всё его беспокойство в шутку. Ювелир не мог на него злиться, никогда не мог, хоть и очень хотел.       — Операция длилась восемнадцать часов, я не исключаю того, что мог допустить ошибку, — он проигнорировал все его дурацкие шутки и продолжил, пытаясь убедить брата в том, что его состояние всё ещё вызывало у него опасения. Но Конструктор словно специально отказывался воспринимать это всерьёз.       — Ну и что? — с самым невинным выражением переспросил он. — Даже если так, даже если ты ошибся — думаешь, я буду тебе это припоминать? Думаешь, я не понимаю? Любую ошибку всегда можно исправить, и ты непременно сделаешь это, у тебя нет выбора. Но я не хочу больше ни минуты слушать это самобичевание! Я говорю с тобой всего ничего, а ты уже мне страшно надоел!       Выслушав его, Ювелир снова сдержанно улыбнулся. У него были силы ворчать и ругаться, а значит, у него в самом деле всё в порядке. Это было по-настоящему радостной новостью.       — Подождём, пока всё заживёт, и тогда проверим, — сказал он, когда брат перестал бранить его и умолк, и тот вымученно вздохнул, словно сама мысль о том, чтобы проходить через столько занудных манипуляций, была для него утомительной.       — Чувствую, я ещё не раз буду тебя проклинать за то, что ты меня вытащил, — страдальчески протянул Конструктор, закатывая глаза. Он так старательно демонстрировал свою неприязнь, что Ювелир ему ни на мгновение не верил.       Между ними наконец застыло молчание. И какое-то время они оба молчали, не в силах придумать никакой другой темы для разговора, пока Конструктор не спросил мрачно:       — А что… произошло с Часовщиком? Что… чем всё закончилось?..       Ювелир продолжал молчать, смотря отрешённым взглядом в окно напротив.       — Храм Хаоса пал, — наконец ответил он ровно и чётко, так холодно и бесстрастно, что Конструктор невольно поморщился. — А Часовщик… я убил его. Мы переливали тебе его кровь, когда твоя собственная закончилась. Пришлось повозиться, чтобы поддерживать гемодинамику и в теле, и в голове, пока я не соединил их обратно.       Выслушав его, брат усмехнулся, но в этом больше не было никакого веселья.       — Значит, я проиграл, — обессиленно выдохнул он, скорее самому себе, констатируя факт своего поражения. Ювелир поднялся с места и отошёл к окну, бросив только многозначительное:       — Пожалуй, так и есть.       Конструктор тут же ворчливо отозвался в ответ:       — Вот же нравится тебе действовать мне на нервы, да?.. Мог бы хотя бы попытаться поддержать…       Он ничего не ответил. Ему больше нечего было сказать. С того момента, как он пошёл против воли Часовщика, в самый последний момент приняв сторону Конструктора, у него больше не было никаких оправданий, ничего, что объяснило бы хотя бы ему самому мотивы принятых им решений. Может быть, Конструктор считал это поражением. Но сам Ювелир так не думал. Он считал, что это только начало.

***

      С тех пор, как его чудом воскрешённый из мёртвых брат впервые пришёл в себя и дал понять, что никаких нарушений сознания у него нет, всё стало намного проще. По крайней мере, у Ювелира больше не было жизненной необходимости круглосуточно находиться около него и контролировать его состояние, хоть это и не означало, что он не продолжал посвящать этому всё свободное время. Регенерация Конструктора под его контролем хорошо справлялась с травмами, даже такими тяжёлыми, и спустя несколько дней они напоминали о себе только заметно выделяющимся на бледной коже рубцом на шее.       Рана зажила, и пришло время проверить качество выполненной работы. Когда Ювелир появился на пороге его палаты с этой целью, он был крайне недоволен и продолжал твердить, что это напрасная трата времени и что он хочет поскорее вернуться к оставленным им делам и идеям. Но Ювелир был настойчив и непреклонен, и ему пришлось подчиниться.       Прежде он не позволял Конструктору вставать и даже поднимать голову, опасаясь, что из-за перемены положения может что-нибудь случиться. И даже теперь, когда все основные потенциальные риски остались позади, он не хотел спешить, потому медленно помог ему сперва поднять голову, а когда убедился, что никаких проблем не возникает — и подняться. Конструктор сел на постели и попробовал осторожно наклониться вперёд, испытывая надёжность того, как регенерация и старания Ювелира соединили тело и голову.       — Никаких резких движений, и если почувствуешь что-нибудь, что покажется тебе неправильным, скажи мне, — попросил он, внимательно наблюдая за каждым его действием. — Как ты сейчас?       — Голова немного кружится, но в остальном отлично, как новенький! — весело отозвался Конструктор, подняв снова к нему голову и взглянув на него. В его глазах горел знакомый и такой привычный огонь нетерпения и страсти, присущий ему.       — Это дезадаптация, это пройдёт. Ты слишком много времени провёл в положении лёжа, — спокойно ответил на это Ювелир. — Теперь попробуй встать.       Он поднялся первым и протянул брату руки, помогая ему встать на ноги и на всякий случай поддерживая его — на тот самый случай, если с этим возникнут какие-то трудности. Тот стоял не слишком уверенно, но ровно, и держался за его руки из одной только, наверное, формальности, просто, чтобы держаться.       — Как ты сейчас? Голова кружится? — спросил Ювелир, продолжая тревожно наблюдать за ним. Конструктор молча кивнул, крепко жмурясь и пытаясь справиться с приступом головокружения, но совсем скоро он прошёл, и он снова посмотрел на него и заверил его:       — Всё в порядке, уже лучше.       Ювелир согласно кивнул и, держа его за руки, осторожно направил вперёд через пространство большой палаты.       — Пойдём, я должен убедиться, что ты сможешь идти, — распорядился он, внимательно наблюдая за каждым его шагом. Конструктор послушно последовал за ним, ступая всё ещё неуверенно, словно он был ребёнком, делающим первые шаги. Это насторожило Ювелира, но он продолжал наблюдать, поддерживая его, пока они вместе медленно шли в сторону двери, а потом и обратно.       — А я-то думал, мы хотя бы выйдем в коридор прогуляться, — с лёгким разочарованием насмешливо заговорил Конструктор. — Не представляешь, как мне опротивела эта душная каморка.       Ювелир тяжело вздохнул и, пытаясь подражать его веселью, ответил:       — В таком виде — ни за что не выпущу.       Конструктор оглядел себя, только в этот момент поняв, что на нём совершенно не было одежды, и согласно усмехнулся.       — Да ладно тебе, не так уж и плох, а? — шутливо бросил он. Ювелир закатил глаза и не стал ничего говорить, не желая вторить его дурачеству.       — Как ты сам чувствуешь, как получается? — спросил он по делу, когда они прошлись ещё несколько раз через всё пространство палаты туда и обратно.       — Я устал, — с досадой отозвался Конструктор и присел на край кровати. — Но я думаю, всё в порядке. Просто… после того, как я тут пролежал… сколько, кстати?.. так вот, после того, как я тут столько пролежал, мне сложно вот так сразу вернуться в строй.       Ювелир выслушал его и кивнул, принимая такой ответ. Его наблюдение показало, что всё то, что он заметил — лишь следствие долгого бездействия, а не серьёзного пирамидного нарушения. Это была лишь одна из потенциальных проблем, которую он мог вычеркнуть из длинного списка возможных осложнений.       — В таком случае, будешь почаще вставать и ходить по палате, пока не адаптируешься, — ответил он. Конструктор с долей ехидства улыбнулся с явным намёком на какую-то очередную глупую выходку, и он, вновь вымученно закатив глаза, подхватил висевший на стуле больничный халат и протянул ему. — Оденься, пожалуйста, раз уж на то пошло.       Конструктор, бросая на него весёлые взгляды, нехотя натянул на себя халат. Он всё это время пристально смотрел на него, отмечая про себя, что никаких затруднений это у него не вызывает. По крайней мере, самые серьёзные из осложнений он мог наверняка отбросить, и с небывалым облегчением Ювелир понял, что в этот раз ему не придётся видеть, как его брат с трудом заставляет своё тело совершать самые простые действия не силой нервных импульсов, а силой ошейника для телекинетического управления.       — Ну что, доволен? Доктор, я свободен? — с всё тем же назойливым ехидством спросил Конструктор, вырывая его из размышлений и болезненных воспоминаний. Он присел рядом с братом и ответил:       — Нет, это ещё не всё. Мы ещё не закончили. Не смотри на меня так, это для твоего же блага, брат.       Конструктор так вымученно вздохнул, словно само нахождение здесь было для него невыносимой пыткой, но, в конце концов, он не стал спорить, согласившись, что ему бы не хотелось обнаружить какой-нибудь недостаток в самый неподходящий момент. Ювелир перешёл к дальнейшему осмотру, молча стерпев очередной поток его дурацких замечаний, когда попросил его обратно снять халат. Он шёл по ходу сегментов спинного мозга, испытывая функции нервов, проверял все виды чувствительности и адекватность рефлексов, чтобы сполна оценить свою работу и выявить возможные ошибки регенерации, которые следовало исправить на раннем этапе. Касался кожи брата лёгким невесомым прикосновением, несильно тыкал иголкой и прикладывал холодный наконечник инструмента попеременно с нагретой под лампой водой в склянке, и следил за его реакцией, то и дело спрашивая его о том, чувствует ли он, и просил описать ощущения. Он внимательно контролировал процесс, не желая упустить даже малозначительную мелочь. Закончив с этим, Ювелир взялся за исследование сложных видов чувствительности и изрядно утомил его: Конструктор ворчал и ругался, раздражаясь от того, как долго это тянулось, и не переставал жаловаться, что он совершенно его замучил, но всё равно продолжал подчиняться ему, угадывая вычерченные на коже символы, придаваемое ему приложение и совершая те жесты и действия, которые он просил. Всё работало идеально, его тело отзывалось так, как должно было отзываться соразмерно раздражителю. Это говорило об одном: он справился, он не ошибся, он сделал всё правильно до последнего пункта.       Когда его мысленный список закончился, вместе с абсолютным облегчением Ювелир почувствовал какое-то непонятное опустошение. Всё закончилось. Он растерянно смотрел на брата, то и дело зацепляясь взглядом за аккуратный ровный послеоперационный рубец на шее — это было единственное неправильное, единственное, выбивавшееся из общей картины благополучия, единственное, что не нравилось ему. Конструктор, видя его замешательство, легонько пихнул его в бок, пытаясь подбодрить, а потом весело сказал, пытаясь вырвать его из потока каких-то нехороших мыслей:       — Эй, принеси-ка мне зеркало, хоть гляну, чего ты там наделал, негодник! Клянусь, если криво зашил — руки оторву!       Ювелир улыбнулся и вышел затем, чтобы попросить принести ему зеркало. Вернувшись, он встал напротив брата, позволяя ему как следует разглядеть своё отражение. Тот с крайне скептическим видом повертел головой, рассматривая след на шее и ощупывая его пальцами, и наконец выдал заключение насмешливым недовольным тоном:       — Ну, я всегда знал, что руки у тебя не оттуда растут, откуда нужно! Мог бы и поаккуратнее всё сделать!       Он говорил без какого-либо намёка на претензию, беззлобно и беззаботно, давая понять, что шутит, но говорил так серьёзно и осуждающе, что Ювелир мог только смириться. Он отложил зеркало прочь и сел рядом с ним, смотря на его пересечённую шрамом шею.       — У меня не было возможности позаботиться о том, чтобы это вышло красиво, куда важнее было поскорее соединить голову и тело… если тебе не нравится, я могу поправить это позже, — пояснил он, и ему казалось, что это прозвучало почти как оправдание, почти как извинение. Всякое веселье вмиг сошло с лица брата, и тот совершенно серьёзно сжал его руку и ответил:       — Мой мальчик, я понимаю. Это… не придавай этому значения. В конце концов, ты сделал возможным невозможное, а маленький шрам на шее… это сущая мелочь перед тем, что ты для меня сделал. Только об одном я сожалею — что я не мог видеть, как ты разорвал глотку ублюдку Часовщику, и что я не смог сделать этого сам.       Слабая улыбка снова тронула губы Ювелира, и он кивнул, решил, что, в самом деле, лучше не будет думать об этом. Он знал, что этот шрам всегда будет ему напоминанием о его предательстве, о его выборе, о принятом им там, у предела, решении, которое меняло судьбу мира. Он знал, что, сохранив жизнь Конструктору, он вверил ему мир, отдал его в руки его безумию, его стремлению перекроить всё то, что тяготило его поколениями с тех самых пор, как тот вид, что он желал, ускользнул от него. Ювелир давал ему власть, к которой он стремился. Он понимал, какие последствия ждут их всех в будущем. И принимал; принимал то, что поставил личную привязанность выше мира, принимал то, что не сумел бы, не выдержал справиться без Конструктора, принимал, окончательно принимал то, что брат оказался ему дороже всего на свете и дороже самого света.       — И всё же, я это исправлю, — сказал он, снова скользнув взглядом по его шее. — Иначе это всегда будет напоминать мне… о сделанном мной выборе, о котором я обязательно однажды пожалею.       Конструктор усмехнулся и покачал головой, и накрыл его ладонь своей, теплом этого прикосновения вернув его к реальности.       — Что ж, я не буду спорить! — ответил он, заглядывая ему в глаза. Во взгляде его читалось что-то такое тёмное и горькое, отчего тьма разливалась в груди Ювелира, пытаясь утопить его чувства. — Но скажи мне вот что… — он умолк, сделал продолжительную паузу — и Ювелир понимал, что за этим последует. — Почему? — Конструктор задал тот вопрос, который волновал его больше всего, который больше всего терзал его сердце отчаянным непониманием. Он знал ответ, но не хотел с ним мириться. Ювелир смотрел на него в ответ открыто и прямо, без тени сожаления. В его выражении не было ни капли раскаяния.       — Я не знаю, — ответил он, выдержав мелькнувший болью взгляд брата.       — Почему?.. — громче и отчаяннее повторил Конструктор и крепко схватил его за плечи, чтобы как следует встряхнуть. Он не боялся. Даже если бы тот захотел собственноручно придушить его, он имел право. Он имел право обижаться, злиться, имел право отречься от него и позабыть о его существовании, если бы так ему оказалось проще и лучше. Ювелир промолчал. Он принял бы любое его решение и согласился бы с любой его волей. В конце концов, черта между ними была проведена ещё в тот момент, когда он выбрал мир. И всё же… и всё же Конструктор только горько усмехнулся, осознав причину его молчания, и сокрушённо уткнулся лбом ему в плечо, продолжая держаться за него.       — Я не смог предать тебя до конца... поэтому я предал мир, — тихо выдохнул Ювелир, в этом жесте чувствуя его отчаяние. Он ласково пригладил растрепавшиеся волосы у брата на макушке, так ласково, как только умел, чтобы только показать ему, что он не готов его оттолкнуть вопреки всему, что между ними случилось. Что он не готов его отпустить — и именно потому не согласился мириться с его смертью.       — А сколько раз этот мир предавал тебя?.. — с презрительной насмешкой переспросил Конструктор, отстранившись и заглянув ему в глаза так, словно на него это должно было произвести какой-то эффект. — Тебе не кажется это несправедливым?..       Этот разговор не имел какого-то определённого итога, которым можно было бы его окончить, потому ему не хотелось его продолжать. Ювелир не стал ему отвечать. Он не мог рассуждать о справедливости и несправедливости — ведь в глазах Конструктора эти понятия имели какой-то другой, только ему понятный смысл. Его брата все считали теперь безумцем, еретиком, злодеем — но он знал, что у него всегда была своя правда, пусть и не понимал до конца. Он знал, почему Конструктор пошёл по этой дороге, но не знал ответа на вопрос о том, почему он сам в последний момент на неё свернул. Это не было данью тому, что брат делал это, как верил, — ради него и его счастья; это не было данью их неразрывной связи с начала времён, это — было что-то глубже и значительнее, чем просто привычка, привязанность или что-нибудь ещё. Его одного Ювелир называл братом искренне, с ним одним в это наименование он вкладывал всё. Он не отдал его смерти — впервые эгоистично назвав своим. Он сожалел о том, что пошёл против мира, который любил всей своей любовью за бесконечный ослепительный прекрасный свет его, но не жалел — и никогда не пожалел бы — что сохранил жизнь брату не для мира, а для Себя.

***

      Конструктор был преисполнен таким небывалым счастьем, когда его окончательно выписали, что готов был бежать из опротивевшей ему палаты, в чём был, и так и сделал бы, наверное, если бы Ювелир его не остановил. Он принёс ему другую одежду и подождал, пока он переоденется — благо, ему так сильно хотелось вырваться, что он не стал возиться долго.       Закончив с этим, он вдруг осознал, что не знает, что делать дальше. Они всё ещё были в относительной безопасности в Храме, но они оба понимали, что это ненадолго, что им больше нет здесь места — и Храма Хаоса тоже больше нет. Конструктор бессильно опустился обратно на больничную койку, схватившись за голову. Ювелир понимал, о чём он думает. Его тяготило не поражение, а необходимость начинать всё заново. В этот раз его подготовки оказалось недостаточно для того, чтобы его бунт закончился удачно для него — ему всегда недоставало терпения, он слишком спешил и не успел подготовиться достаточно хорошо для того, чтобы сокрушить силы Храма и сопротивление Часовщика. Его идея с самого начала была провальной только потому, что он отказался ждать.       — У меня не получилось, — выдохнул он, наклонившись ещё ниже. Ювелир видел его отчаяние в этой беспомощной позе, в том, как и о чём он говорил. Он никак не мог ему помочь. — Ты был прав, а я — самонадеянный старый дурак. Я не знаю, как довести всё до конца, как восстановить Храм Хаоса, как мне дальше выступать против Храма… — продолжал сокрушаться он, и от его исполненных злостью слов что-то внутри всё-таки дрогнуло. Ювелир знал, что сейчас — тот самый момент, когда он примет окончательное решение и займёт ту сторону, на которой останется до конца.       — Я знаю, — бросил он тихо и коротко, и осторожно, но уверенно положил руку брату на плечо. Тот удивлённо поднял голову и уставился на него, словно не верил ему. — Я знаю как. Я ведь его строил.       Преодолев своё изумлённое неверие и осознав, вероятно, что он не шутит, Конструктор вдруг схватил его за плечи и прижал к себе так крепко, насколько хватало сил не до конца восстановившегося тела, так крепко, что Ювелир на миг задохнулся, очутившись в его стальных объятиях, и сумел снова вдохнуть только тогда, когда хватка его ослабла, и тот выпустил его. Конструктор заметил его растерянный взгляд и, неловко посмеиваясь, сказал:       — Прости, я просто… не сдержался. Мой мальчик, я не думал, что однажды наступит такой день, когда мы с тобой вместе будем думать о том, как разобрать Храм до основания, а не собрать его из горстки пыли и обломков заново.       — Не о чём тут думать, — с лёгкой насмешкой ответил ему Ювелир, поправляя напрочь помятую рубашку. — Я его строил, я знаю здесь каждый камень, каждую шестерню и каждую заклёпку, знаю все уязвимости, все защитные сооружения и способы их обойти. Я… я и всё, что я могу тебе дать — на твоей стороне, мастер. Он сказал немыслимое, слова, сорвавшиеся с его уст, были его проклятием, его предательством — мира и самого себя. Ювелир переступил через себя, через свою любовь к величайшему творению, чтобы больше не предавать брата. Он всегда мог заново собрать Храм по памяти, но вернуть Конструктора к жизни — вряд ли. Он больше не хотел смотреть на его безжизненный труп — больше никогда. И демон осознанно шёл на это величайшее предательство — на последнее, что он мог сделать. Конструктор благодарно кивнул и, растерянно помолчав ещё немного, потянулся к нему снова, обхватил его лицо ладонями с обеих сторон, поглаживая по щекам большими пальцами. В этом ласковом прикосновении Ювелир чувствовал больше его благодарности, чем в любых возможных словах. Он аккуратно накрыл его руки своими, неотрывно смотря ему в глаза и видя в их отражении, как в зеркале, то, как ярко сверкали бирюзой его собственные.       — Можно?.. — нерешительно спросил Конструктор, и кончики его пальцев невесомо скользнули по его губам. Ювелир прикрыл глаза и только покорно выдохнул:       — Да.       Он всё понял без лишних объяснений. Ему не хотелось сопротивляться. Ему больше не хотелось идти вразрез с желаниями брата. Не потому, что тот был его мастером и его господином, не потому, что он теперь был вовек ему должен за своё предательство. Он делал то, чего хотел сам — как о том всегда и мечтал Конструктор. Ювелир освободил себя — и его заодно. Больше у них не оставалось противоположных устремлений. Этот, последний, шаг открывал ему путь, о котором он запрещал себе думать, сколько себя помнил.       Это был самый осторожный и ласковый поцелуй из всех, которые с ним случались. Конструктор не настаивал, позволял ему самому вести и следовал за ним, обняв его за плечи и зарывшись пальцами в его волосы. Им больше некуда было спешить. Теперь у них было всё время мира, и они были у друг друга. Теперь они могли делать то, чего хотели, чего не могли позволить себе когда-либо в прошлом. И никто не мог им этого запретить.       — Почему? — тихо спросил Ювелир, чувствуя, как тает последнее тепло на его губах, без обиды, без разочарований и недоумения, только потому, что хотел понять.       — Потому что мне так захотелось, — Конструктор только беспечно пожал плечами, улыбаясь так ехидно и довольно, что ему всё больше начинало казаться, что он планировал это действие и знал, что он задаст этот вопрос. — Если я хочу идти против воли Отца, я буду идти против до конца, и больше не позволю терзать меня проклятием любви и снова выворачивать меня наизнанку от горя.       Ювелир непонимающе посмотрел на него, пытаясь понять, что он задумал и что он имеет в виду, и тот продолжил, самодовольно ухмыляясь:       — Ты никогда не подаришь мне таких же чувств, какие дарят эти особенные женщины, отнимая у меня рассудок, но я больше не хочу идти на поводу у того, чем не могу управлять. У меня есть ты, мой свет, и мне достаточно этого, чтобы преодолеть наказание Отца, будь он неладен!       Дослушав его до конца, Ювелир сказал, давая ему ответ на вопрос, на который прежде не знал ответа:       — Я сделал это только потому, что я знал: когда ты умрёшь, умру и я. А со мной — и мир, наполненный печалями.       Конструктор понял его сразу, и новая горькая усмешка тронула его губы. Он сокрушённо покачал головой и, осторожно коснувшись его щеки, заставил посмотреть на него.       — Замолчи. Теперь это не имеет значения. Потому — просто замолчи.       И снова поцеловал его, вкладывая в этот раз в этот поцелуй всё накопившееся в груди отчаяние и всю боль, так остро разгоревшуюся внутри в тот момент, когда он понял, что, какой бы выбор ни сделал Ювелир, в сущности он был бы одинаково несчастен. Ювелир принимал — принимал его настойчивость, его обжигающе тёмные и страшные чувства, его страсть противостояния, принимал, откинув все посторонние мысли и соглашаясь с ним до последнего вдоха.

***

      С высоты самой высокой из крыш Храма он глядел на его вечно движущиеся, живые и прекрасные сооружения, сливавшиеся в единый и идеальный во всех смыслах механизм, каждая деталь которого была ему известна. Брат сидел рядом с ним, неопределённым взглядом уставившись вдаль, словно пытаясь заглянуть куда-то за мир, куда-то туда, куда стремился его страстный гений. Ювелир недовольно кутался в куртку, обхватив себя за плечи — вечерний ветер был особенно сильным наверху, и ему было холодно. Но ему не хотелось уходить. Он чувствовал свободу — такую свободу, которой никогда не имел, которая избавила его от тяжести обязательств перед миром, на чьей стороне он больше не стоял. Это был его выбор — свобода выбирать то, что ему казалось правильным, такой странный, такой непривычный выбор. Принятое им решение всё ещё пробуждало в нём сомнения, но всякий раз, когда мысль об этом посещала его, он поворачивался к Конструктору и долго смотрел на него, осознавая, что он жив и реален, и он — рядом, сидел здоровый и вполне довольный, мирно потягивая пиво и накрыв его холодные пальцы своей ладонью; именно этот жест, осязаемый и реальный, напоминал ему о том, ради чего он сделал такой выбор.       Заметив, как он пытается укрыться от холода, Конструктор осторожно приобнял его, притянув к себе поближе, но от своего занятия так и не отвлёкся. Это казалось таким легкомысленным: несколько дней назад он лежал неживой перед ним на операционном столе, неизбежно покидая его с каждой минутой и каждой каплей крови, а теперь — сидел рядом и обнимал его, наслаждаясь пивом и время от времени болтая о какой-то ерунде, озвучивая абстрактные идеи, слишком дурацкие, чтобы всерьёз воплощать их в жизнь, которыми ему просто хотелось поделиться. Ювелир только нелепо улыбался и кивал, не воспринимая всерьёз того, что он говорил ему — знал, что по трезвости тот и сам будет смеяться над собой. Важно было не то, что он говорил — а то, что он вообще говорил, что был рядом, что жил. Его голос то и дело прорывался сквозь шелест ветра и шум никогда не смолкавшего Храма, и он слушал его крайне внимательно, даже если речь его была совершенным вздором.       — И всё-таки, я рад, что ты встал на мою сторону, брат, — самодовольная улыбка расцвела на губах Конструктора, когда он уставился мечтательным взглядом на небо, полное звёздного света. — Ты не представляешь, как я рад тому, что мне не придётся придушить тебя своими руками, чтобы двигаться дальше!..       Конструктор продолжал благодарить его за то, какой выбор он в конце концов сделал, бросаясь ехидными насмешливыми замечаниями и едкими, больше проходившими на оскорбления — если бы только Ювелир не знал его достаточно хорошо, — крайне критическими фразами, приправленными витиеватой бранью. Демоны не меняются, и его, разумеется, это правило не обошло стороной. Конструктор был таким, какой он есть, каким был всегда — он был тем, кого Ювелир знал так долго и кого любил, не как демона, но как его собственную личность, не связанную с предназначением. Это было главным итогом — его брат оставался его братом, тем Конструктором, которого он так и не сумел отпустить. Ювелир вытащил портсигар из кармана. Он ничего не ответил, ничего не стал объяснять, молча затянувшись едким дымом и уставившись туда же, куда смотрел брат. Тот тут же отпихнул его от себя и яростно вспыхнул:       — Ах ты паршивец, а ты умеешь злить меня и играть на моих нервах, а! Знаешь же, что я терпеть не могу эту твою дурацкую привычку, позлить меня решил?!       Он покачал головой, едва уловимо улыбаясь. Остатки дыма растворились в темноте ночной глади перед ними. Ювелир повернулся к нему и, к удивлению — и его, и своему собственному — осторожно поцеловал его. Мир вокруг продолжал совершать своё непрерывное шествие, жизнь кипела в каждом его уголке, весь он представлял собой единое движение вперёд в каждом его механизме и вдохе каждого существа, весь он наполнен был светом, и в этот момент жизни мира первые из нерождённых думали не о нём и переживали не его жизнь с его страстями.       Совсем скоро мир должен был измениться — когда изменилось то, что было неизменной константой на протяжении поколений, старому образу мира больше не было места. Это молчаливое, неосознанное и такое личное решение, принятое ими, не могло не изменить мир. Оставалось только понять, какова природа этих перемен и каким образом работать с ними дальше. У них было время подумать — и были силы, была возможность снова и снова делать невозможное возможным, начав с одного маленького шага, отпечатанного на шее Конструктора напоминания о том, как близко можно подойти к границе и как её не пересечь.