еблан с девятого подьезда

      Когда Минхо заходит в комнату, Феликс поднимает на него глаза и присвистывает.       — Это кто тебя так разъебашил? — Ликс спрашивает так, будто бы сейчас пойдёт за брата морды бить. Хотя почему «будто»? Он такой, что пойдёт. И как в прошлый раз условкой не обойдётся.       Минхо кофту на кровать кидает и губы поджимает. Больно, нижняя, походу, снова кровоточит.       — Забей, — просит Ли, но брат уже подошёл и вертит его морду лица за подбородок.       — Это тот сучёныш малолетний?       Минхо качает головой. Во-первых, это не Джисон. Во-вторых, он может понять поведение джисоновского старшего брата. Он на его месте так же бы поступил, если не хуже. Иное дело, что чувак в целом русского языка не понимает и слушать не умеет.       Минхо познакомился с Джисоном у киоска на улице Ленина. Тот попросил сиг купить. Минхо возраст на глаз прикинул и купил ему жвачек, замаскированных под сиги. Так себе «хвост» и отрастил.       Парня в Джисоне он не видел и не искал. Совсем. Мелкий пацан, увязавшийся за Ли, зло бурча о том, какой Минхо «ублюдок мошоночный» и что, даже если бы он решил переобуться и очистить карму и выпил мочу из обувки всех чётких пацанов района, всё равно уже бы «ровным» после такого предательства не стал.       Джисон шёл за ним две улицы, рассказывая о том, как проходит посвящение в панки, а после каждый день встречал его на остановке и провожал, делясь историями из «бурной» панковской жизни. Обещал на гитаре сыграть, правда шутил, что его гитара «басом» стала и «ваще она не моя, а хёна, так что я жду, пока он сам на струны разбашляет».       В глазах Минхо он был ребёнком, на которого старший бы и не посмотрел. Как минимум ещё лет пять, но «Джинни» и слушать не стал.       Джинни тоже омега. Красивый даже в странно-чёрно-крестовой атрибутике и с татуировкой на пальцах, чисто зековской, но бьёт совсем не по-омежьи. И Ли, наверное, такого больше к футбольным фанатам приписал, чем к готам. С другой стороны, у него пример в виде Феликса, который «культуру» меняет раз в месяц стабильно на ту, что в данный момент выгоднее казалась. Парня того он как скинхед ногами забивал, а на суд пришёл — ну, чисто хиппи. Минхо этих самоопределяющихся не понимал. Спокойно учился в техникуме, подрабатывал на заводе и мечтал получить хату от государства. «Кто он» — его интересовало в последнюю очередь. В первую — то, «кем он будет».       Когда они ложатся спать, Минхо просит брата не создавать проблем, тот кивает и говорит, что «постарается». Ли знает, что «постараться» для Феликса — это «сделаю, как считаю нужным, и срать мне на твоё мнение», но после рабочего дня и эмоциональной вспышки в подворотне сил спорить нет. В конце концов, Джинни омега, а Феликс их вроде бы не бьёт. Минхо поворачивает голову в сторону брата, тот отвернулся к стене, и Минхо, шумно выдохнув, прижимает одеяло к носу.       — Спасибо, что помыл ноги.       Феликс хмыкает. Они спят вместе. Валетом. Ужасно раздражающе.

***

      Хёнджин сидит на кладбищенской плитке. Рисует паука. Не то чтобы умеет рисовать, но, если он не будет делать занятой вид, братец заебет. Через пару часов здесь планируется тусовка, но Джинни из дома позднее девяти не выпускают, поэтому приходится уходить раньше и приходить, в общем-то, тоже раньше. С утра.       Рядом сидит Джисон. На самом деле его сюда никто не звал, но материнское «без брата не идёшь» решило вопрос. Хёнджин провёл краткий инструктаж и смирился, что придётся весь вечер контролировать подрастающего пездюка.       — Пошли выйдем.       И Хёнджин на секунду теряется в собственной голове, потому что как можно «выйти», если они на улице. В себя приводит прилетевший в плечо толчок. Хван подскакивает, но путается в собственных ногах и сваливается.       — Ты че творишь? — тут же возмущается Джисон, и Хёнджин поднимается. На этот раз удачно. Отгораживает брата от незнакомого альфы.       — Расслабься, — просит Джинни, — я ваши панкушные темы не ебу, но с хуя доёбываться до ребёнка?       — Я не ребёнок, — начинает Джисон, но резко вскрикивает, когда брату прилетает по носу. Из носа течёт кровь, и у Джисона от волнения дрожат коленки, но он прыгает на парня и пытается его то ли удушить, то ли укусить.       — Тебе пизда, — констатирует Хёнджин и, отталкивая брата, отвечает ударом в пах. Феликс сгибается, стонет и замирает. Делает шаг ближе к Хёнджину и вдруг принюхивается.       — Бля. Понял. Сорян. Я омег не бью, — он выпрямляется и руки перед собой выставляет. У Джинни, кажется, начинает дёргаться глаз. Он, широко махнув рукой, указывает на нос. Очень красноречиво. — Да ты просто выглядишь мощно. Кто ж знал, что омега.       Хёнджин истерично хихикает и машет руками, будто бы всё происходящее — театральная сцена, а он оскорблённая невинность в главной роли.       — Мой косяк заглажу, — говорит Феликс, но Хван его слушать не хочет. Хватает Джисона за ворот и тянет к выходу с кладбища.       — В следующий раз увижу тебя здесь — похороню, уёбок.       Но Хёнджин только на словах Лев Толстой, и, когда Феликс приходит в следующий раз, он просто закатывает глаза и игнорирует, а потом дрожит, пока Ли идёт в пяти шагах позади. Он называет это «провожу до дома», а Хван это воспринимает как опасность пера под ребро.       Ситуация продолжается две недели, а после Джинни не выдерживает и пытается узнать, почему его преследует еблан из девятого подъезда.       — Может, клык за клык? — предполагает Чан. — Твой брательник его братца тоже сталкерит.       Хван пьёт пиво из пакета и кивает, а когда в следующий раз видит Феликса, спрашивает напрямую. Тот говорит, что такому красивому опасно одному разгуливать и что Хван правильно понял: Ли флиртует.       Хван спрашивает, сколько ему лет, а после смеётся, что уже «лет пять как пора знать, что дёрганье за косички — говно-метод». Феликс пытается объясниться, но диалог не клеится, однако спустя пару недель Хван сам идёт навстречу и предлагает спор.       — Я понял, что тебе о наклонностях брата неизвестно, — говорит он, — но если он залетит от Джисона раньше, чем мелкому исполнится восемнадцать, ты подставишь мне нос.       Феликс смеётся. А после, спустя два года, за которые он так и не отцепился от красивой «длинноножки», подставляет нос ему под задницу, потому что Джисон притаскивает Минхо к себе домой, называя его своим омегой, а Минхо светит на всю улицу оставленной на полшеи уродской меткой.       И пусть он не беременный, и Хван чисто технически не выиграл, и его «а я говорил» не особо козырь, но Феликс не то чтобы против ему проиграть.