Melody of Twilight

Save me

You're the one that hurts the most

My forever overdose

Amira Elfeky

Forever Overdose

— Пошла вон отсюда! — заорала мать, и я даже не удивилась. Только чуть поморщилась, будто от слишком громкой музыки. Я стояла на пороге, босая на холодном полу, с кулоном в ладони — тем самым, маминым, который когда-то принадлежал бабушке. Я взяла его не для памяти и не из любви. Просто хотелось ширнуться. А кулон — это просто деньги. Деньги — это покой, хотя бы на несколько часов. Я знала, что всё это уже перешло любые границы. Я выносила вещи из дома, брала деньги из сумки матери, даже однажды вскрыла ящик с документами, чтобы найти что-то ценное. Каждую такую выходку я говорила себе, что это последний раз. А потом всё снова начиналось. Снова ломка, снова пустота. Снова руки, шарящие по шкафам в поисках хоть чего-то блестящего. — Ты нас сожрёшь к чёртовой матери, Джейн, — прошептал отец, стоя в прихожей. — Уходи. Пока не поздно. Пока мы ещё помним, кем ты была. Я хотела сказать что-то в ответ. Оправдаться, соврать, заплакать. Но язык будто прилип к нёбу. Глупо, нелепо. Не нашлось ни слова. Я просто шагнула за порог. Филадельфия встретила меня тишиной и равнодушием. Заброшенные дома, шприцы на тротуарах, люди с пустыми глазами, которые как тени бродят туда-сюда. Я вписалась мгновенно. Никто не спрашивал, откуда я, почему руки трясутся и глаза ищут только одного. Я спала, где придётся — под крыльцом, на ступеньках церкви, за баком возле магазина, если в нём не шуршали крысы. Всё, что было у меня в карманах, ушло в первый же вечер. На дозу. Потом — тишина. Тело ломит, зубы скрипят, всё нутро вопит, как будто я горю изнутри. И я знала: это только начало. Я пыталась просить. Потом — умолять. Потом поняла: здесь не просят, здесь продаются. Кто телом, кто душой. Люди здесь платят не деньгами — они расплачиваются дозами. И всё, что от тебя требуется, — закрыть глаза и забыть, кем ты была. Забыть о доме. О родителях. О том, как они кричали: «Пошла вон отсюда!» — и как я не спорила. Потому что знала — они правы. Я ненавижу этот город. И всё равно остаюсь. Потому что с каждым уколом он становится мне ближе. Он — моя тюрьма, и мой единственный способ забыться. Я брела по Кенсингтону, босая, с покрасневшими глазами и пустым желудком. Ночь обволакивала город мрачной тишиной, а фонари отражались в лужах, как усталые звёзды. Все деньги, что были при мне, давно потрачены. На углу, возле разбитой телефонной будки, стоял он — высокий, словно выточенный из мрамора, с глазами, в которых сквозила древность. Я сначала подумала, что он наркодилер. — Ищешь спасение? — спросил он. Голос был мягким как шелк, без нажима, но было в нем что-то почти арктически холодное. Я кивнула. Уже не было сил играть гордость. Он подошёл ближе. От него пахло ладаном и металлом. — Я могу дать тебе то, чего ты жаждешь, — сказал он. — Но ты будешь моей. Насовсем. Я не спросила, что он имел в виду. Я не хотела знать. Или мне было уже всё равно. Он протянул руку, и я вложила в неё свою, даже не дрогнув. Холодная. Как гранитное надгробие. Так я стала его тенью. Его рабыней. Его сосудом. Сидела на короткой цепи, жила в полумраке, не мылась, питалась объедками, как собака. Вечно недоедала. Тело ещё дышало, но душа — затихала, день за днём. Он давал мне очередную дозу — и этого было достаточно. Всё остальное в этой грёбанной жизни перестало иметь значение. Пока наркотик туманил мой разум, я смутно чувствовала, как он стаскивает с меня одежду. Всё казалось далёким, будто происходило не со мной — холодные пальцы, раздвинутые ноги, боль, от которой не спрятаться. Я была лишь телом, куском мяса. Сознание пыталось вырваться, но кайф держал меня в ловушке. Он делал, что хотел, и я не могла ни закричать, ни убежать. Только потом пришло понимание — и оно обрушилось, как нож на незащищенное горло. Он не остановился, даже когда я мучительно застонала. Напротив — это, кажется, только раззадорило его. Пальцы вцепились в мою кожу, оставляя синяки, он бил — по лицу, по животу, куда попало. Воздух вылетел из лёгких, когда его кулак врезался в рёбра. Я закашлялась, скрючившись, но он схватил меня за волосы и дёрнул голову вверх, словно как у тряпичной куклы. — Смотри на меня, — прорычал он, стиснув пальцы у меня на горле. Мир поблек, потемнел. Я захрипела, ногтями пытаясь сорвать его руки, но он сжимал сильнее, как стальной петлёй. Когда я почти потеряла сознание, он отпустил. Моё тело обмякло. — Ты снова уходишь в свои сны? Нет, нет, детка. Нам ещё весело. Он достал шприц. Игла блестела в тусклом свете, как клык тигра. Я дернулась, но он прижал меня коленом, нашёл вену на изгибе руки — и воткнул, без пощады, резко, как будто это тоже было частью наказания. Я почувствовала, как яд разливается внутри, тёплый и липкий. В глазах поплыло. Мир снова размылся. Исчез. …Я снова проваливаюсь. Не в сон — в забвение. Тепло от дозы растекается по венам, как чума. Тело предаёт меня первым: мышцы расслабляются, сердце бьётся тихо и редко. Только разум цепляется за последние обрывки реальности. Зачем я боролась? Глупая. Это никогда не закончится. Он будет приходить снова и снова. Пока не сломает меня окончательно. Или пока я не умру. Я больше не чувствую боли. Только тупую тяжесть. Меня нет. Я растворилась. Всё, что осталось, — это оболочка. Я хотела умереть? Нет… Просто исчезнуть. Чтобы не слышать его дыхание, не чувствовать его рук, не видеть этот потолок снова и снова. Я больше не кричу. Даже внутри себя. Потому что никто не слышит. Потому что, может, мне больше и нечего сказать. *** Я пришла в себя не сразу — будто всплывала со дна холодного болота. Всё тело ломило, горло саднило от сдавленных криков, губы потрескались. Свет хоть и резал глаза, но был неестественно тёплым, дрожащим — как будто лампочка была готова вот-вот лопнуть. Я лежала на грязном матрасе. Всё вокруг пахло плесенью, потом и кровью. Глаза постепенно сфокусировались, и я увидела их. Они сидели вдоль стен — шестеро, может, семеро. Мужчины и женщины, худые как скелеты, с серой кожей и пустыми глазами. Один смеялся, глядя в пустоту. Другая раскачивалась взад-вперёд, шепча что-то о любви и смерти. Их зрачки были расширены, движения заторможены. Они были под кайфом. В коме и наяву. Одновременно. Но цепей на них не было. Ни наручников, ни решёток. Дверь была приоткрыта. И всё же никто не уходил. Они могли бы сбежать… но не делают этого. Почему? И вдруг я поняла. Потому что они уже сбежали. От себя. От этой реальности. Дальше бежать некуда — конечная точка. А я? Я всё ещё здесь. Я всё ещё чувствую. Боль. Ужас. Ненависть. А значит — я жива. А если я жива… я найду способ вырваться. Даже если придётся по пути к свободе сдохнуть. Если я не умерла до сих пор — значит, он хочет, чтобы я жила. Для доз. Для игр. Для очередной порции унижения. Он думает, что я сломалась. Что я такая же, как они. Но я всё ещё считаю секунды, чувствую ритм собственного дыхания, слежу, когда он заходит, когда уходит. Он не знает, но я смотрю. Я учусь. Он прячет ключ в ботинок. Шприцы держит в ящике — но не запирает. Он всегда пьян, когда приходит ночью. И уходит, не проверяя цепь. И цепь… Металлический ошейник впивался в кожу, оставляя рваные следы. Ржавая сталь, но крепкая. Однако болт, которым она прикручена к стене… выглядел расшатанным. Я делала вид, что сплю, когда пыталась его крутить пальцами стопы. Пока что — безуспешно. Но если расшатать его сильнее? Каждую ночь по чуть-чуть. Пока он не вылетит. И когда-нибудь — он оставит дверь открытой. Как с другими нариками. Просто потому, что будет уверен: я уже не человек, а пустая кукла. Пусть так. Пусть он думает, что я мертва внутри. Я дождусь. Я убью его. Или сдохну — но на своих условиях. Ночь. Он снова пришёл пьяный. Запах перегара, дешёвого табака и чего-то гнилого повис в воздухе. Я лежала неподвижно, даже не дышала глубоко — он любил проверять, слушать мой страх. Но сегодня ему было не до игр. Он сунул мне в вену ещё одну дозу и ушёл, бормоча что-то о «девочке-собачке». Дверь осталась приоткрыта. Вот он! Момент. Сердце било в висках, как барабан. Я медленно, с болью в суставах, села. Руки дрожали, но я потянулась к болту, сжав зубы, чтобы не застонать. Металл чуть поддался. Второй толчок — и он надломился. Цепь ослабла. Я свободна. Я встала — ноги едва держали, как у новорождённого оленёнка, — но я шла. По грязному полу, мимо мертвецов с открытыми глазами. Мимо затуманенных взглядов и пустого смеха. К двери. Осталось пять шагов. Четыре. Три. И вдруг тишина оборвалась. — Ты куда, тварь? Он стоял в коридоре. Глаза горели, как угли, губы скривились в оскале. Я рванулась, но не успела. Он схватил меня за волосы, резко, со злостью, вырывая клок вместе с кожей. Я закричала — не от боли, от ярости. Но крик тут же захлебнулся. Голова ударилась об стену. Раз. Вспышка в глазах, звон в ушах. Два. Мир пошёл волнами. Кровь закапала по шее. Три. Ноги подкосились. Всё померкло. Нет. Только не сейчас… Сознание не ушло полностью. Оно цеплялось за обрывки звуков, вспышки света, пульсирующую боль в затылке. Я чувствовала, как меня тащат — как тряпичную куклу, по полу, оставляя след из крови и слюны. Он бросил меня обратно на матрас. Сквозь мутную пелену я увидела, как он подошёл к шкафчику, открыл его, роясь внутри. Пальцы нашарили шприц. Его любимый. Острый, как укус змеи, блестящий, как новая игрушка. Он наполнил его чем-то густым и тёмным — смесью, которую я раньше не видела. Вены на его руке вздулись, пока он набирал препарат — как будто мучитель сам был на взводе. — Думаешь, умная, да? — прошипел он, подходя ближе. — Ты не первая. Вы все сначала дергаетесь, а потом становитесь послушными. Маленькие, удобные шлюшки. Он опустился рядом, резко схватил мою руку, сдавив запястье. Кожа уже была вся в отметинах от инъекций, местами сильно воспаленная, и я впервые заметила, что вены потемнели — они были чёрные, словно прожилки на гнилом листе. Внутри всё сжалось от ужаса. Игла вошла легко — будто тело само сдалось. — Вот так… — его липкий, как яд голос стал тише. — Ты снова станешь моей. Моей вещью. Моим мясом. Он наклонился к самому уху — дыхание горячее и зловонное. — Никто тебя не спасёт. Ты грязь. Ничтожество. Ты ничего не стоишь. Даже для смерти ты слишком жалкая. Я не могла двигаться. Только слушать. И ненавидеть. Сквозь угасающий разум проскользнула одна-единственная мысль: Если я выживу — я его убью. *** Сознание вернулось рывком — как удар током. Грудь резко наполнилась воздухом, будто после утопления. Всё болело. Голова гудела. Рот высох, как пустыня. В ушах стоял звон. Я моргнула, и первое, что увидела — не было ни серого потолка, ни вампира. Надо мной склонилось лицо. Женское. Кожа бледная, почти прозрачная, как у призрака. Очки с круглыми линзами, криво сидящие на носу. А главное — волосы. Синие. Волнистые. Неестественно яркие, будто только что появились из мира комиксов или грёз. Слишком живые для этого места. — Хреново выглядишь, красотка, — сказала она с насмешкой, но в голосе не было злобы. Только усталость… и что-то ещё. Жалость? Сочувствие? Я попыталась заговорить, но язык не слушался. Её лицо оставалось чётким, как будто она стояла в свете прожектора, а всё остальное тонуло во мраке. — Не бойся, — продолжила она, мягче. — Он исчез. Навсегда. Я заморгала, не веря. Горло сжалось. Она настоящая? Или просто плод моего воображения? Но рука, которую она протянула, была тёплой. Реальной. И пахла не гнилью, а чем-то другим — дымом, улицей, свободой. — Поднимайся, — скомандовала она. Без приказа, но твёрдо. Её руки обхватили меня, и я почувствовала силу. Не ту, что ломает, как у него, — а ту, что держит. Защищает. Я почти повисла на синеволосой, ноги подгибались, каждое движение отзывалось болью, но мы шли. Сквозь коридоры, пропитанные смертью, мимо тел, которые никто не похоронит. — Как… ты… — прохрипела я, — кто… ты? Она повернула голову в мою сторону. Глаза сверкнули за стеклом очков. — Позже. Сейчас — просто не ври себе. Ты хочешь выбраться. Я тебе помогу. Но медлить нельзя. Мы прошли через грязный холл, где один из наркоманов, казалось, заметил нас… и отвернулся. Как будто всё происходящее не касалось его мира. — Как тебя зовут? — выдавила я, цепляясь за этот голос, за этот образ, за любую ниточку, ведущую к жизни. Она остановилась. На мгновение. И улыбнулась — чуть-чуть, как будто это было против правил в этом аду. — Никс, — ответила она. — Зови меня Никс. И в этом имени было что-то странное. Холодное. Звёздное. Как ночь, в которой рождаются кошмары и из которой иногда, очень редко, приходит спасение. Дверь скрипнула, как будто протестовала. Никс выглянула в коридор, двигаясь тихо, как хищник на охоте. Я держалась за неё, как за единственное, что оставалось между мной и смертью. Мы шли быстро. Страх подгонял меня сильнее, чем ломка. С каждым шагом я чувствовала: стены притона сжимаются, хотят вернуть, проглотить заново. Но вдруг — глоток воздуха. Свежего. Сырого. Меня ослепил свет фонарей. Мы вышли. Холод ударил в лицо, и я задохнулась от простого ощущения дождя на коже. Он лился с неба, как будто сам бог решил смыть грязь с улиц — и с нас. Капли падали на лицо, стекали по волосам, смешивались с кровью и потом. — Дыши, — сказала Никс. — Всё позади. Я посмотрела на неё. Её синие, мокрые волосы прилипли к голове, очки запотели. Но она улыбалась. Улыбалась, как человек, побывавший в аду и всё равно нашедший в себе силы поверить в рассвет. Я заплакала. Беззвучно. Слёзы и дождь уже не отличались. — Мы… мы правда… — я не смогла договорить. Она кивнула. — Да. Ты на свободе, — сказала Никс, глядя мне в глаза. — Куда тебя отвезти? Давай, я вызову такси. Она уже потянулась к карману, достала телефон, мокрый от дождя, и начала разблокировать экран, но я покачала головой. — Не надо… — прошептала я, глядя в мокрый асфальт. Голос дрожал. — Мне некуда. У меня… нет дома. На мгновение повисла тишина. Только шум дождя и слабые вспышки автомобильных фар где-то вдали. Никс остановилась, медленно опуская телефон. В её взгляде не было жалости — только понимание. Очень глубокое, почти болезненное. — Тогда поехали ко мне, — сказала она тихо. — У меня небольшая квартирка. Не пять звёзд, но сухо, тепло и никто не будет тебя трогать. Я посмотрела на неё. Синие волосы прилипли к щекам, очки съехали набок, но в этот момент она показалась мне самым живым существом на земле. Я снова кивнула. Неуверенно, но сказала — да. — Только ненадолго, — пробормотала я. — Сколько нужно, — ответила Никс. Она снова достала телефон, вызвала такси. Пока мы ждали, я стояла рядом с ней, прижавшись плечом. Мне было страшно, стыдно и больно… но я всё ещё дышала. И в этот момент — это уже было чудом.