Кровавым пожаром зарделась заря

      То, что необходимо покидать Петербург, Юрий Иванович знал задолго до того, как хаос начал захватывать город. Эта тьма, беснующаяся и бесконтрольная, вырывалась из сердец безумных людей, за чем не получалось наблюдать без скорби. Богатый дом и старую жизнь необходимо было оставить далеко позади. Хорошо, что в высшем обществе Франции у князя Юрия Ивановича Брагина есть и родственники, и знакомые. Они готовы принять блестяще образованного дворянина, который вынужден покидать Родину таким образом.       Петербург... Да, Петроградом Юрий звать свой любимый город так и не приучился, сколько б ни приучивался. Хотя и ругали, хотя и приняли новое название, но как же можно изменить имя? Это всё равно, что изменить сердце, но оно точно не менялось, как бы кто ни пытался доказать обратное.       Дом гулко разносил шаги Брагина. Собственные покои уже не были такими, как раньше. Вещей стало намного меньше. Пустое помещение странным образом передавало разом всю печаль происходящего. Где-то за окном раздались, примешавшись к общему грохоту улиц, ещё и крики, послышался выстрел, другой. Юра замер, пытаясь понять, началось ли что-то серьезное или пока ещё у него есть время.       Впрочем, время у него точно было, вот только на что? Остаток вещей уже сложила прислуга, вещи супруги и вовсе двумя днями ранее вывезли из города, как и её саму, и детей. Брагин отправил всю свою семью вперёд себя, рассчитывая лишь на то, что всё ещё можно будет изменить. Безумный народ, в котором не осталось ничего человечного, лишь подтверждал слова, некогда сказанные отцом.       «У них, Юра, нет того, что есть у тебя. Нет возможностей, нет образования, нет видения будущего. Так помоги им. Направь.»       Видит Бог, Юрий старался. Как мог старался.       За окном кухни, что располагалась на первом этаже, виделись расплывчатые силуэты резко двигающихся людей. Кажется, кто-то бежал, кто-то просто шёл за всей толпой. Они размахивали тряпками в краске и флагами, они просили свободы, которую давно получили, но не догадались попросить иного, чего никогда не получили бы, — разума.       Брагин предусмотрительно не подходил к окну. По идеально вымытой даже в такое время плитке он подошёл к мраморной столешнице, забирая графин с водой, чтобы самостоятельно налить в стакан. Прислугу давно отпустил, незачем пожилой Татьяне Ивановне смотреть за происходящим. Пусть лучше укроется где-то. Если повезёт, то бушующая толпа пройдёт стороной. Если повезёт, Юра успеет уехать, вот только торопиться ему совершенно не хотелось. Как будто последние мгновения в этом доме могли изменить хоть что-то.       Здесь он вырос, здесь жили многие представители его фамилии в прошлом. Первые слова и первая содранная коленка, первые уроки немецкого и французского, первое скромное признание в любви и первая брачная ночь — всё было здесь. Стены хранили множество тайн, которые теперь, кажется, никогда не узнают. Некому будет узнавать. Картины видели, как молодой тогда ещё наследник в свои четырнадцать отдал первый поцелуй не будущей невесте. Стены слышали его шёпот тому, в кого был влюблён, всё отчаянные обещания и бесконечность слов. Огонь в камне принимал в жаркие объятия множество рукописных строк, где внешне строгий Юрий расписывал всю пылкость чувств юношеского сердца.       Да, многое было в этих стенах. Оттого и больнее покидать это место. Так не хотелось, так тянуло остаться. До отбытия поезда было около часа, стоило бы уже выходить. Тайно, с заднего двора, приказывать извозчику отъезжать — и забыть уже про этот дом, но Брагин не мог. Он просто стоял, глядя в окно, на этих обезумевших людей и не мог отступить. Юрий едва ли мог заставить себя отправиться в бесконечное путешествие туда, где ему никогда не будут рады так, как были на Родине.       Тишину и размышления прервал громкий звук распахиваемой парадной двери. Брагин так задумался, что даже не услышал стука. Или же тот, кто вошёл, вовсе не стучал. Это часто бывало с революционерами. Красных некому было обучать манерам, а те, кто учились, красными не становились — в этом прелесть революционной идеологии. Юрий поморщился, медленно опустил хрустальный стакан на стол. — Здесь никого! — послышалось громкое из парадной, затем из гостиной, потом из второй... Так постепенно неизвестные продвигались по дому, обшаривая комнату за комнатой. Слышался звон разбиваемых ваз, которые так любила Вера. Кажется, даже картины срывали, или что-то такое, может, отодвигали мебель в поисках тайных ходов и вдруг спрятавшихся «баринов».       Брагин поморщился. Ни один уважающий себя дворянин никогда не сбежит от своего же народа. А тот, кто и сбежит, не достоин его. Так или иначе, сам он никуда уже двигаться не собирался. Теперь точно нет.       Часть его была против подобного. Именно эта предательская часть хотела сбежать ранее. Она считала, что им нужно бежать так быстро, как возможно. Чтобы больше не видеть искаженных гневом лиц, не видеть картины разрушающегося дома. Малодушие или инстинкт самосохранения — одному Богу известно, но Юрий оставался стоять как был. Гордый. Военная выправка видна за версту, в парадной одежде, ведь собирался отбывать из города. Он только положил ладонь на рукоять оружия, которое всё-таки догадался взять. Когда-то эту шашку привёз ему отец с пожеланием никогда не использовать по назначению. И ведь действительно. Подарок содержался в надлежащем виде, однако никогда не использовался. Но когда судьба была милосердна к людям?       Секунды растягивались в часы. Брагин не двигался с места, в любой момент готовый применить оружие. Впрочем, чего ради его применять? Один он ничего не сделает, а если сдастся, то его, возможно, убьют быстро и даже безболезненно. Революционерам не по душе были такие смерти, конечно же, они хотели крови, им нужно было куда-то выплёскивать свою ярость. Но надежда умирает последней.       Он не так представлял себе свою смерть, однако теперь понял, что готов пойти на всё, чтобы сохранить честь Отечества и свою. Если уж это всё, что ему осталось, то не могло быть и речи о том, чтобы предать интересы Империи.       Юра слышал, как всё ближе становилась поступь тяжёлых сапог. Тот, кто приближался, не кричал о том, что тут пусто, не пытался как-то подать сигнал остальным. Никто не мог знать, что Брагин здесь, поэтому не было никакого сомнения, что человек шёл наугад. Но шёл правильно. Вот, кажется, заходил в детскую, где спала Ксения до отъезда. Там шаги на некоторое время затихли. Незваный гость оглядывался, рассматривал всю роскошь и в то же время приятную сдержанность интерьера. Ни звука погрома не издал, лишь быстро покинул комнату. По игрушкам можно было догадаться, что здесь был ребенок. Юрий не позволил дочери забрать всё, что она хотела, лишь самое нужное. Куклы они смогут купить и потом, а вот новую жизнь — никогда.       Вере хватит денег, чтобы начать всё сначала. Родственники не оставят их, помогут встать на ноги и даже дадут взаймы если что. Останется лишь устроиться. За это Брагин был спокоен, ведь в супруги брал женщину далеко не глупую. Когда она поймёт, что из России её муж не вернётся, вероятнее всего сразу выйдет замуж, чтобы держать детей на плаву. Да, так будет правильно, она сумеет воспитать из Максима достойного дворянина, сможет найти выгодную партию для Ксении. И у детей, и у неё всё будет хорошо. Лишь холодными осенними вечерами, как тот, в который их свела судьба, Вера вспомнит про него, задавшись вопросом, как же сложилась судьба. Но горевать долго не будет. Не в её это правилах. И к лучшему.       Поступь двинулась дальше, к комнатам для прислуги. Они располагались совсем близко к кухне. Одна дверь, другая, громкий хлопок закрытой, крики из других комнат только отдаляются. За окном начинает бушевать уже не просто толпа, но пожар. Как революция разгорелась от одного только крика, так и сейчас Петербург вспыхнул от одной лишь спички. Юра кинул лишь один взгляд за окно и тут же отвёл глаза — всполохи пламени были совсем далеко. Но они уже распространялись. Алый пожар не остановить.       И вот, наконец, распахнулась дверь на кухню. Громко стукнулась о стену, так сильно её толкнули, но так и замерла в этом положении. Брагин со скорбным видом глянул на это зрелище. За стену было обидно, хорошая ведь. И отделку тоже делали люди. Вот же.       Перед ним оказался, пройдя в два шага в помещение, мужчина. На первый взгляд то был красноармеец. После же Юрий понял, что не замечает ни одного знака различия красных на этом мужчине. Ростом пониже самого Брагина, впрочем, ненамного, он был куда более крепким и казалось даже шире в плечах. Богатство кучерявящихся волос скрывала чёрная фуражка, на рукаве шинели — военной, потрепанной, залатанной много где — чёрный флаг без иных опознавательных знаков. Внимательный прищур голубых глаз — и пальцы сжались, черногвардеец быстрым движением выхватил кортик.       Мгновение — и у Юры тоже в руках оказалась шашка. Глубокий вдох. Но революционер не спешил нападать. Только смотрел, чуть хмурясь. — Юрий Иванович? — спросил внезапно черногвардеец. Голос в пустоте кухни прозвучал хрипло, ярко. — Кто Вы? — тут же решительно уточнил Брагин, не опуская оружия. Его знали многие в этом городе, но в лице угадывалось что-то незнакомо-знакомое, далёкое, как отголосок слишком красочного сна. Казалось разве что, будто хитрый прищур пошёл бы незнакомцу куда больше. Но ничем внятным своё ощущение Брагин не смог бы объяснить, даже прикажи ему сам Император это сделать. — Я... Нет! — революционер тряхнул головой, как будто прогоняя какое-то наваждение. Взглянул на кортик, затем на Юрия, после опять на собственное оружие.       И лишь после этого сделал шаг вперёд вместе с выпадом. Это было больше похоже на нападение голодного медведя на человека, драку с животным: столько было звериной ярости в каждом выпаде, в каждом резком движении. А Брагин держал спину ровно. Брагина приучили, что сражение, даже если оно не на жизнь, а на смерть, должно быть честным, что умирать нужно достойно, не потеряв лица. Не опускаясь до гнусных поступков, ведь всё после смерти зачтено будет. И пред ликом ангелов отвоеванные годы могут и не стать достойной ценой.       В один из моментов Юре стало просто некуда отступать. Шаг назад — и спина резко впечаталась в стену. Не рассчитывший это Брагин разом выдохнул весь воздух, широко распахнутыми глазами глядя на черногвардейца. Тот был ранен, но едва ли ощущал это. Шашка достала его плечо и немного бок, но так, скорее по касательной. Больше обидно, чем серьёзно. Там даже крови не было видно, в отличие от Юры, в которого всё предплечье белоснежной рубашки уже окрасилось в алый. Крови было слишком много для простого, казалось бы, пореза.       Он отвлёкся буквально на секунду, чтобы оценить, насколько бедовая его ситуация. Лишь на мгновение опустил взгляд — самая главная ошибка. Если бы его наставник видел это, возможно, наградил бы своего ученика подзатыльником, даже не глядя на статус будущего князя. Как водится, им нанимали самых строгих учителей.       Что сделано, того не исправить. Что было, того не воротишь. Юра отвлёкся, за что почти сразу же получил своё наказание. Революционер своей возможности не упустил, оказался в мгновение ока рядом, выбивая у Брагина шашку из руки и прижимая его к стене так, что не выбраться. Даже не двинуться, не вдохнуть, оставалось только сглотнуть и не отводить взгляд. Только не отводить. Даже когда ощущает, как сталь чужого горячего от боя кортика прижалась к коже на шее.       Глаза черногвардейца сверкнули новой порцией ярости. Казалось, что она уже утихла, но как бы не так. Брагин приготовился к скорой и неприятной смерти. Может статься, что так просто ему не позволят отправиться к Господу. Оставят постепенно истекать кровью или сделают что ещё похуже.       И одна только радость билась в сердце: Вера и семья уехали раньше. А он сам виноват в своей судьбе.       Мгновения шли, однако ничего не происходило. Воздух вокруг сгущался больше и больше, но революционер не совершал никаких движений. Не впивалась в шею настойчивая сталь, желающая отнять жизнь, не слышалось выстрела, ради которого пришлось бы отпрянуть на долю секунды. Только тяжёлое дыхание, тогда как сам Юра из-за навалившегося на него тела не мог вдохнуть вовсе. На секунду незнакомец прижал ещё больше, а после быстро отстранился.       Два шага — оба назад. — Уходи, ЮрьИваныч.       Брагина этим пробило до дрожи и мурашек, которые прошлись по рукам. Он вглядывался в лицо и не мог понять. Откуда же знакомо всё, почему внутри расцветает чувство узнавания, хотя никогда, ни разу Юрий не видел этого человека, да и не мог видеть.       А потом вспомнилось. Внезапно, мельком, но уже не сумело ускользнуть их пытливого разума, который зацепился за воспоминание. Это был один из первых вечеров и выходов в свет, когда ему, шестнадцатилетнему юноше, всё-таки позволили предстать пред высшим светом Петербурга на одном из Малых балов в Эрмитаже. Там же Юрий случайно столкнулся с мальчишкой чуть постарше себя. Тот разносил подносы с напитками и закусками, был так неуловим и быстр, что казалось, будто еда и питье сами перемещаются по залу. На мальчишке были почти стёртые туфли, в остальном же одет он был достаточно прилично.       Но взгляд — взгляд не изменился. — Миша? — вот, откуда будто это узнавание! Юра выдохнул одно лишь имя, а знакомый отступил ещё на шаг, болезненно скривившись, как от пощёчины. — Миха, там хтось есь? Ты шо-то долговато очень!! Нам пора, тут нихрена интересного, цацки одни да игрушки!! — раздался крик с коридора. — Да, иду щас, тут комнат просто много! — сразу же отозвался Миша, а сам затравленным волком глядел на Юрия. Продолжил уже куда тише: — уходи. Уходи. Я не трону, но я и не один, ты понимаешь? Убирайся! — шёпот стал почти агрессивным.       А Брагин смотрел. Долго, пристально оглядывался, пытаясь понять, что же испытывает. Пока не выпалил, не задумавшись даже: — Поехали со мной. Во Францию.       И вот действительно без задней мысли вообще сказал это. Даже не понял, как именно. То, что первое пришло в голову, что показалось ему самым верным из всего возможного. Может ли он, из бывшего дворянства, предложить что-то черногвардейцу из тех, кто так стремились дорваться до власти? Вернее сказать, не до власти, но до равенства — или как там диктует их идеология?       В коридоре послышалась чужая быстрая поступь. Времени не оставалось, и Миша, быстро подойдя, резко дёрнул Юру за здоровую руку так, что Брагин не удержал равновесия и довольно-таки неловко завалился на пол. После чего увидел жест, указывающий на пространство между стульями под небольшим кухонным столом. Тем самым, на котором стоял графин. Времени оставалось всё меньше и меньше с каждым шагом, как будто совпадающим с пульсом Брагина. Выбор без выбора. Юра и сам не заметил, как оказался под столом.       Вторая пара ног очутилась в помещении едва ли секундой позже. Сапоги порванные — это Юра странным образом подметил, ни на чём больше не сумев сфокусироваться. Его разум видел лишь эту деталь. Она слишком выбивалась для чрезмерно правильно воспитанного дворянина. Позволить себе ходить в дырявой обуви? Да никогда!       Брагин смотрел на это, но не слышал разговора, который происходил между вошедшим и Мишей. Они что-то обсуждали, это точно, но что конкретно — понять было невозможно.       За окном зарождался пожар Великой революции. И горько было от того, что необразованный народ своей же рукой лишал себя головы. С другой стороны, хотелось верить, что такие как Михаил понимают что-то. Как важно будет обеспечивать образование и безопасность, какие вопросы встанут пред теми, кто будет завтра обозначаться словом «Власть». А такие точно будет, невозможно, чтобы власти не существовало. Это любой образованный человек знает.       Внезапно Брагин понял, что не слышит разговора. Обратил внимание — и действительно, осталась лишь одна пара ног. Второй было уже даже не слышно. — Вылезай, — позвал серьезный голос. Юрий подчинился. Боль от ранения заставила простонать, но мужчина тут же сжал зубы. Не дождутся, он даже вида не подаст, что что-то не так. Если Михаил захочет его убить сейчас, то Юрий примет эту смерть от его рук с достоинством. — А теперь иди отсюда, Юрий Иванович. Давай. У тебя есть ещё шанс сбежать. — Да как ты смеешь?.. — Юра возмутился больше по привычке. Как будто отголосок предыдущей жизни.       А Миша... Миша на него замахнулся. Вот так, кулаком, без всяких там обиняков и чинов. По-человечески просто. — Брагин, вот что ты за человек такой, а? — а в словах столько возмущения, сколько там даже и быть не должно. И не могло бы быть, если бы не революция. — Сказано тебе: вали на все четыре стороны. Давай, пять секунд у тебя.       Вот как... Пять секунд. Брагин всё отведенное ему время потратил на взгляд глаза в глаза. Говорящий обо всём сразу и ни о чём конкретно.       Решение было принято за него. Решение было принято уже в тот момент, когда Миша зашёл на эту кухню. Возможно, где-то в другой жизни, в бесконечности вселенных они не оказались по разные стороны баррикад и стали на одну. Там, в этой другой вселенной, они точно ссорятся мало, едва ли по серьезным поводам, скорее в шутку. Для них там нет серьезных преград, они вместе — сила.       Здесь же Юра хотел бы ещё немного посмотреть в отчаянные, блестящие уже не яростью, а другим, глаза. Но времени у него не осталось. Пришлось уходить — и уходить быстро, оставляя за спиной всё прошлое, пытаясь выстроить новое настоящее.       Впрочем, нет. Это было временное отступление ради большой победы.       Пожар революции становился больше, охватывал всю страну, пожирая всё хорошее, что было, создавая пепелище для новых зданий и нового строя. Завтра была гражданская война, завтра был новый день и новая жизнь. В которой двоим больше не было шанса пересечься на одной стороне.       Как бы они ни старались.