Семьдесят парящих сов или союз серокрылых

L'amour, comme une volée de soixante-dix hiboux, tourne autour du cœur, murmurant des mots tendres dans la nuit. Mais dès que l'un d'eux déploie les ailes de la haine, le firmament tout entier est rempli de son cri menaçant, et les sentiments brillants se transforment en ombre, là où régnait autrefois l'harmonie." Гитара лежала в углу, пыльная и забытая, как сломанная мечта. Хан стоял у окна, сжимая в руке стакан с виски. Город шумел внизу, но его мысли были далеко — там, где когда-то гремели аплодисменты, где толпа кричала его имя. — Ты уверен? — голос прозвучал тихо, но в нем была острая, как лезвие, правда. Он обернулся. Человек стоял в дверях, в теплой толстовке, как будто он очень замёрз. Его глаза горели вопросом, который он не мог игнорировать. — Я больше не тот человек— ответил он, голос хриплый, как струны, которые он больше не трогал. — Я устал.. это не группа это уже перерастает в хаус. Он подошл ближе, его пальцы коснулись его руки, и он почувствовал, как в его жилах вспыхнуло тепло. — А кто ты сейчас без его решения? - возле уха почувствовалось, резкое сбитое дыхание. -Ты не понимаешь, я правда старался- парень тяжело вздыхает и опускает голову по направлению к городу,- я не буду бросать музыку, она у меня к каждой вене просочилась, без нее я не я. А его решение для меня ничего не стоит, ты знаешь сколько он нам наобещал, и что? Где это все? Мы даже сцену арендуем сами, ты про какое решение говоришь? -Ты никто без него, у всех великих людей был наставник, а ты один со своей дряхлой гитарой, пытаешься выбиться в свет?- он закрыл лицо рукой и потер переносицу- Если хочешь работать для чего то нужно не только терпение, но и наставник с большим карманом. Ты понимаешь о чем я? -Ты предлагаешь мне спать за продвижение?- хотелось вывернуть глотку этому паршивцу- Ты совсем из ума выжил? - Нет, видимо ты не понял. Скоро будут выходные, проветрись, погуляй, обдумай все, может что-то хорошее на ум и набредёт. - он вышел из комнаты и громко хлопнул дверью. -Да какого черта твориться, блять!!- хрустальная ваза, никогда не вызывавшая особого восхищения своей хрупкостью, полетела в дверь. Осколки осыпали пол, пробираясь под шкаф и заседая там на долго. Может эти осколки были последними осыпавшимися мечтами парня? Все может быть. Всему допустимо существовать, если бы не это явление многих вещей бы не было. Хотя любовь правда нужна, но ее нет. Как сложно заседать долгое время с многими людьми, встречая новых на непродолжительное время. Это истощает, приводит к долгим раздумьям, мыслительным процессам, но не помогает. Желание проветриться и правда стало большим, после встречи с менеджером. Он долго душнит говоря правильные слова, но настолько бесполезные в этот момент, что можно задохнуться в своей же беспомощности. Сигарета уже не спасает от мыслей, просто успокаивает, но как хотелось бы не опустошает весь разум к нулю. Это помогло бы от вечных мыслей о группе и расставании с ними. Они от части надоели, хотя даже не они, а просто тошнит видеть их каждый день, выдавленные улыбки каждого и в общем весь этот фальш. Фальш это все что он делает. Мысли, действия, поступки. Хочется просто отдохнуть, забыться на какое то время и не вспоминать ни о ком, замёрзнуть, укрыться, закрыть уши и проввлится в фальшивую реальность, где он будет так же по вечерам играть на гитаре. Так же обнимать любимого, целовать его, смотреть в глаза и видеть взаимность во взгляде. Сейчас этого нет. И не будет. Уже прошел тот момент когда Минхо врал, он больше не продолжит приходить и нагло врываться в квартиру пытаясь заполучить объятия, по вечерам скитаясь по клубам и обжимая других. ... - Вы приговорены к пожизненному лишению свободы или же казни, это ещё будет обговорено судом. Через несколько минут мы предоставим вам полный оговоренный результат.- Судья вышла из за стола и ппошла в отдельную комнату для обсуждения результатов. ... -Хани ты такой милый~- Минхо приложил свои чуть суховатые руки к нежному лицу выпускника- за что ты мне такой? -Какой?- Он был в некой эйфории после короткого молчания. Его руки треслись, а по спине бегали крошечные мурашки вызываемые пальцами парня. -Хах, даже сказать не могу.- Ли приблизился к лицу и коротко прикоснулся к губам Хана своими. ... -Встать! Суд идет. Сегодня мы собрались здесь, чтобы вынести приговор по делу, касающемуся обвиняемого Хан Джисона, который был признан виновным в совершении тяжких преступлений, включая массовое убийство, и убийство с отягчающими обстоятельствами. Судом было установлено, что действия обвиняемого не только нарушили закон, но и нанесли непоправимый вред жизни и здоровью многих людей. Обвиняемый проявил полное пренебрежение к человеческой жизни и безопасности граждан. С учетом всех обстоятельств дела, а также мнения потерпевших и их семей, суд приходит к выводу, что наказание должно быть соразмерным тяжести совершенного преступления. На основании статьи 251 — Убийство с отягчающими обстоятельствами Уголовного кодекса, суд приговаривает Хан Джисона к смертной казни. Приговор может быть обжалован в установленном законом порядке. Судебное заседание закрыто." "Он убийца моего сына, как вы можете..", "Он участвовал в массовом митинге, а после жестоко убил почти всех участвовавших там!!", "Он должен умереть!!!", " Он сидит и улыбается!!!" , "Ему мало этого наказания".- обидно? Нисколько. ... -Линоо~ мы ещё долго будем сидеть тут, мне скучно!- Хан прикрыл лицо руками и начал хныкать, изображая плачущего ребенка.-Мы так долго ехали сюда, а в итоге мы просто сидим посередине поля с комарами, так ещё и без связи! -Потерпи немножко, пока можешь лечь и я прикрою тебя покрывалом от насекомых, хорошо?- старший уложил Джисона на свои колени и поцеловал его в лоб прикрыл открытые участки кожи лёгким покрывалом. Оно совсем не чувствовалось на коже, наоборот приносило некое удовольствие, под ним было прохладно, но голые ноги Минхо хорошо грели спину из-за чего Хан иногда ежился, поправляя волосы и пытаясь выглядеть более менее хорошо. Насекомые и вправду перестали лезть, их отпугивало спокойствие, а может просто им не нравился зеленый цвет. Этот цвет такой яркий, что режет глаза. Есть же бежевый, жёлтый, белый, а привлекает только зеленый. Даже если Хану будет угрожать смерть он никогда не полюбит этот цвет, хотя смог полюбить человека, который всегда ассоциируется с ним. Должно быть противно, но это так мило. Вообще он означает спокойствие, а этот урод просто дерево посреди травы, такое же большое и мудрое, но такое старое и хрупкое, что при любом неправильном касании готово сломаться как маленькое деревцо. ... Вся боль уходит в душу, а душа в работу, а работа в зарплату, но она завершает свое существование в таблетках, по видимому, помогающим жить этой боли. ... -Надеюсь ты не сожалеешь об этом- парень сидел на крыше и спокойно покуривал сигарету. Смяв ее, он кинул вещь в большую пропасть под ногами, на дне которой водились большие жуки носороги и маленькие жучки катившие мечты за собой.- Ты сделал так как надо, так как я тебя учил. Может ты и глупый, но на этот раз превзошел своего учителя. Поверь все наши дни это лишь миг, но ты обязан забыть все то чему я тебя учил. Ты понял? Забудь и не парься, я придумал это когда сидел с тобой на этом же краю чтобы ты не скинулся, а теперь пришла моя очередь забыть тебя. Все так что не парься, ты жил без меня до этого и щас проживёшь, я верю. Делай все что ты пожелаешь, совершай все глупости в твоей жизни, заработай передозировку, расшиби голову, застрянь в перилах, но прошу забудь все что я говор л тебе до этого. Я прошу тебя не как друг с крыши,.... А как человек с последней просьбой, ты выполнить ее? Да? Я надеюсь. Хаха, пока! Парень сделал маленький шаг к его любимым жукам, они ждали его, он много времени хотел познакомиться с ними. Теперь они друзья, теперь его мозги превратились в кашу которую он ел на ужин. Почему? Просто кукурузная каша всегда была его любимой, просто он ел ее с самого детства, пока не умер. Семнадцать лет это не повод умирать, это причина обдумать и наклеить последнюю наклейку на кирпичную стену, это повод для того чтобы полить цветок, это повод чтобы дать другу совет при этом узнав его имя только после смерти, может он и не услышит его, но он хотел и как говорил парень - "Если любишь кукурузную кашу, ешь ее пока не почувствуешь ее горечи."- он был местным шутом, но человеком с душой, который хотел дружить с жуками у которых росли рога и букашками тащущих за собой маленькую мечту в никуда. ... -Он упал? -Нет, он пошел знакомится с давними знакомыми....жуками- Джисон закрыл глаза руками и прижался запястьями к коленям, так слезы текли и растекались по всему лицу, но в этом был плюс, его слезы быстро впитывали рукава зелёного худи. Такого же тупого как Ли Минхо. Это Чертов уебок испортил все. ... Гитара в руках лежала так спокойно и умиротворенно, она чувствовалась так правильно и нужно, что не смотря на ее уже изношенные струны она звучала хорошо. На фоне играло радио, на котором звучала одна мало популярна песня "Sorry I didn't kiss you, but it's obvious I wanted to. Bubble gum down my throat and it's a curse. But my luck couldn't get any worse." Эта девушка выражала чувства через песню. Песня расплывалось по телу приятной игрок на гитаре. Вообще игра на гитаре вызывает очень смешанные чувства. Это танец пальцев по струнам, рождающий мелодию из тишины. Ощущение дерева в руках, вибрация струн, отзывающаяся в теле, – все это создает неповторимую связь с инструментом. С каждым аккордом, с каждой нотой ты выражаешь свои чувства, свои мысли, свою душу. Это возможность творить, импровизировать, делиться своим внутренним миром с другими. Это медитация, терапия и просто удовольствие от процесса. Но сейчас руки трясутся когда берешь гитару, ноги подкашиваются, гитара в руках лежит неправильно, на пальцах опять мозоли, ладошки чешутся,а по спине идёт неприятный жар. Может уже пора? Да, однозначно пора. ... Он стоял над телом, окровавленный нож в руке, дыхание тяжелое, но глаза холодные, как лед. Не просто убийство. Это был ритуал. Труп лежал лицом вниз, спина рассечена причудливыми узорами, словно художник, одержимый безумием, оставил свой автограф на холсте из плоти. Каждая рана - тщательно спланированная деталь, каждый удар -послание. Кто-то поймет. Кто-то оценит. Он наклонился, прикоснулся пальцами к теплой крови, почувствовал, как она медленно стекает по коже. Нож упал на пол, глухо звякнув. Вокруг тишина, лишь шум ветра за окном, будто сама природа шептала: "Ты сделал это. Ты превзошел себя." Его губы растянулись в улыбке, и он засмеялся — тихо, но с такой искренностью, что звук казался жутким в этой комнате смерти. Сейчас у него были отягчающие обстоятельства. И это делало все только слаще. "Ты думал, что сможешь убежать?"-прошептал он, глядя на неподвижное тело. "Теперь ты навсегда мой" Он поднял нож, снова осмотрел лезвие, словно любуясь своей работой. Кровь, казалось, впиталась в сталь, став ее неотъемлемой частью. Он осторожно обтер лезвие краем рубашки, стирая последние следы борьбы, последние мольбы о пощаде. В комнате пахло смертью и железом. Этот запах его не отталкивал, а, наоборот, будоражил, как дорогой парфюм. Он всегда любил этот момент момент завершения, когда все становится на свои места, когда хаос превращается в порядок, а жертва в экспонат. Он подошел к окну, вдыхая свежий ночной воздух. Ветер стих, и мир замер в ожидании. Он знал, что скоро рассвет, и вместе с ним придут вопросы, подозрения, страх. Но сейчас, в этот краткий миг триумфа, ему было все равно. Он развернулся, окинув взглядом созданный им шедевр. Последние штрихи: свечи, расставленные вокруг тела, любимые цветы, разбросанные на полу, и фотография - улыбающееся лицо, вырванное из счастливого прошлого. Идеально. Он вышел из комнаты, закрыв за собой дверь. ... Он поднял нож, снова осмотрел лезвие, словно любуясь своей работой. Кровь, казалось, впиталась в сталь, став ее неотъемлемой частью. Он осторожно обтер лезвие краем рубашки, стирая последние следы борьбы, последние мольбы о пощаде. В комнате пахло смертью и железом. Этот запах его не опалкивал, а, наоборот, будоражил, как дорогой парфюм. Он всегда любил этот момент момент завершения, когда все становится на свои места, когда хаос превращается в порядок, а жертва в экспонат. Он подошел к окну, вдыхая свежий ночной воздух. Ветер стих, и мир замер в ожидании. Он знал, что скоро рассвет, и вместе с ним придут вопросы, подозрения, страх. Но сейчас, в этот краткий миг триумфа, ему было все равно.Он развернулся, окинув взглядом созданный им шедевр. Последние штрихи: свечи, расставленные вокруг тела, цветы, разбросанные на полу, и фотография - улыбающееся лицо, вырванное из счастливого прошлого. Идеально. Он вышел из комнаты, закрыв за собой дверь. В коридоре было темно и тихо. Он шел, не издавая ни звука, словно тень, скользящая по стенам. Каждый шаг был выверен, каждое движение отточено. Он знал этот дом как свои пять пальцев, каждую скрипучую половицу, каждую тень в углу.Он спустился по лестнице, оказавшись в просторной гостиной. Здесь его ждала смена образа. Он снял перчатки, тщательно смыл кровь с рук в ванной, переоделся в чистую одежду. Ничего не должно было выдать его присутствие. Затем он вернулся в гостиную и включил музыку. Тихая, мелодичная композиция заполнила пространство, создавая атмосферу спокойствия и умиротворения. Он налил себе бокал вина, присел в кресло и закрыл глаза, наслаждаясь моментом. Он знал, что время на его стороне. Он подготовился ко всему. Все было продумано до мелочей. Он был уверен в себе, в своем плане, в своей способности контролировать ситуацию. Рассвет не принесет ему страх, только новое начало. Он сделал глоток вина и улыбнулся. Игра только начиналась. ... Одиночная камера. В ней холодно, как в глубине океана, где свет никогда не достигает дна. Стены, будто живые, шепчут мне о муках, которые я сотворил. Судьба. Приговор. Казнь. Я жду её, как ждут рассвета после длинной, кровавой ночи. Мои пальцы пляшут по бетонному полу, рисуя узоры из пыли и крови — его крови . Я закрываю глаза, и он снова здесь, в моей голове, как всегда. Его улыбка, его голос, его дыхание, смешанное с моим. Я убил его. Я разорвал его на части, чтобы он стал частью меня навечно. Теперь он живет во мне, как паразит, как ангел, как демон. Его губы шепчут: "Ты любишь меня? Или ты ненавидишь?" Я не знаю. Я знаю только, что его кровь была теплой, как летний дождь, а его глаза холодными, как лед. Он был моим, и теперь он — ничьей. Я жду смерти, но она не придет. Она уже здесь, во мне, в каждом моем вдохе, в каждом ударе сердца. Я убил его, а он убил меня. Равновесие. Справедливость. Безумие.Каждый день похож на предыдущий, как две капли воды, только вкус отчаяния становится все более насыщенным. Я пытаюсь молиться, но слова застревают в горле, словно кость. Кому молиться? Богу, который допустил это? Или ему, который стал моим проклятием и моим спасением? Я вижу лица тюремщиков, но они для меня лишь тени, призраки, исполняющие свой долг. Они смотрят на меня с отвращением, со страхом, с любопытством. Но никто не понимает, что я уже мертв. Убит им, убит собой. Иногда мне кажется, что слышу его шаги. Легкие, крадущиеся шаги, словно кошка подкрадывается к добыче. Я вздрагиваю, оглядываюсь, но вокруг лишь голые стены и мрак. Может быть, это лишь плод моего больного воображения. Я пишу эти строки кровью, на стенах моей камеры, в надежде, что кто-то когда-нибудь прочитает их и поймет. Поймет, что такое настоящая любовь, настоящая ненависть, настоящее безумие. Поймет, что иногда смерть — это лишь начало. Я жду Минхо. Жду свою смерть, жду его возвращения. Жду, когда мы снова будем вместе, в этом темном, холодном месте, где нет ни времени, ни пространства, ни боли. Только мы вдвоем, навеки связанные кровью и безумием. ... Тихий скрип двери, и он вошел, его тень легла на стену, словно черная птица, нависшая над добычей. Джисон сидел в углу, его пальцы нервно дрожали, сжимая стакан с остатками виски. -Ты снова здесь,- прошептал он, не отрывая взгляда от пола. Голос Минхо был как лезвие, разрезающее тишину: -И ты снова один.- В его словах звучала смесь злорадства и чего-то большего, чего-то, что давно перестало быть здоровым. Ли шагнул ближе, его дыхание горячим шквалом коснулось щеки Сона. -Ты знаешь, что не сможешь без меня,-прошептал он, его губы почти касались уха. Джисон вздрогнул, его пальцы сжали стакан так, что стекло затрещало. -Я ненавижу тебя,- выдохнул он, но в его голосе не было убедительности. -Ненавидишь?- Минхо ухмыльнулся, его руки медленно скользнули по плечам парня, заставляя его тело дрожать. -Ты дрожишь. Ты всегда дрожишь, когда я рядом. Его пальцы впились в кожу, оставляя следы, которые Хан не мог заставить себя стереть. "Перестань," прошептал младший, но его тело уже отвечало на прикосновения, будто предавая его собственные мысли. Минхо наклонился, его губы коснулись шеи, и Хан замер, его дыхание стало прерывистым. -Ты не хочешь, чтобы я остановился,- прошептал Минхо, его голос был как яд, медленно проникающий в кровь. -Ты никогда не хочешь. Джисон закрыл глаза, его руки опустились на стол, стакан упал, разбившись на осколки. Он знал, что это неправильно, знал, что это убьет его, но он не мог сопротивляться. Не сейчас. Ли отстранился, глядя на Хана с насмешливым триумфом в глазах. -Слабак,- прошептал он, но в голосе звучала нежность, словно он обращался к любимой игрушке. Хан открыл глаза, полные боли и отчаяния. Он чувствовал себя грязным, сломленным, но в то же время, странным образом, живым. Он попытался оттолкнуть Ли, но тот лишь крепче прижал его к себе. -Не пытайся,- прошептал он, его губы снова коснулись шеи Хана. -Ты все равно вернешься ко мне.- Джисон закрыл глаза, сдавшись. Он знал, что Минхо прав. Он всегда возвращался. В тишине комнаты слышалось только прерывистое дыхание Джисона и тихий шепот Минхо. Он целовал его шею, плечи, медленно поднимаясь к губам. Сон не сопротивлялся, лишь позволил себя утонуть в этом омуте боли и наслаждения. Он знал, что этот момент скоро закончится, и Минхо снова исчезнет, оставив его одного, в окружении осколков разбитого стакана и разбитой души. Но сейчас, в этом кратком миге, он позволял себе забыться, забыть обо всем, кроме тепла чужого тела и сладкого яда, текущего по венам.Вкус поцелуя Минхо был горьким и пьянящим, как запретный плод. Парень чувствовал, как его тело дрожит, то ли от отвращения, то ли от желания. Он перестал различать границы, где кончалась боль и начиналось наслаждение. Старший был его проклятием и спасением, палачом и ангелом в одном лице. Когда Минхо отстранился, в его глазах больше не было триумфа. Лишь усталость и тень раскаяния. Он отпустил Джисона, словно обронил что-то ненужное, и отвернулся к окну. Хан лежал на полу, чувствуя себя опустошенным. Он смотрел на Минхо, пытаясь понять, что тот чувствует, но видел лишь отчужденную фигуру в полумраке комнаты. -Зачем ты это делаешь?- прошептал Хан, но Ли не ответил. Он продолжал смотреть в окно, словно там было что-то более интересное, чем разбитый человек у его ног. Джисон собрал остатки сил и поднялся на ноги. Он знал, что пора уходить. Он вышел из комнаты, не оглядываясь. Он знал, что Минхо не остановит его. Он знал, что они оба сломлены, и что их отношения – это лишь болезненная игра, в которой нет победителей. Но, несмотря на это, он знал, что вернется. Он всегда возвращался. Потому что, несмотря на всю боль, Ли Минхо был единственным, кто заставлял его чувствовать себя живым. ... Свет неоновой вывески пробивался сквозь шторы, оставляя на полу комнаты причудливые узоры. Минхо затянулся сигаретой, наблюдая за Джисоном, который стоял у окна, его напряженная спина выдавала злость. -Ну и чего ты молчишь? — выдохнул Хан, не оборачиваясь. Его голос был как лезвие, готовое разрезать тишину. Минхо поднялся с кровати, подошел к нему сзади, обнял за талию. -Ты такой милый, когда злишься, — прошептал он, вдыхая запах его кожи, смешанный с потом и горечью. Хан попытался вырваться, но Минхо прижал его к себе сильнее, чувствуя, как его тело сопротивляется, но одновременно отвечает. -Ты ненавидишь меня,-— прошептал Ли, проводя губами по шее Хана, оставляя влажный след. -И я тебя тоже. -Замолчи, — прошипел Хан, но его дыхание уже сбивалось. Минхо повернул его к себе, их взгляды встретились — ненависть, желание, все смешалось в одном мгновении. Хан ударил его в грудь, но Ли только усмехнулся, поймав его запястье. -Ты хочешь этого,"— сказал он, прижимая Джисона к стене. Их губы сошлись в поцелуе, яростном и болезненном, как их отношения. Никто из них не хотел уступать, но оба знали — это единственное, что их держит вместе. Минхо потянул младшего за волосы, заставляя его откинуть голову, а Хан в ответ впился ногтями в его спину, оставляя следы, которые останутся навсегда. -Ты мой,— прошептал Ли, срывая с него футболку. -И ты мой, — ответил Джисон, его голос был хриплым, но в нем звучала неоспоримая правда. Их тела слились в хаосе, как их чувства — разрушительные, но неизбежные. Резкие движения, царапины, укусы – каждый жест был актом войны и признанием в любви одновременно. Они сражались друг с другом, выплескивая всю накопившуюся боль и страсть. Комната наполнилась стонами и хриплыми вздохами, эхом отражающимися от стен. Утром они лежали, измотанные, в спутанных простынях. Хан отвернулся, пряча лицо. Минхо провел пальцами по своей спине, чувствуя свежие шрамы от ногтей. Тишина давила, словно тяжелый камень. -Зачем мы это делаем?– тихо спросил Хан, не оборачиваясь. Минхо не ответил, зная, что ответ известен им обоим. Они были словно два магнита, притягивающиеся и отталкивающиеся с одинаковой силой. Джисон встал с кровати, накинул халат и вышел на балкон. Внизу кипела жизнь, полная возможностей и надежд. Но для них существовал только этот номер, этот хаос, эта болезненная связь. Ли смотрел на него, зная, что рано или поздно этот кошмар закончится. И тогда они останутся ни с чем, кроме воспоминаний и шрамов на теле и в душе. Но пока что они были здесь, вдвоем, в своем собственном мире, где ненависть и любовь были неразделимы. ... Вечерний митинг кипел, как раскалённый котёл. Толпа, плотная и беспокойная, гудела голосами, сливаясь в единый рёв. В центре площади стоял он — человек в чёрном плаще, с лицом, скрытым тенью капюшона. Его руки, длинные и тонкие, как лезвия, сжали нож, сверкавший в свете фонарей. Люди вокруг него не замечали опасности, пока не стало слишком поздно. С первым движением плаща он ворвался в толпу, нож рассекал воздух, оставляя за собой кровавые следы. Крики, сначала растерянные, переросли в панику. Он двигался, как тень, быстрый и безжалостный. Каждый удар — точный, каждый шаг — рассчитанный. Тела падали, словно скошенная трава, а он продолжал, не обращая внимания на крики, на мольбы. Его глаза, холодные, как ледяные озёра, блестели в темноте. Он не видел лиц, только мишени. Митинг, некогда полный жизни, превратился в адский хаос. Кровь стекала по брусчатке, образуя узоры, которые казались почти красивыми в своём ужасе. Когда последний человек упал, он остановился. Нож, покрытый густой красной плёнкой, медленно опустился. Вокруг тишина, прерываемая лишь редкими стонами. Он поднял голову к небу, где звёзды, казалось, отвернулись от него. Один человек. Один нож. Сотни жизней. И ни единого сожаления. Ветер завывал, разнося запах крови по опустевшей площади. Он стоял, одинокий силуэт на фоне мертвых тел, словно изваяние, высеченное из тьмы и стали. Ночь, казалось, сгустилась вокруг него, скрывая его деяние от любопытных глаз. Он не чувствовал ни усталости, ни раскаяния. Только пустоту. Пустоту, которая преследовала его с самого детства, пустоту, которую он пытался заполнить этой бойней. Но кровь и смерть не принесли ему избавления, лишь усилили гнетущее чувство одиночества. Медленно, словно во сне, он двинулся прочь с площади, погружаясь в лабиринт узких переулков. Каждый шаг отдавался эхом в ночной тишине, словно напоминая ему о содеянном. Он знал, что его будут искать, что рано или поздно его найдут. Но ему было все равно. Его жизнь, как и жизни тех, кто лежал сейчас на площади, была кончена. Он лишь хотел, чтобы его запомнили. Чтобы его имя стало символом ужаса и отчаяния. Чтобы мир содрогнулся от его поступка. И он достиг своей цели. Площадь молчала, устланная трупами, но в сердцах тех, кто пережил эту ночь, навсегда поселился страх. Страх перед человеком в черном плаще, с ножом в руке. Страх, который будет преследовать их до конца жизни. .. Звук лязгающего топора заглушил предсмертный крик. Казнь. Обычная казнь. Но не совсем. Перед тем, как палач, с непоколебимой, словно высеченная из камня, решимостью, поднял топор, осужденный — молодой человек с глазами, полными отчаяния, но и какой-то странной, непоколебимой решимостью — начал петь. Негромко, почти шёпотом, но уверенно, словно он не на эшафоте, а на сцене. Песня «The List Song». Его голос, до этого момента дрожащий, сейчас звучал с неожиданной силой, наполненной горькой мелодией отчаяния. Слова песни, как будто рождённые из самого ада, пронизывали пространство вокруг. Он пел о потерянных надеждах, о несправедливости, о пустоте, что останется после. Каждая нота, каждый слог были как крики души, брошенные в бездну. Люди вокруг, застывшие в молчаливом ожидании, невольно затаили дыхание. Они никогда не слышали эту песню отрубаемых голов, но что-то в этом голосе, в этой боли, проникало в их души, заставляя их почувствовать всё ту же боль. Он пел, а время, казалось, остановилось. Палач, словно зачарованный, не мог оторвать взгляд от молодого человека, словно его завораживала эта предсмертная симфония. Но музыка достигла своего предела. Половина песни была спета, половина — ещё оставалась. И палач, с тяжёлым вздохом, всё же опустил топор. Голова отделилась от тела, как будто оборвалась последняя нота. Музыка смолкла. В безмолвном застывании палач понял, что ему нечем возразить. Он не смог остановить песню. И казнь, как и прежде, была совершена, но теперь она словно пропитана непоколебимым ужасом музыки. Джисон был хорошим парнем, он был хорошим другом, но он сам убил свое счастье, он сам взял нож в руки и сам же убил невинных. Он понес наказание равное птице с отрубленными крыльями, серой и беспомощной, был, пока не подал свой ьеспомшьный голос. На самом деле он просто хотел любви, а ему дали смерть, очень горькую как кукурузная каша. Теперь он часть жуков, теперь он часть тех к кому полетел его друг. И смерть это не страшно, ее многие пережили, многие сами пришли к этому так, что боятся предначертанного это бесполезно.