Счастливые сны

Из панорамных окон лучшего ресторана Пир-Поинта открывался потрясающий вид. Город кипел жизнью даже ночью: машины искрами мелькали по длинным дорогам, подсветка огромных небоскрёбов переливалась в темноте, а в люксовых пентхаусах отдыхала элита этой вселенной. Возможно, Веритас Рацио бы насладился открывающимся с высоты пейзажем, если бы напротив него не сидел человек, завладевший всем его вниманием. Его светлые волосы были идеально уложены, а сам он был одет в прекрасный новый костюм тёмно-зеленого цвета, подчеркивающий все самые выгодные черты внешности мужчины. Но самой прекрасной деталью были его глаза. Сказать, что они красивые, было бы преступлением: нет, они были великолепными, завораживающими, затмевающими даже самые яркие огни мегаполиса. В них можно было смотреть вечность, с каждой секундой очаровываясь всё больше и больше. Веритасу казалось, что любовь, теплившаяся внутри, вот-вот заставит его грудную клетку взорваться от напора. Казалось, в одном человеке попросту не может уместиться такое количество чувств, но вот он, доктор Рацио, сидит на свидании и тает от идеального голоса мужчины, сидящего перед ним. Смысл сказанных им слов не был важен: один лишь тембр сводил с ума, заставляя щеки краснеть, а пальцы дрожать. Мужчина знал: если прислушаться и вникнуть в то, что говорит его партнёр, его сердце точно не выдержит. — Веритас, я люблю тебя.

***

Веритас Рацио знал: нет ничего хуже счастливых снов. Кошмары дарят лишь миг страха, мгновенно растворяющегося в тишине спальни — почти что милосердно по сравнению со… счастливыми снами. Снами, что раздирают твою грудь, чтобы ударить в самое сердце. Снами, не дающими проснуться посреди ночи, благородно избавляя от страданий, а наоборот, тянущимися всю ночь напролёт, медленно выжимая все соки из спящего. Снами, каждую ночь срывающими корки с ран, не давая им и шанса зажить. Сегодня сон не был таким уж болезненным. Могло быть и хуже. В жизни Веритаса не было места девизу «всё или ничего». Глупая, глупая фраза, которую стоило бы просто забыть, но грёзы, в которых прекрасный голос бесконечно повторял три слова, не помогали. Открыть глаза было тяжело. Встать с кровати было ещё тяжелее. Веритас не знал, сколько сейчас времени, да и не хотел знать — всё равно это неважно. В коридоре многоквартирного дома слышались голоса: наверное, снова пришли надоедливые журналисты или взволнованные студенты, пытающиеся выяснить, что случилось со знаменитым учёным. Зря. Всё равно он открывал дверь только чтобы изредка забирать принесенные курьерами заказы. Веритас поморщился, вспомнив, как кто-то вызвал полицию на его адрес спустя две недели после того самого дня. Возможно, в этом была логика: он не выходил из квартиры, не отвечал на сообщения, пропускал работу — неудивительно, что люди заволновались. После этого Веритас в первый и последний за время, прошедшее после того самого дня, вышел из дома, чтобы кинуть на стол разъяренной наглыми прогулами начальницы заявление об увольнении. Она была неглупой женщиной и сразу поняла, что спорить бессмысленно, подписав документы без лишних вопросов. Средств, оставленных в наследство, хватило бы, чтобы всю жизнь спокойно отдыхать без необходимости работать. Но если быть честным, деньги сейчас волновали Веритаса меньше всего. С трудом он поднялся с кровати и побрёл в ванную комнату. Квартира выглядела кошмарно: уборка в ней не проводилась уже третий месяц, из-за чего на всех поверхностях лежал толстый слой пыли, а в прихожей стояло несколько мешков с мусором. По полу была разбросана одежда — стирка сейчас казалась чем-то совершенно невозможным. Войдя в ванную, Веритас кинул взгляд в испачканное зеркало, висевшее над раковиной, и сразу же отвёл его. Смотреть на себя было противно не только из-за грязных, отросших волос и пожелтевших зубов, но и из-за напоминания: ты виноват в этом. Ты мог успеть, мог предотвратить это, но не смог. Вздохнув, Рацио скинул с себя мятую пижаму и залез в ванну, открывая кран. Сил хватило лишь на то, чтобы налить в горячую воду немного геля для душа — хоть какое-то очищение. Откинув голову на бортик, Веритас сжал губы и закрыл глаза. А ведь раньше он любил читать, лёжа в ванне. Дверь оставалась открытой — больше не от кого прятаться. Каждая мелочь, попадавшаяся на глаза, только сыпала соль на рану. В горле снова образовался ком. Веритас крепко зажмурился, сбито задышав. Боль переполняла его, но слёзы, как всегда, так и не появились на его глазах. Веритас Рацио никогда не плакал. Ни когда понял, что его мечта о признании Нус никогда не сбудется; ни когда семилетним ребенком стоял на похоронах матери среди рыдающих родственников и друзей; ни в тот самый день, ни после него. Нет, конечно, его глаза могли намокнуть, если на чувствительную слизистую попадала соринка, но такие ситуации были совсем другим делом. Лишь врождённые рефлексы, призванные очистить поверхность глаза от загрязнений. Слёзы от эмоций — совсем другое дело. Что-то совершенно незнакомое и чуждое для Веритаса. Он действительно горевал. Только вот это проявлялось как угодно, но не через слёзы. Веритас прекрасно помнил всё, через что он проходил. Воспоминания мелькали перед глазами отрывочными кадрами: вот он давит на грудную клетку, в которой, как стало известно позже, сердце замерло навсегда, вдыхая воздух в похолодевшие губы, с глупым, упрямым убеждением: он жив, и если сделать всё правильно, он точно очнётся. Нажатие. Нажатие. Нажатие. Тишина. Вот он кричит на сотрудников КММ, пытающихся разобраться в документах, оставленных им. В тот самый день действительно досталось многим людям, вообще-то абсолютно непричастным ко всему происходящему. Словно пытаясь найти виноватого, Веритас озлобленным зверем кидался на всех подряд. Потом он перевёл гнев на себя. Вот он пускается в бессмысленные размышления, торгуясь с самим собой: если бы я успел, если бы обратил внимание, если бы я старался лучше. Вина полностью охватила его, перерастая в стыд, а потом и в ненависть. Веритас прекрасно понимал: саморазрушение не вернёт его обратно, но это принесёт справедливость. Чего ещё заслуживает тот, кто виноват в случившемся? Ненависть постепенно уступила место абсолютному горю, каменной плитой давящим на грудь, пришедшему с появлением снов. Каждая улыбка, каждый смешок, каждая фраза человека во снах отдавалась кошмарной, невыносимой болью наутро, словно дразня: вот, идиот, посмотри, что ты потерял. Из-за недоедания у Веритаса наблюдалась постоянная слабость и сонливость, а голова кошмарно кружилась практически всё время. Горячий пар и приятная, успокаивающая вода тоже не добавляли энергии, и в итоге мужчина снова потерял сознание.

***

Рацио лежал на большой двуспальной кровати с ногами, закинутыми на сильные плечи человека напротив него. Под бедра заботливо была подложена мягкая белая подушка, такая же, как и та, на которой лежала голова. Одеяло, смявшееся от сильных толчков, валялось где-то на краю матраса. Мужчина, бережно поддерживающий его ноги, ласково улыбался, и его улыбка своей редкой искренностью грела душу. — Веритас, как же ты прекрасен. Я бы мог смотреть на тебя вечно. Да, я тоже, хотел бы сказать Рацио, но слова почему-то не желали звучать, и он только и мог, что открывать рот в немых попытках высказаться. Смуглая кожа мужчины, нависающего над ним, была изрезана огромным количеством шрамов. Веритас всегда любил их: и те длинные, прямые линии, пересекающие спину, и неровные следы от ссадин на руках, и кривые, странные пятна на боках неизвестного происхождения. Каждый из шрамов нёс в себе очередное тяжёлое воспоминание, но Веритас любил их — и его — такими, как они были: со своей болью и сложной историей. Под кончиками пальцев рубцы ощущались на удивление приятно, и Веритас потянул руки к чужому телу. Мужчина, заметив это, наклонился над ним, шепча в губы очередное «люблю тебя», и нежно, но глубоко поцеловал его. Веритас всегда просыпался именно в этот момент.

***

До начала их отношений Веритас даже не подозревал о том, как нуждался в прикосновениях. Он даже не обращал внимания на чувство одиночества, постоянный дискомфорт и внезапные, необъяснимые приступы меланхолии. Но потом в его жизни появился он, и Рацио понял, что, несмотря на постоянную рефлексию, многого о себе не знал. Веритас, прежде недовольно отстраняющийся от любого прикосновения, стал замечать за собой необычные новые предпочтения. Он получал невероятное удовольствие, когда мягкие, тёплые руки крепко обхватывали его в нежных объятиях, а поцелуи перестали казаться чем-то мерзким. Пазл окончательно сложился, когда Веритас понял, что секс для него был в первую очередь инструментом удовлетворения не своего либидо, а тактильного голода. И тогда его окончательно сорвало: он, словно глупый, ласковый котёнок, использовал все возможности, лишь бы побыть рядом со своим любимым. Из-за постоянного одиночества Рацио накопил целую гору неисполненных потребностей и старательно закрывал их, то подставляясь под лёгкие поглаживания, то утаскивая своего партнёра в ванную комнату по вечерам, чтобы принять совместный душ, то нырял вместе с ним под одеяла, предусмотрительно прихватив смазку и презервативы. Веритас не мог перестать думать о том, что если бы он не узнал о том, как прекрасно ощущается чужое нежное касание, то сейчас он бы не страдал так сильно. Он чувствовал себя голым даже под плотными слоями одежды, тело всё время било беспричинной дрожью, а по ночам он, сам того не осознавая, сворачивался в позу эмбриона, обхватывая своё тело руками в тщетной попытке сымитировать объятия. Но ничего не помогало. В глубине души Веритас прекрасно знал, что настоящий контакт не заменить ничем. Вода сильно остыла, и Рацио невольно задался вопросом, сколько же времени проспал. В любом случае это не имело значения: пора было вылезать. Веритасу понадобилось невероятное усилие воли, чтобы вылезти из ванны и натянуть на мокрое тело ту же старую, пропахшую потом пижаму, даже не вытираясь — такие необязательные действия, как это, можно было легко выкинуть, чтобы остались силы на более важные дела. Не обращая внимания на мокрые следы на полу, Рацио, опираясь на стены, пошёл на кухню. Проигнорировав раковину, заполненную грязной посудой, он взял случайный стакан со стола и, налив из-под крана воды, выпил её, стараясь делать это медленно, чтобы избежать тошноты. В холодильнике не обнаружилось ничего интересного, кроме яблока, уже начинающего портиться, которое Веритас через силу, предварительно разрезав на мелкие кусочки, впихнул в себя. Уже готовясь уходить обратно в спальню, его взгляд упал на папку с бумагами, лежащую на столе. Память некогда умнейшего учёного сильно ухудшилась после того самого дня, из-за чего Рацио не мог даже приблизительно вспомнить, откуда эти документы взялись тут и что в них написано. Любопытство пересилило, и он взял в руки первый лист. Имя погибшего: Авантюрин/Какавача (фамилия отсутствует). Возраст по первопроходческому календарю: 33 года. Время смерти: приблизительно… часов… минут. Где найден: квартира по адресу … принадлежавшая погибшему. Кем найден: Веритас Рацио (партнёр). Причина смерти: передозировка… , содержащемся в антидепрессантах, выписанных погибшему психиатром. Так же в крови найден алкоголь, усугубивший действие вещества. Подробности: после рабочего дня погибший приехал в свою квартиру и перестал выходить на связь со своим романтическим партнёром, несмотря на их договоренности. Партнер, владеющий одной парой ключей от квартиры, приехал проверить погибшего около… часов… минут вечера. Зайдя в квартиру, обнаружил тело погибшего в спальне. Им были проведены попытки реанимации погибшего (прим.: имеет медицинское образование). Вызванная скорая помощь констатировала смерть. Обвинения: под подозрение попал партнёр погибшего и его коллеги. В результате расследования (см. стр. 3) со всех подозреваемых были сняты обвинения из-за алиби (см. стр. 4-7). Было подтверждено, что мужчина совершил суицид, т.к. в квартире погибшего были найдены два предсмертных письма (подлинность подтверждена) на имена Веритаса Рацио и леди Яшмы. За 3 дня до смерти погибший составил подробное завещание. Не дочитав, Веритас кинул бумаги куда-то на пол. К горлу подступила горечь, и мужчина пулей бросился в ванную комнату, склоняясь над раковиной. То малое количество еды, что смог съесть Рацио, не смогло удержаться в желудке, и вместе с горькой желчью вскоре оказалось в канализации. Правильно. Он не заслуживал. Возможно, он поест завтра — правда, дома всё равно не было еды, а лишь от одной мысли о покупках рвотный рефлекс возвращался с новой силой. И те документы нужно выкинуть или спрятать. Как можно скорее. Как он мог забыть про них? Люди, расследовавшие дело, вручили их ему ещё давно, но дочитать всё так и не получилось. Напоминание о письме от него лишь вызывало новый приступ ненависти к себе, ведь оно до сих пор лежало плотно закрытым и нетронутым — Веритас не смог заставить себя прочитать его, даже учитывая кошмарное чувство вины. А ведь наверняка там было что-то очень важное, то, что он хотел передать. Вот Яшма открыла письмо сразу же, и по указаниям в нём и легко организовала похороны, на которых были только члены десяти каменных сердец, и самостоятельно разобралась с завещанием. Если бы она так же, как и Рацио, оставила его на потом, то всё бы прошло совсем не так, как хотел того он. Веритас даже думать не хотел, сколько ошибок он успел совершить за это время просто из-за того, что не знал его последние желания. Сейчас письмо лежало в его кабинете на рабочем столе рядом с ноутбуком, каждую секунду давя своим присутствием. Почему-то Рацио казалось, что если он откроет его, то всё станет гораздо хуже. Словно распечатывание конверта означало окончательное, бесповоротное подтверждение того, что случилось. Глупо, глупо, как же это глупо. Просто обман кривой, нездоровой психики, полностью подавившей всю рациональность. Рвота прекратилась, когда желудок снова опустел, и смыв всё, что было в раковине, Веритас с отвратительным привкусом горечи от желчи во рту поплёлся в спальню, шатаясь от усталости. Лучи солнца, проникающие через грязное стекло, подсвечивали пылинки, танцующие в воздухе. Возможно, стоило проветрить комнату, но сейчас Рацио хватило только на то, чтобы упасть на кровать. Телефон лежал на тумбочке рядом. Изредка Веритас брал его, чтобы бездумно полистать ленты соцсетей, не вчитываясь ни в один пост, хоть как-то скрашивая скуку. Количество непрочитанных сообщений всё росло и росло: бывшие коллеги и студенты, знакомые, рабочие партнёры — все недоумевали и пытались понять, что произошло. Иногда Веритасу казалось, что многочисленные фанаты скоро будут выстукивать вопросы ему в дверь азбукой Морзе. Ну, удовлетворять любопытство чужих людей Веритас не собирался, а близких у него не осталось. Родители давно умерли, братьев и сестёр не было, как и других близких родственников, а друзей и подавно — уж слишком тяжелый характер. Видимо, сойтись он мог только с человеком, не уступающим ему в этом. Никто даже и не знал, что он состоит в отношениях — только Скрюллум, который был в курсе о его сотрудничестве с КММ, вежливо прислал пару строчек соболезнований. Манеры у железного гения действительно были безупречными, хоть сочувствие было и чисто формальным, а не искренним. Веритас проигнорировал сообщение — вряд ли он обидится. Кое-как поменяв своё положение на кровати, Рацио улёгся на подушку, криво натянул на себя перекрученное одеяло и погрузился в очередной многочасовой сеанс размышлений — нет, размышлениями происходящее назвать можно было с натяжкой. Это была скорее… руминация. Истерзанное сознание медленно прокручивало одни и те же мысли раз за разом, пока солнце плавно заходило за горизонт. Кажется, он любил рассветы и закаты.

***

Совместные путешествия были редким удовольствием. Загруженность у обоих была огромна, а вероятность того, что их отпуска совпадут, была мизерной — но они справлялись с этими препятствиями. Вот и сейчас, гуляя по пляжу планеты, известной своей великолепной природой и древней культурой, двое мужчин старались наслаждаться каждым моментом. Было раннее утро: солнце только начинало вставать, освещая пастельно-сиреневое небо, на котором виднелось целых три луны разных размеров. Эта планета не пустовала, когда сюда прибыла цивилизация: наоборот, жизнь зародилась тут естественным путём, в глубинах океана, постепенно эволюционируя. Местные жители имели холодную кровь, сероватую кожу и были похожи не на млекопитающих, а на земноводных, но в эту янтарную эру тут проживали существа со всей галактики. Мягкие волны прибоя издавали приятный, успокаивающий плеск. Сидя на песке рядом с ним, Веритас чувствовал себя дома, хоть и находился в этом месте впервые. Широкая, искренняя улыбка озарила лицо сидевшего рядом с ним человека. — Эй, Веритас. Встань, пожалуйста. Рацио, удивленный странной просьбой, встал вместе с ним, подняв бровь в немом вопросе. Мужчина прокашлялся, и нервно теребя ткань своей лёгкой рубашки, начал свою речь. — Веритас, я думаю, что ты не понимаешь, сколько на самом деле для меня значишь. Слова не могут уместить в себе все мои чувства. Ты — моя причина жить, мой центр вселенной, мой рассвет. Только с тобой я могу быть по настоящему искренним. Мужчина сделал глубокий вдох и… упал на одно колено, доставая из кармана маленькую коробочку. — Веритас, ты выйдешь за меня? Он открыл синюю шкатулочку, обитую тканью, напоминающей бархат, в которой лежало кольцо. Оно сверкало ярким золотом, а в середине был вставлен бирюзовый камень — авантюрин. Ювелир точно не переборщил с декором: кольцо выглядело просто, стильно и изящно, но дорого, как раз по вкусу Веритаса. По украшению было видно: тот, кто заказал его, действительно хорошо знал вкус получателя. Сердце Рацио заколотилось, эмоции переполняли его. Не в силах сказать ни слова, он просто смотрел на человека, стоявшего перед ним, с блестящими от счастья глазами. Блондин с надеждой посмотрел прямо ему в глаза, и Веритас наконец выпустил все чувства. — Да. Да, я выйду за тебя. Мужчина подскочил с земли и закружил своего жениха, улыбаясь и смеясь с таким счастьем, которого Рацио никогда не видел на его лице. Отпустив его, он ещё раз пристально посмотрел в алые глаза и, положив ладонь на щёку Веритаса, начал длинный, эмоциональный поцелуй.

***

После того самого дня Веритас больше не снимал кольцо ни при каких условиях. Возможно, дорогое украшение смотрелось неуместно и нелепо в сочетании с грязной домашней одеждой, но Рацио это не волновало. Главное, что оно хранило частичку него в себе. Веритас любил вращать кольцо на пальце — это удивительным образом помогало успокоиться, хоть взгляд на него и напоминал о жестокой правде: оно не выполнило своё предназначение. Веритасу было суждено навсегда остаться в статусе жениха, но не мужа. Лёжа на спине, мужчина поднял руку над собой, рассматривая украшение. В темноте комнаты разглядеть детали было невозможно, но камень, переливающийся бликами от лунного света, был виден. Кажется, проснулся он от жажды. Горло пересохло и болело — в таком состоянии точно не получится снова заснуть, хоть мужчине и хотелось опять погрузиться в блаженную пустоту. В последние месяцы Веритас спал гораздо больше нормы. Иногда он отключался от усталости, вызванной недоеданием, а иногда специально старался уснуть, чтобы не находиться в жестокой реальности, каждую секунду причиняющей боль и страдания. Накинув на плечи одеяло, Рацио встал, перед этим проведя дополнительные полчаса, уговаривая самого себя подняться с кровати, и в темноте пошёл в сторону кухни. Квартира Веритаса была большой, но сейчас большую часть времени он проводил только в спальне. Второй по посещаемости комнатой была ванная, а после неё в этом несуществующем списке находилась сама кухня. Дверь мастерской не открывалась ни разу после того самого дня — даже от одной мысли о творчестве Веритаса начинало тошнить. Гостиная редко, но всё же посещалась в редкие дни, когда у него хватало сил посидеть на диване и посмотреть телевизор. А вот кабинет был особым случаем. С каждым днём Рацио всё реже и реже заходил туда. Сразу после того самого дня ему часто приходилось забегать в него, чтобы взять нужные документы, но после окончания расследования Веритас предпочитал даже не думать об этой комнате. Подойдя к дверному проёму, Рацио тяжело вздохнул и почувствовал новый прилив стыда: на поверхности чёрного рабочего стола ярким пятном белел аккуратный конверт с размашисто написанным именем на нём. Все всегда обращались к Веритасу по фамилии. Он был доктором Рацио, профессором Рацио, мистером Рацио, но его имя никогда не произносил никто, кроме покойных родителей. Ну, так было до того, как в его жизни появился он. Он, лишь только узнав его настоящее имя, стал обращаться к нему не иначе, как к Веритасу. Произносил он это слово с невероятной нежностью и уважением, словно берёг самое дорогое сокровище мира, которое доверили исключительно ему. Было что-то невероятно интимное в их обращении друг к другу: Веритас в конце концов тоже добился того, что он открылся ему и рассказал о том, как был назван при рождении. И даже на предсмертной записке, на последнем, что он оставил ему, он бережно вывел семь букв, соединившихся в одно единственное слово, хранящее в себе столько смысла. На кухонном полу всё ещё валялись брошенные им самим листы бумаги. Веритасу откровенно не хотелось повторять опыт с рвотой спустя такое малое количество времени — ладно, вообще-то он даже не знал, сколько часов прошло. Рацио снова повторил однообразные действия — взять стакан. Открыть кран. Налить воду. Закрыть кран. Находиться на кухне не хотелось по очевидной причине, поэтому Веритас, взяв стакан, переместился в гостиную. В данный момент она была в достаточно чистом, по сравнении с остальными комнатами, виде. Но это помещение отличалось ещё одной важной особенностью: именно в ней были больше всего заметны следы присутствия другого человека. На низком журнальном столике всё ещё стояла пепельница цвета графита, а рядом с ней лежала одна нетронутая толстая сигара — такие курили только самые богатые люди вселенной. Веритас грустно усмехнулся, вспомнив, как выгонял своего бойфренда, потом ставшего женихом из комнаты на открытый балкон, чтобы тот не оставлял облака мерзко пахнущего дыма в закрытом пространстве. Между прочим, сожители курильщиков имели повышенный шанс заболеть раком лёгких, и Веритас знал это, как никто другой, но каждый раз закрывал глаза на вредящую им обоим привычку. Любовь — действительно самое опасное чувство. Рацио ненавидел дым. Но сейчас он бы отдал всё, лишь бы снова почувствовать мерзкий запах сигар или коньяка, который его жених любил распивать в одиночестве по вечерам. Возможно, бутылки алкоголя всё ещё были запрятаны где-то в шкафах его квартиры — ну, если он не запил таблетки всем, что у него было. Веритас сжал заляпанный отпечатками пальцев прозрачный стакан. Чёрт. Тот самый день. Его пробирала дрожь при одном лишь упоминании проклятой даты, потому что за этим всегда следовало пугающее осознание: он умер в полном одиночестве, проведя свои последние минуты в мучениях в пустой, холодной квартире, находившейся за сотни световых годов от его родины. Рацио даже не было рядом, чтобы сказать последнее «я люблю тебя» или сжать трясущиеся руки. Страшная смерть, которую не пожелаешь даже врагу, не говоря уж о самом близком человеке во всей вселенной. Наполовину опустевший стакан с громким звоном приземлился на поверхность столика. Больше не влезало. Как бы Веритас не пытался напомнить себе о необходимости пить хотя бы часть от дневной нормы жидкости, это не работало. Вечная тошнота и странное желание помучать себя легко перекрывали логику. Причиняя себе боль, Рацио ощущал странное, пугающее удовлетворение, которое до того самого дня не испытывал ни разу в жизни. Времена меняются, верно? Отвернувшись от столика, Веритас наткнулся взглядом на ещё одно напоминание — небольшую фотографию, стоявшую на большом комоде, заботливо вставленную в светло-серую деревянную рамку. В кадре стояло только два человека, и первым был сам Рацио. Он был одет в свой лучший синий костюм, а его лицо украшала искренняя, тёплая улыбка, полная гордости и любви — кто знает, сможет ли он улыбнуться так ещё хоть раз? На его плече лежала ладонь, затянутая в плотную тёмную перчатку, поверх которой красовались дорогие кольца, сверкающие редкими драгоценностями. Второй мужчина широко улыбался на камеру и выглядел, как всегда, абсолютно безупречно. Розовые стёкла декоративных очков не дали камере запечатлеть прекрасные разноцветные глаза в полной мере. Какое разочарование. Шляпа закрывала идеальные светлые волосы — о, как же он любил скрывать всего себя за одеждой и украшениями, словно панически боясь, что кто-то сможет увидеть даже один лишний миллиметр его тела. Он смог довериться Веритасу лишь спустя месяцы после того, как они начали встречаться, и каждый раз у Рацио сжималось сердце от одной лишь мысли о том, что ему пришлось пережить. Мужчина потянулся к комоду, бережно забирая с него рамку. Он с нежностью провёл большим пальцем по стеклу, за которым находилось лицо мужчины-блондина. На поверхности остался след, и человек на фотографии стал выглядеть смазано. Веритасу показалось, что всё перед его глазами куда-то поплыло, а голова закружилась так, что он не понимал, как удержать собственное тело под контролем. Вспышка чёрного, и…

***

Когда головокружение прошло, Рацио поднял голову и почувствовал что-то странное. Гостиная словно изменилась, но его взгляд не мог зацепиться ни за одну деталь. Веритас даже не мог рассмотреть вещи: зрение почему-то помутнело и не давало сосредоточить взгляд на одной точке. Рамка исчезла без следа из его рук, словно никогда и не существовала. Странная тревога охватила его, и мужчина начал панически оглядываться вокруг в поиске предмета. Ни на диване, ни на столике фотографии не оказалось. Рацио перевёл взгляд на кресло, стоявшее напротив него, в надежде найти там рамку, только чтобы увидеть… увидеть… — Давно не виделись, Веритас. Его. Рацио не мог сделать ни вдоха. Он замер на месте, словно статуя, не способный пошевелить даже пальцем. Только сердце колотилось в бешеном ритме в его груди, словно пытаясь вырваться наружу. Это действительно был он. Собственной персоной. Пустой, безэмоциональный взгляд. Перекрещенные ноги. Фишка, которую он лениво вращал пальцами правой руки. Натянутая ухмылка на губах. Едва заметные морщинки около переносицы. Намеренно небрежно уложенные пряди. Каждая мелочь, каждая черта принадлежала ему, настоящему ему. И от каждой замеченной детали Веритас всё лучше понимал: это невозможно. Нереально. Наверное, он умер прямо в своей квартире и оказался где-то в таинственном мире «после» или сошёл с ума от горя, из-за чего видел эти бредовые галлюцинации. Рацио не мог отвести взгляда от фигуры в лёгкой лазурной рубашке. Невозможно. Невозможно. Невозможно. Мужчина в кресле по-птичьи наклонил голову вбок. — Я тоже рад тебя видеть. Веритас с невероятным усилием разлепил сомкнувшиеся губы. Слова упрямо не формировались в предложения, словно спотыкаясь на каждом шагу. Наконец, Рацио смог сдавленно прошептать рваную, неоконченную фразу. — Ты… Ты же… — Умер? — услужливо подсказал он абсолютно невозмутимым тоном, — так и есть. Мир — не приторная детская сказка, в которой влюблённые воссоединяются в конце, несмотря ни на что. Веритас почувствовал, как в его горле формируется тяжёлый ком, сдавливающий всю грудь. — Это невозможно. — Не спорю. Так и есть. Мужчина усмехнулся, но эта усмешка была совершенно неискренней. Рацио знал это точно. Он видел это достаточно раз, чтобы понять. — В реальности это действительно невозможно. Я трагически погиб, оставив тебя горевать. Мёртвых не вернуть, Веритас. Конечно, ты бы мог примкнуть к сомнительным культам Завершённости или погрузиться в науку, пытаясь повернуть вспять время, но ты прекрасно понимаешь, что это бессмысленно. Но сейчас мы не там. Не в реальном мире. Так что, Веритас, ты догадался? Рацио с надрывом сделал вдох. — …Я в осознанном сне. Все несостыковки идеально сложились в одну гармоничную, логичную картину. Странная, изменившаяся комната; размытое зрение; пропажа фотографии; и, в конце концов, он. Он. — Авантюрин. — Собственной персоной, док! — бесстыже развёл руками Авантюрин, поднимаясь с кресла. Его шаги звучали неправдоподобно громко даже для тихой комнаты. Мужчина встал прямо перед диваном, протянув руку Веритасу в немом предложении встать. Рацио протянул руку в ответ и, опираясь на неё, на дрожащих ногах встал с мягкой поверхности. Несколько мгновений он пристально рассматривал статичное лицо человека перед ним, только чтобы… броситься к нему в объятия, сжимая его со всей силой. Веритас почувствовал, как Авантюрин в ответ легонько похлопывает его по спине. Как же давно он не ощущал этого. — Не хочешь ничего сказать, док? Точно. Рацио отстранился от мужчины, но не отпустил его, всё ещё придерживая за плечи. Он не мог насмотреться на прекрасное лицо, не мог оторваться от созерцания до боли знакомой внешности. Вот только… — Ты не настоящий. — Не спорю, — пожал плечами Авантюрин, — как я уже сказал, чудес не существует. Я — лишь образ, воспоминания о настоящем человеке в твоём сознании. То, каким ты его видел. То, каким ты его запомнил. То, каким он, возможно, был. Твой мозг формировал во сне то, о чём ты в глубине души волновался больше всего. Так ответь мне и себе, Веритас… Почему же такой я появился только сейчас? Рацио притих. На протяжении двух месяцев он мучался от счастливых снов. Таких приторных, что жестокая реальность била по больному с удвоенной силой. Вечно напоминающих ему о том, что — кого он потерял. Авантюрин был прав. Почему же нескончаемая вереница сладких грёз внезапно прервалась чем-то таким реальным, до ужаса… настоящим? — Я вспомнил настоящего тебя. Бинго. Разумеется. Всё имело смысл. Сигареты на столе. Бутылки алкоголя. Предсмертное письмо. Фотография. Тщательно скрытое аксессуарами тело. Веритас так долго бежал от всех мыслей и воспоминаний, что пугали его. Так долго не был способен в полной мере проявить страх, гнев, скорбь. Так долго, что розовые очки, совсем как те, что так часто носил Авантюрин, невидимками осели на его глазах, деля мир на плохое и хорошее. Глупое разделение на чёрное и белое проникло даже в его сон, в его способ эскапизма. Счастливые сны. Авантюрин в настоящих воспоминаниях был совсем не таким, как в грёзах, верно? Он же не был счастлив. Никогда в жизни — ну, по крайней мере, не во время их отношений. Он курил и пил. Был неисправимым трудоголиком. Испытывал непрекращавшеюся тревогу. Не всегда был способен быть заботливым и внимательным. Просыпался посреди ночи от кошмаров, сопровождаемых тяжёлыми паническими атаками, по крайней мере раз в неделю. И он не был банально мил и спокоен, как во снах. Он был чертовски умён, несмотря на отсутствие нормального образования. Отличался щедростью — половина шкатулки Веритаса была занята украшениями, подаренных им. Был сильнейшим человеком, которого Рацио знал. Умел адаптироваться к любым обстоятельствам, обращая их в свою пользу. И, в конце концов, бесконечно любил Веритаса так, как никто другой. Любил, но страдал каждый день своей жизни. Неудивительно, что в конце концов он просто… устал. Веритасу хотелось злиться. Хотелось прокричать ему прямо в лицо вопросы — «Зачем? Зачем ты оставил меня?». Но одновременно ему хотелось снова сжать его в объятиях и держать его в своих руках, нежно целуя, целую вечность. Противоречивые чувства кипели в нём, бушуя разъяренным океаном. Кажется, Веритас чувствовал В С Ё, что только мог испытать человек. Понимание. Недоумение. Любовь. Гнев. Боль. Облегчение. Ненависть. А самое главное — нотку того самого ощущения, которое он не испытывал раньше, росток осознания, только пробившийся из земли. Принятие. Он чувствовал… Принятие. Слабое, практически незаметное, но оно было, а значит, что начало было положено. Умиротворение, смирение… мир. В таком коротком, простом слове умещалось совершенно всё. Ладонь нежно коснулась скулы Веритаса. Он не чувствовал ни текстуры кожи, ни температуры — ничего удивительного для сна. Рацио наклонил голову, прижимаясь к раскрытой руке, и с печалью взглянул на Авантюрина. — Почему? Почему ты это сделал? На его губах появилась нежная улыбка. — О, Веритас… Ты спрашиваешь это у себя самого, хоть у тебя и есть ответ. Готов ли ты его узнать? Рацио крепко сжал запястье Авантюрина, взглянул на него и дал ответ, которого сам ждал от себя. — Да. Я открою конверт. Авантюрин — нет, воспоминание о Авантюрине слегка задрожало, словно неисправная голограмма. — Я знал, что ты сможешь. Удачи тебе… Веритас. — Стой! — воскликнул мужчина. Воспоминание мягко кивнуло, дав возможность продолжить, словно говоря: я никуда не уйду, пока ты не скажешь. В отличие от. И не-Авантюрин раскрыл руки, впуская Веритаса, сразу бросившегося вперёд, в объятия, с невероятной нежностью и любовью касаясь его. Рацио сжал его, будто безуспешно пытаясь удержать, пока фигура мужчины медленно таяла, а Веритас постепенно возвращался в реальность. — Я люблю тебя, Какавача. Бледный образ Авантюрина прижался лбом к его плечу. — Я тоже, Веритас. Прощай. И Веритас Рацио проснулся.

***

Рамка выпала из его ослабших рук, ударившись об пол. Треск разбитого стекла был первым звуком, который услышал Веритас после пробуждения. Плевать. Рацио полез пальцами прямо в осколки, с предельной осторожностью доставая фотографию. Теперь на его руках красовались кровоточащие порезы, а мелкие кусочки стекла, скорее всего, занозами вошли прямо в кожу. Неважно. Главное, что фотография была в порядке, только пара капель крови теперь располагалась в углу. Веритас положил фото на тумбочку и, даже без подготовки, без бесконечной борьбы с самим собой… просто встал с дивана, на котором и уснул. На душевные терзания не было времени. Он должен прочитать письмо. Рацио покачнулся, потеряв равновесие — к счастью, рядом оказалась полка шкафа, о которую можно было удобно опереться. Чёрт, тело, как всегда, подводило в самый неудобный момент момент. Широкими, быстрыми шагами мужчина пошёл в кабинет — так он ходил раньше, до того самого дня. До его смерти. До того, как Авантюрин убил себя. Дверь с грохотом ударилась о стену, когда Веритас с силой распахнул её. Рабочее кресло он отодвинул от стола. Сейчас оно будет только мешаться. Белый прямоугольник конверта удивительно ровно лежал на столе. Ровно так же, как и последние два месяца. Ничего не изменилось, но Рацио казалось, что он смотрит на этот предмет совершенно другими глазами. Правая рука потянулась к письму. Жребий брошен. Пути назад не будет — ну, честно говоря, его никогда и не было. Конверт был заклеен. Вдохнув побольше воздуха, Веритас поднял его и, просунув палец под бумагу, одним движением разорвал её. Трясущимися, словно листья на ветру, руками, Рацио открыл конверт и нащупал сложенный лист бумаги внутри. Тихий шорох, и невесомое письмо уже лежит в его ладонях. С колотящимся сердцем Веритас раскрыл его. Веритас, Прости. Я подвёл тебя. Ты верил в меня, тратил на меня время, поддерживал, и, кажется, был искренне уверен в том, что я сильный. Но это не так. Я слабый человек, Веритас, и я устал. Я не нужен этому миру. Я приношу только страдания и боль людям, которых я люблю. Пришло время снять моё проклятье удачи. Теперь умру я, а не те, кого я люблю. Так будет лучше для всех. В прошлую пятницу я ходил к своему врачу. Мне диагностировали болезнь. Я уверен, что ты найдешь документы и разберёшься в подробностях — ты всегда был умён. Я не хочу больше страдать. И я не хочу, чтобы страдал ты. У меня есть шанс вылечиться, но я не хочу использовать его. Я оставил тебе большую часть своего состояния. Используй эти деньги так, как пожелаешь. Я доверяю тебе. Все детали похорон узнай у Яшмы. Позаботься о рубашке и кулоне, они лежат в сейфе. Я люблю тебя, Веритас. Прости, что причинил тебе столько боли. Авантюрин Какавача Веритас смотрел на кривой, явно написанный в спешке или в истерике текст, и не мог оторвать взгляда. Размашистая подпись, стоящая под зачеркнутым чёрной ручкой именем, начала расплываться перед глазами. Горло жутко заболело, а грудь словно сжало. Веритас не мог сделать ни вдоха. Его ноги подкосились, и он безвольно осел на пол. Изо рта вырвался всхлип. Рацио провёл рукой по щеке и в шоке раскрыл глаза. Ладонь была мокрой. Он… Плакал? Как только осознание пришло, слёзы с новой силой горячими потоками потекли по лицу. Горе, укоренившееся глубоко в сердце, вырвалось наружу, и это было так болезненно, но одновременно облегчающе. Веритас рыдал, сжимая в руках письмо. Эмоции, которые, казалось, давно стихли, ураганом бушевали в груди. Больно, больно, как же больно… Но ни за какие деньги мира он бы не хотел избавиться от этих эмоций. В них было всё: его любовь, его скорбь, его гнев. Где-то на краю сознания промелькнула мысль: если бы он не чувствовал это, то умер бы. Медленно угас от токсичного влияния подавленного горя, скрытого где-то внутри. Слёзы приносили освобождение. Веритас не знал, сколько часов простоял на твёрдом деревянном полу своего кабинета на коленях, рыдая и крича в пустоту. Но одно он знал точно: всё изменилось. С каждой секундой каменная плита, лежавшая на его груди всё это время, становилась легче. Глаза покраснели и опухли, но Веритас не обращал на это внимания. Чернила на бумаге расплылись от падающих слёз. Первые лучи рассвета пробились через облака на горизонте. Наступил новый день.

***

Эпилог

Веритас Рацио прошёл через кованые ворота частного кладбища на окраине города. В руках он нёс букет белых пустынных лилий. Его волосы, отросшие за три месяца, были собраны в свободный небольшой хвост, а чёлку придерживала заколка. Он был одет в простую, но красивую и изящную одежду — тёмно-синяя рубашка, чёрные брюки, золотое кольцо на безымянном пальце. Под ногами шуршали опавшие листья. Свернув к углу огороженной территории, Веритас наконец увидел цель — незаметную на фоне дорого украшенных могил надгробную плиту. Не было ни статуи, ни фотографии — лишь одно имя на гладком мраморе. Он уселся у могилы и опустил цветы на холодный камень. Рядом не лежало ни одного букета. Веритас закрыл глаза и подставил лицо под тёплое, нежное солнце. — Спи спокойно, Какавача.