Определение безумия

Агент Стоун — верный приспешник доктора Иво Роботника. А ещë он полностью, беззаветно, безраздельно влюблен в него. Люди говорили ему, что это нездорово. Что его можно называть как-то иначе, а не прихвостнем, что он не должен позволять Роботнику так с ним обращаться. Конечно, у Роботника вспыльчивый характер. Но они не знают. Они не знают его. Обычные люди не могут сравниться с доктором, и это расстраивает его, когда он имеет дело с неразумными людьми. То есть, в конечном счёте, со всеми остальными вокруг него. Стоун, однако, не только знает его, но и понимает его. Стоун впервые встретился с Роботником на их докторской программе (у Роботника это была пятая программа, у Стоуна — первая и единственная), когда в первый день он поправил профессора. Он расхаживал по аудитории, загоняя в угол перепуганного профессора, и размахивал руками, чтобы подчеркнуть свои идеи. Он был таким... таким блестящим. Всё, что он говорил, было гениальным. В этом был смысл, во всём был смысл: в роботах, в идеальном мире, который он мог создать, в том, как он светился, когда говорил, в том, как он поворачивал голову, и их взгляды встречались. Стоун пошёл бы за ним в огонь только ради его страсти. Всё началось с увлечения. Но быстро превратилось в нечто большее. Во что-то более глубокое. Веру. Восхищение. Почтение. Преданность. В мире нет ничего, что стоило бы его времени, ничего, нет будущего, ради которого стоило бы жить, кроме того, в котором он работает бок о бок с Роботником. Он знает, что не так умён, как Роботник. Никто не так умён. Но он всё равно может быть полезен. Доктор, может, и гений, но он ещё не усовершенствовал этих роботов, и пока он этого не сделает, Стоун может занять их место. — Я хочу помочь вам, — сказал Стоун, удивляясь, что может произнести эти слова, когда у него так пересохло во рту. — Нет, — тут же ответил Роботник, даже не отрывая взгляда от экрана. — Люди… — Только замедляют вас, — Стоун заговорил одновременно с Роботником, и это привлекло его внимание. Роботник наконец поднял взгляд, его глаза блуждали по лицу Стоуна, оценивая его с ног до головы, и Стоун подумал, слышит ли он, как быстро колотится его сердце в груди. Это был его единственный шанс. Он должен был каким-то образом убедить Роботника, что он чего-то стоит. — Сэр, я умоляю вас, просто дайте мне шанс проявить себя. Роботник мгновение смотрел на него, а затем вскочил так быстро, что оказался перед Стоуном прежде, чем тот успел моргнуть. — Что бы ты сделал для меня? — мягко спросил Роботник, склонив голову набок. Стоун облизнул нижнюю губу, пытаясь уловить запах дыхания Роботника. — Всë. Роботник улыбнулся, и его усы приподнялись, как и скулы. Поначалу он воспринял это как вызов. Постоянно проверял решимость Стоуна, его преданность, его интеллект, искал ту самую трещину в фундаменте, которая заставила бы его рухнуть, давил и искал пределы его преданности. Но Стоун каждый раз доказывал, что он тот, за кого себя выдаёт, как и обещал, снова и снова, снова и снова, снова и снова. Слово Роботника было его приказом. "Записывай, что я говорю, Стоун. Почисть мне ботинки, Стоун. Смени эту дурацкую причёску, Стоун." И он сделал, он сделал, он сделал. Все, что он делал, было сделано для того, чтобы успокоить Роботника. Иво всегда говорил: "Люди ненадежны и глупы". И они такие. Но Стоун мог быть машиной, прилежным, неумолимым. Он повиновался каждому слову Роботника. И когда он терпит неудачу, когда он лажает, когда он разочаровывает Роботника, он принимает свое наказание с благодарностью, дисциплина доктора всегда вызывает у него головокружение, жажду совершенствоваться. И он получает награду, медленно, но верно, когда Роботник начинает открываться ему по-своему: "Дай мне свою куртку, Стоун. Возьми мой журнал, Стоун. Встань здесь, но ничего не говори, Стоун". Поначалу Роботник не доверяет ему своих роботов, не знает, что делать с таким усердным помощником. Стоун не возражает. Это просто значит, что у него есть работа. Он принимается за дело, приносит доктору кофе, обсуждает с ним планы, даже даёт ему возможность выплеснуть своё недовольство. Он с радостью станет боксёрской грушей, если это нужно Роботнику. А ударов предстоит принять множество. Кто-то должен это сделать. Помочь Роботнику, пока он меняет мир, заботиться о нём, когда он слишком погружён в свою работу, чтобы обращать на это внимание, делать всю тяжёлую работу. Стоун знал, что это его предназначение, с того момента, как увидел доктора. Он единственный, кто может это сделать. Он хочет сделать это ради Роботника. Через какое-то время это перестаёт быть попыткой самоутвердиться. Это просто становится второй натурой — откликаться на каждый зов Роботника. И, по правде говоря, он не думает, что Роботник вообще понимает, что делает. Иногда он просто зовёт Стоуна, не задумываясь, что кажется странным для человека, который ничего кроме размышлений не делает. И когда Стоун ответит: «Да, сэр?», он повернётся и посмотрит на него так, будто не ожидал, что тот окажется там, и его усы дрогнут, прежде чем он сделает какое-нибудь замечание или просьбу, которые снимут странное напряжение в воздухе. Что он получает от этого? Какую выгоду он извлекает из того, что делает одно и то же снова и снова, ожидая при этом разных результатов? Всë просто. Роботник ненавидит мир. Он ненавидит всë, что может думать самостоятельно. Но он заботится об агенте Стоуне. Стоуну не нужно объяснять, откуда он это знает. Он просто знает. Всё это время он изучал Роботника, и благодаря этому он научился распознавать знаки. Роботник не такой, как другие люди, и сравнивать его с ними — значит оскорблять и Роботника, и себя. Изучать Роботника — всё равно что учить совершенно новый язык, у которого нет ни исходного языка, ни прямых переводов. И теперь Стоун говорит на нём свободно. Все признаки налицо. Например, когда однажды пришло время стричься, он предложил Роботнику попробовать короткую стрижку, и с тех пор это единственная прическа, которую он носит. Или то, что доктор не любит прикосновений, но без колебаний толкает Стоуна в грудь, чтобы тот отошел в сторону, если тот не уходит достаточно быстро, или то, что он позволяет Стоуну стряхивать с его пиджаков ворсинки без возражений и колебаний. Или даже когда Роботник наказывал его, он всегда начинал с напоминания о том, как мало он заботится о Стоуне и что не будет скучать по нему, когда тот уйдёт. Для этого, конечно, Стоуну потребовалось бы уйти. И какой-нибудь бог должен был бы поразить его насмерть, потому что ничто другое не могло бы заставить его сделать это. Он — единственный человек на этой земле, который настолько важен для Роботника, что тот позволяет ему оставаться в одной комнате с ним, и он собирается сохранить своё место рядом с ним, чего бы это ни стоило. И хотя Роботник говорит обратное, Стоун знает, что он тоже ему небезразличен. Это, конечно, нетрадиционные отношения. Но дисбаланс сил ожидаем, это естественно. Роботник намного впереди него, и только благодаря времени и усилиям он смог встать на колени на той же плоскости, что и Роботник. Стоун полностью предан своему делу, но ещё больше — блестящему доктору. Его восхищение никогда не угасает, сколько бы лет ни прошло. У него до сих пор перехватывает дыхание, когда Роботник смотрит на него. Его сердце всё ещё колотится, когда Роботник прикасается к нему, и он надеется, что доктор не чувствует, как учащается его пульс, когда он сжимает его горло. Он не может сдержать улыбку, когда замечает, как Роботник покачивает головой в такт музыке, играющей в его наушниках, когда думает, что он один. — Агент Стоун? — зовёт Роботник, и Стоун моргает, глядя на него. Он хмурится. — О чём ты задумался? — Простите, сэр. Ничего важного, — успокаивает его Стоун с улыбкой, крепче сжимая в руках тёплые чашки. — Я просто дал вашему эспрессо немного остыть. Не хочу, чтобы вы обожгли язык. Роботник забирает чашку из его рук, хмурясь ещё сильнее. — Технически, вспененное молоко делает его латте, Стоун, — поправляет он, слизывая пену с усов после первого глотка. Он ставит чашку на стол и возвращается к работе. Он не говорит Стоуну, чтобы тот уходил. Нетрадиционно. Но Стоун счастлив.