Не по плану

Когда именно все начинает идти не по плану, Шадоу Милк и сам не понимает.  Хотя, если уж совсем честно [ХА!] — Шадоу Милк вообще не до самого конца уверен, в чем именно его собственный план состоял, чего он вообще ожидал. Но, когда решил испытать Пьюр Ваниллу, он рассчитывал, что будет… веселее? И поначалу весело и вправду было — о, он был уверен, это будет его лучшее представление! — но ровно до того момента, пока они не дошли до карт таро. Точнее, пока Шадоу Милк не решил дать Ванилле второй шанс. А потом как-то ничерта не весело стало. Проходит день. Второй. Третий. Запершийся в выделенных ему покоях Ванилла не выходит оттуда, отказывается есть, отказывается говорить, отказывается в принципе на окружающий мир как-либо реагировать. И Шадоу Милк донельзя доволен, ведь пока что все происходящее лишь подкрепляет его теории. Только вот с каждым днем он все отчетливее ощущает, как за ребрами что-то странно, незнакомо скручивает — хотя, может быть, очень даже знакомо. Может быть, Шадоу Милк прекрасно знает, что это за чувство. Может быть, ему внутренности всего лишь лижет приливом. Гребаной. Ярости. *** Ванилла запирается не только в четырех стенах, но и где-то глубоко внутри себя. А Шадоу Милк понятия не имеет, что, ведьмы его сожри, с этим делать. *** На самом деле, все началось очень просто. Чисто технически, когда второй соулджем — та отделенная от изначальной [ЕГО СОБСТВЕННОЙ.] силы часть, так несправедливо отобранная [КАК ОНИ ПОСМЕЛИ.] у Шадоу Милка когда-то, — снова оказывается у него в руках, сам Ванилла становится не нужен. Но теперь, когда все цели достигнуты, Шадоу Милку его собственное грандиозное шоу начинает казаться несколько… скучным. Абсолютная власть, агония чужого отчаяния, реки лжи, изъедающие своими потоками хрупкие сознания, весь мир как сцена собственного театра — это все, безусловно, очень занятно, но только до тех пор, пока не становится рутиной. Рутина же — это всегда скука и именно она его вскоре ждет.  Шадоу Милк ненавидит скуку. Скука, да. Все дело однозначно именно в ней! Вовсе не в где-то по краю сознания мазнувшем образе, где они с Ваниллой — бок о бок прокладывают новые русла для лживых потоков, рука об руку кружатся в только им двоим понятном на движения и ритм вальсе. Ха-ха! Ну и нелепица. Вот только насколько низко можно заставить Ваниллу пасть [провести по своим же следам] — действительно кажется затеей занятной, должной подарить представлению достойную кульминацию.  Решено! Вынудить Ваниллу плясать под свою дудку оказывается прос-тей-шей задачей. Шадоу Милк знает его гребаными годами — пусть по большей части и в качестве постороннего зрителя, который отрешенно наблюдал за происходящим из тени. И что Шадоу Милк отлично понял о нем за все эти годы, так это то, что самым большим его слабым местом — хотя, может быть, вовсе единственным? — являются печенья, которыми он дорожит. Как следствие, именно они — самый простой способ его подчинить. Э-ле-мен-тар-но. Так что за кулисами он предлагает вот это — негласную сделку с самыми простыми ее условиями, фундаментом для которых послужили все те, кто так отчаянно желал Пьюр Ваниллу спасти. Глупые маленькие крысята, не заметившие очередную очевидную ловушку. Хотя, он не удивлен. До сих пор, пока Шадоу Милк наблюдал за этой троицей, ему казалось, что у них одна мармеладная извилина мозга на всех и пользуются они ею по очереди. Вообще пользуются — в лучшем случае. Итак! Подчинись — они выживут. Не подчинишься — я их убью. Одного за другим. На твоих глазах. Все просто, а, Ванилька? И у Ваниллы — что-то крошится в потемневших глазах. У Ваниллы — челюсть сжимается так крепко, что даже Блэк Сапфира передергивает от ее скрипа. У Ваниллы — позвоночник выпрямляеися в такую идеальную вертикаль, что даже серебряные вилы не сравнились бы. И Ванилла… соглашается. С промелькнувшей где-то на донышке двухцветных глаз усталостью, даже обреченностью — соглашается. Все-таки, насколько бы занимательным он ни был на фоне большинства жалких простых смертных — но в определенных вещах он абсолютно предсказуем, так легко позволяет себя в угол загнать лишь тем, что близкими печеньями дорожит сильнее, чем собой.  Ду-ра-чок.  И он выполняет все прихоти Шадоу Милка, играет с ним в игры с самыми чокнутыми правилами, позволяет синим кукловодческим нитям вытворять его телом самое невозможное и дикое, и все просто до тех пор… пока все не идет по одному месту. *** Потому что Ванилла, конечно же, держит слово. Конечно же, следует условиям. На самом деле, Шадоу Милк почти уверен, что даже если бы следствием нарушения сделки не становилась смерть кого-то из той троицы — Ванилла все равно свое слово держал бы, он же до абсурдного честный и правильный, даже сейчас, когда от правды отворачивается сильнее с каждым вдохом. Но в любом случае все идет, чтоб его, не так. Потому что, как только Шадоу Милк представляет Ванилле отведенные ему покои, тот тут же в них закрывается. Закрывается на тысячу тысяч проклятых дверей и тысячу тысяч проклятых замков ментально. И поначалу Шадоу Милк пытается это игнорировать — пусть, ему плевать, рано или поздно Ванилла сдастся, рано или поздно он из комнаты выползет… Ванилла не выползает. Шадоу Милк скрипит зубами. И к концу третьего дня наконец вспоминает, что так-то Ванилле все еще нужно еда, чтобы элементарно не сдохнуть. Не для того Шадоу Милк его в живых оставлял, чтобы тот в первые же дни себя голодом извел. Так банально его грандиозное представление закончиться просто не может! Так просто Ванилла от него не отделается.  Поэтому для начала Шадоу Милк посылает к нему Блэк Сапфира с охапкой еды — с которой тот и возвращается: Ванилла продолжает свою молчаливую голодовку. Скрип острых зубов Шадоу Милка становится громче. Ладно. Пусть так. Шадоу Милк снизойдет до него — но как бы Ванилла потом об этом не пожалел. *** — Их Ванильное Величество отвыкли от столь обычной еды? Ванилла резко садится на кровати и устремляет взгляд туда, откуда донесся знакомый, чуточку спятивший в своих интонациях голос. Два разносиних глаза таращатся на него из огнездовавшейся в углу покоев тьмы. В верхнем углу. Под самым потолком.  Ванилла ничего не отвечает, только хмурит брови и губы сжимает в тонкую линию. Шадоу Милк решает подобраться поближе. И подбирается он странно — ломаными сорванными движениями, на карачках, руках и коленках, будто огромная ящероподобная лягушка в черно-белой, не по размеру натянутой шкурке. Ползет медленно, растягивая момент. Растягивая на лице зубастую улыбку. Прямо по потолку, стенам и, наконец, кровати. Оказавшись на ней, с мерзким костяным хрустом выпрямляется и устраивает свою задницу прямо рядом с Ваниллой. Почти вплотную жмется к нему, извлекает из пространственного водоворота самые разные лакомства, заставляет их покружиться в цветастом ароматном хороводе вокруг Ваниллы, а затем заглядывает ему в лицо и... момент рушится. Опадают на пол блуждающие по комнате глазастые мраки, безжизненно замирают за плечами до этого извивающиеся щупальца волос: стоит только их взглядам впервые за последние дни встретиться, и Шадоу Милк — тысячелетний монструозный Зверь, будущий бог этого дурацкого прянично-сдобного мирка — едва не сглатывает судорожно. Потому что почти слепые глаза Ваниллы зачастую бывали непроницаемыми, нечитаемыми, из них эмоции по крупицам нужно было сцеживать — не то чтобы Шадоу Милк и впрямь подобным занимался, и все-таки. Но даже так глаза Ваниллы всегда оставались живыми. А теперь их взгляд оказывается абсолютно пустым. Даже мертвым. И почему-то, какого-то черта, этот факт до покалывания в пальцах Шадоу Милка волнует. Ладно! Ладно.  Чудно. Тогда он приказывает Блэк Сапфиру не закатывать глаза и достать все самое лучшее. Самое дорогое. Самое вкусное. Самое редкое. И вновь заявляется со своими гребаными дарами в покои Ваниллы, лыбится с ироничным самодовольством. — Теперь-то снизойдешь до того, чтобы поесть, Ванилька? В этот раз Шадоу Милк добивается от него реакции: вскользь мазнув по еде своим пустым, мертвым взглядом, Пьюр Ванилла едва уловимо морщится. Но и это Шадоу Милк не заметил бы, если бы не вглядывался так пристально, если бы не знал его годами, нет, десятилетиями. Но и это длится всего какую-то долю секунды прежде, чем Ванилла возвращается к абсолютному безразличию. — Если боишься, что отравлено, то, уверяю, я нашел бы способ поинтереснее тебя помучить. Ты же не сомневаешься в многогранности моей фантазии, м? — скалится Шадоу Милк максимально насмешливо, максимально ядовито. И оказывается максимально проигнорирован. Ответ — нет. Не снизойдет. Ванилла все еще не голоден. Ванилла все еще — закрыт на тысячу тысяч проклятых замков. И с каждой минутой этих замков. Кажется. Становится. На один больше. И с каждой минутой ярость Шадоу Милка раскаляется все сильнее. Но почему-то. Какого-то черта. Эта ярость все еще остается погребена у него внутри вместо того, чтобы выплеснуться на того, кто является ее источником, как обычно у Шадоу Милка и происходило. Он всего лишь забирается на колени Ваниллы, нависает слишком уж близко, распускает сами по себе гуляющие руки: сдавливает пальцами твердые плечи — ногтями до проступающего ванильного сиропа, очерчивает линию ключиц, заключает в капкан шею, заставляя в смирении зажмурить глаза, сдавливает, скользит холодными касаниями к губам. Надавливает большим пальцем. Это было бы так просто — силой запихать кусок за куском в чужую глотку.  Но с Ваниллой, конечно же, никогда и ничто не бывает просто. Не идет по плану. Шадоу Милк резко отдергивает руки, заставив принявшего свою участь едва заметно дернуться от неожиданности: — Бу!  И смеется. Только вот на самом деле ему не смешно. *** Так продолжается еще несколько раз — Шадоу Милк продолжает приносить Ванилле еду с разных уголков Криспии, огромное ее многообразие. На любой, чтоб его ведьмы, вкус. Ванилла снова и снова отказывается есть. И с каждым днем он становится все бледнее, все тоньше, все прозрачнее, и Шадоу Милк до сих пор не знает, не понимает, какого черта — но ему это до прикушенного языка не нравится. В конце концов, он не выдерживает. Потому что Шадоу Милк здесь не нанимался в прислуги, так почему он продолжает таскать Ванилле еду, пока тот продолжает его игнорировать? Потому что зачем вообще он растягивает представление, если Ванилла себя голодом изведет до его кульминации? Потому что, когда Шадоу Милк заявляется к нему в следующий раз — Ванилла выглядит так, что кажется: дунь на него легонько — и тут же распадется на хлебную крошку. Нет, его подбородок все еще вздернут, его стойка все еще прямая и ровная, его глаза… Все еще пустые, мертвые. Да чтоб их. Но он настолько бледный, настолько тонкий, под глазами такие тени, что ощущение — Ванилла и сам уже полудохлый. Что-то неприятно ворочается у Шадоу Милка в грудине — ярость, конечно! Что еще там может быть? Так что вся эта ярость, копившая с той секунды, как Ванилла порог отведенных ему покоев переступил, наконец все же выплескивается в рычании: — Ешь. Иначе твои друзяшки… м-м, что же мне с ними сделать? Может, и вправду сбросить со Шпиля вниз? А может, самих скормить- — Хватит.  Ответ все это время был совсем рядом, был таким простым, а Шадоу Милк… Секундное удивление быстро сменяется раздражением — на самого себя, вел себя тут, как личный лакей этого дурацкого вафельного святоши, тогда как все должно быть скорее ровно наоборот. — Я поем. И Ванилла тут же поднимается. И Ванилла тут же подходит ближе. И Ванилла механическим движением берет с подноса в руках Шадоу Милка тарелку с вилкой — и насаживает на ее острия кусок, который следом исчезает за сомкнутыми губами, но безразличное выражение его лица, его пустой-мертвый взгляд при этом никак не меняются. Хм. По крайней мере, Ванилла снова ест! Пусть и походит это больше на то, что его заставляют глотать леденцовые осколки. Пока Шадоу Милк наблюдает за тем, как Ванилла продолжает равнодушно заталкивает в себя кусок за куском — что-то внутри него отпускает, расслабляется, будто туго натянутая пружина наконец сбросила натяжение. В голову почему-то приходит слово «облегчение». Но нет. Какое еще облечение? Это же просто смешно! Он всего лишь наконец выплеснул часть своей ярости. Отсюда и ощущение сброшенного натяжения.  Вот и все. По идее, Шадоу Милк также должен в который раз почувствовать себя победителем. В конце концов, Ванилле пришлось подчиниться — и он же сам напомнил Шадоу Милку, что тот может заставить его делать что угодно одной только фразой. В конце концов, по итогу их маленького противостояния — или что это вообще за цирк был? — выигрыш оказался за ним. Вот только есть Ванилла продолжает все так же безэмоционально, инертно. А Шадоу Милк чувствует, как вместе с ощущением отпустившего напряжения… приходит горечь, которой его победа отдает. Почему-почему-почему. Не важно.  Нет смысла забивать свою и без того озабоченную разными [намного более важными!] думами головушку. Ему всего лишь нужно убедиться, что каждая куколка сыграет свою роль как положено.  После этого Шадоу Милк приказывает Ванилле продолжать регулярно есть и следит за тем, чтобы тот питался исключительно чем-нибудь дорогим и качественным — а не всякой дрянью, которую жрут обычные печенья, да и необычные, бывает, тоже. После этого Ванилла постепенно перестает выглядеть совсем уж бледным и истончившимся. Но ни один из тысячи тысяч его замков никуда не девается. Конечно же. И однажды, когда Шадоу Милк убеждается, что Ванилла не собирается вытворять больше никакой самоубийственной нелепицы и действительно продолжает есть, ставит целью выжать из него хоть какие-то эмоции. Зачем? Все просто! У Ваниллы ключевая роль в его представлении, и оставлять его в таком состоянии слишком скучно, зрители не оценят. И вовсе дело не в том, что Ванилла был живым и вовлеченным в том самом образе, где они с Шадоу Милком — вместе и бок о бок. Нет, нет, что вы. *** Шадоу Милк действует проверенными методами.  Протискивается в чужой, затуманенный сном рассудок, раздвигает вездесущими ладонями образы, порожденные сознанием самого Ваниллы. Не позволяет отдохнуть, не позволяет полежать в блаженстве почти прекратившей пугать многоокой тьмы, вспыхивает внутри чужой головы проклятым синим, который гоняет Ваниллу по длинным зловещим лабиринтам, толкает между лопаток ударами надраенной трости с черничным глазным яблоком на конце, кусает за краешек уха — и вылизывает изгибы языком, ставит подножки, запускает под робы трехглазых лакричных змей, в бешенстве ревнует, если сквозь разноликий дымок в голову его куколки протиснется чей-нибудь белоцветочный посторонний [лишний] образ.  Теперь каждую ночь Ванилла мучается кошмарами, в которых — целые чудаковатые королевства с не менее чудаковатыми жителями, летающие замки с ламинальными коридорами внутри, проклятые чудища в остроконечных шляпах, любящие поразвлечься поеданием таких, как он, и Шадоу Милк, Шадоу Милк, Шадоу Милк, меняющий облик настолько часто, что Ванилла в совершенстве не высыпается, морщится сквозь больную дрему, стонет и просыпается в холодном поту под тихий чокнутый смех.  И поначалу все работает как надо. Сознание Ваниллы от таких шуток не то, что не смеется, а ревет. Рыдает, если очень-очень критически честно. Ощущение гнетуще тухлое, схожее с тем, когда понимаешь, что у тебя что-то сломано, но перелома не чувствуешь и продолжаешь этим худо-бедно пользоваться. Ванилла по старой памяти пытается перевязывать бинтами руки и ноги — целебная магия его не слушается, — стирает с себя непонятно откуда протекающий ванильный сироп, душится в мокрой до самого дна подушке, но неизменно не говорит Шадоу Милку ни слова. Ни о чем не жалуется, ни о чем не просит.  Но Шадоу Милк уверен, он на верном пути. И однажды ему даже удается наконец добиться от Ваниллы хоть какого-то диалога. Случается это после очередного одурелого сна, когда проснувшийся с болезненно колотящимся сердцем Ванилла обнаруживает перед своими плывущими глазами очередной, специально для него упакованный, эксклюзивный личный кошмар, только уже реальный: непостижимый на всю сущность Шадоу Милк принимает облик твари той породы, от которой только орать и орать, и… Ванилла, в общем-то, и орет. Ну, как орет. Хрипит, давится воздухом и вжимается в изголовье кровати. И смотрит, о ведьмы, как над ним, выгнув длинную змееватую шею, материализуется сине-черная, вся усыпанная вроде как глазищами… страшилина. В достаточной близости, чтобы измученный мозг сам дорисовал те ее части, которые не видят способные различать по большей части лишь мутные пятна глаза. — Кто… на этот раз? — одними губами выдавливает Ванилла, обреченно вытирая со лба капли пота. — То что, глупышик, ослеп? Дракон, разумеется, — доверительно выдает обрадованная страшилина, для непонятного своего пояснения приподнимает мохнатый кончик длинного гладкого хвоста и в присущей исключительно Шадоу Милку манере хихикает. А потом, чуть подумав и еще ниже склонив голову, к самому носу Ваниллы, признается: — По крайне мере, я так задумывал. Ванилла щурится, нащупывает прислоненный к стене посох непослушными пальцами и уже с его помощью осматривает этого… дракона. Да, конечно же, это дракон — он видит и перепончатые костистые крылья, выпирающие из-за спины так, чтобы подпереть одновременно обе параллельных стены, и прокаженные какие-то язвы по облезшей чешуйчатой коже, и длинные тощие лапы с еще более длинными кривыми когтями, как у издохшей на медовых болотах цапли. Хвост он видит тоже — тянется отожравшимся желейным питоном вдоль всей-всей комнаты, скручивается, не замирает ни на секунду. На шее, у самого основания отчего-то волкоподобной головы — привычная белая горгера, смотрящаяся настолько извращенски нелепо, что становится не смешно, а еще более жутко. Рот — отдельная темная сказка, где клыки всех форм и размеров теряют последнюю гравитацию, таращась и вверх, и вниз, и во всю дюжину дюжин сторон разом. Ванилла тяжко вздыхает. — По-твоему, что-то не так? — Шадоу Милк ехидно щурится правым глазом и распахивает левый в почти идеальный ромб. — Все, — прилетает обреченно-короткое в ответ. По мере того, как дракон продолжает сидеть над ним и сидеть, тело начинает испытывать боль, и Ванилла крепче вжимается пальцами в рукоять посоха. — Ты хоть раз способен сделать что-нибудь нормально, Шадоу Милк? Не прикидывайся только, будто не можешь. А Шадоу Милк в ответ на столь длинную реплику довольно урчит, опускает свою волчью голову еще ниже. Но, когда проводит длинным, раздвоенным и неизменно синим языком по теплой щеке, Ванилла даже не дергается, Ванилла снова смотрит мертвенно и опустело. — Могу, конечно. Просто подумал, что так будет веселее. И так ты меня быстрее узнаешь. Сил возразить Шадоу Милку у него, погружающегося в очередной больной сон, уже не хватает. Хотя чему там возражать? Узнал Ванилла его и вправду тут же. *** После этого снова добиться от Ваниллы хоть каких-то эмоций не выходит. Тот будто бы притерпевается, смиряется, привыкает — разве такое вообще возможно?  План рушится. В очередной раз. И каждый новый тоже. *** Шадоу Милк вдруг обращает внимание на чужое одеяние. То самое, которое Ванилла продолжал таскать на себе с тех пор, как назвался Труфлесс Реклюзом. И оно откровенно неплохое, темно-синий ему явно к лицу, но у Шадоу Милка вообще-то есть свой определенный стиль. Весь Шпиль Лжи со внутренними убранствами, да и помогающие во всем Блэк Сапфиром с Кэнди Эппл ему под стать, а тут вдруг… Ванилла. В своем этом дурацком колпаке. Так что однажды Шадоу Милк приносит ему одежду, сшитую им самым, и весь исходится от нетерпения. Что-то тоже синее, с небесно-голубой и золотой вышивкой, под цвет глаз, от которых ему с течением лет почему-то все сложнее было отводить взгляд. Обычно он просто отдал бы кому-нибудь приказ, и уж точно не стал бы возиться с выбором сам. Но Шадоу Милк уверен, что никто больше не смог бы подобрать что-нибудь подходящее. Что-нибудь, от вида чего ему не захочется вырвать себе глаза — или, скорее, вырвать глаза тому, кто ему такое принес. Конечно же, причина только в этом. Какие еще могут быть причины? Ванилла пусто смотрит на сверкающие шелка перед собой. — Мне не нужно. — Это приказ! — торжественно объявляет Шадоу Милк, — Ты ведь не забыл о детишках? — и улыбается, ощутив вспышку раздражения. Тут же беспрекословно подчинившись, Ванилла подхватывает первое, что попадается под руку, и уходит, чтобы переодеться. А Шадоу Милк совсем не думает о том, что было бы неплохо, если бы он зыркнул в ответ хоть немного взбешенно, разбавив эту свою пустоту, если бы глухо возмутился, смочив сухость своего безэмоционального голоса. Совсем не думает. Как и не борется с желанием подсмотреть. И. Что ж. Он попадает во все — в размер, в цвет, в фасон. То, что безразмерные одежды скрывали — выгодно подчеркивается сейчас. Плечи. Бедра. Талия. Длинные ноги. И пока Шадоу Милк скользит взглядом по телу Ваниллы, у него вдруг пересыхает в горле — он не может вспомнить, чтобы такое происходило хоть раз за все его существование даже до заточения. Он вдруг ощущает вспышку странного голода, хотя в принципе голода не должен испытывать. Хм. Любопытненько. А еще Шадоу Милку вдруг хочется вовсе сорвать все эти тряпки и поглазеть на то, что там, под ними. На самом деле, он уже неоднократно видел Ваниллу чуть ли не полностью обнаженным — в конце концов, он следил за ним очень и очень долго. Но это был бы первый раз, когда он видит Ваниллу почти без одежды собственными глазами, а не через магию наблюдения или чужое зрение. — Тебе идет, — плотоядно ухмыляется, подплывая по воздуху ближе, и еще ближе — пока между ними с Ваниллой не остается меньше локтя. И осознает, что собственный голос звучит на пару тонов ниже нужного, хотя оно так не планировалось. Но Ванилла лишь безразлично смотрит в ответ, на близость никак не реагируя. Никак не реагируя на угрозу, скрытую в ухмылке и низком голосе. Никак не реагируя, даже когда Шадоу Милк болтает о чем-то еще, стискивая сжимающимися все крепче ледяными руками захваченные кости и теплое тесто, дышит морозцем в напекающееся ухо и истерзанную шею, трется не знающей банального «хватит» щекой.  Ну конечно же. Конечно. *** Следом за одеждой Шадоу Милк также начинает приносить Ванилле все, за что зацепится его взгляд. Все, что о Ванилле ему по какой-то причине напоминает. Дорогие, красивые безделушки, самые разнообразные, но неизменно роскошные вещи, такие, которые кажутся достойными его, которые должны ему подойти, порой слишком чудые или даже откровенно жуткие в своей странности, как говорящая исключительно наоборот голова шахматного коня в масштабе реальной, но все же… Поначалу это случается редко, как случайность, совпадение, но с течением времени все чаще и чаще. Ванилла остается неизменно равнодушен. Ванилла скользит своим закрытым на тысячу тысяч замков взглядом по роскоши и нелепице перед собой — и безэмоционально отворачивается. Стоит приказать — и он безусловно принимает все. Но в глазах его — пустых, мертвых. Ни разу ничего не вспыхивает. *** Тогда вместо просто приглянувшихся вещей Шадоу Милк пытается приносить что-то более полезное, что-то, потенциально имеющее шанс Ваниллу заинтересовать. В конце концов, это Пьюр Ванилла, прославленный Древний [пф! воришка чужих сил] и правитель Ванильного Королевства [глупый вафельный королек], Шадоу Милка не должно удивлять то, что бесполезная роскошь и всякие подсошедшие с ума артефакты ничего в нем не цепляют. Теперь приходит черед для книг — начинает Шадоу Милк все же с дорогих экземпляров, драгоценных фолиантов. Все еще ничего. Но потом взгляд принимается цепляться за обычные издания, даже за потрепанные переплеты, когда-то интересовавшие и его самого [так давно]. Внутри них скрываются великие знания и загадочные миры — что-то, знающее Ваниллу годами, знающее, что он содержание ценит сильнее обложки, кричит, что вот это может сработать. Это не работает. Не работает. Не работает! По крайней мере Ванилла заинтересованности не показывает и к книгам при Шадоу Милке не притрагивается. И Шадоу Милк не знает, почему это так сильно его бесит, с каждым разом — сильнее. Понятия не имеет, о ведьмы, зачем вообще продолжает такими глупостями страдать, потому что, если вдуматься, грандиозный финал таких бурных переживаний да усилий не стоит.  Но может быть. Всего лишь может быть, дело еще и в том, что если в глазах Ваниллы хотя бы мимолетно, хотя бы отдаленно вспыхнет искра — наконец уйдет это странное, неприятное давление в грудной клетке, которое с каждым пустым, каждым мертвым взглядом становится все сильнее, сильнее. Которое все сложнее игнорировать, все сложнее называть всего лишь взбешенностью. Всего лишь яростью. *** Шадоу Милк продолжает являться к Ванилле во снах и наяву, перекраивать и перештопывать его воспоминания, напитывая новыми и новыми искалеченными образами всего ему дорогого. Продолжает в один миг издеваться, в другой — ластиться подбитой, отчаянной на последнем издыхании животиной. Продолжает приносить ему свои дары — едва не возлагать их к его ногам. Ванилла продолжает оставаться пустым и равнодушным. Но он действительно исполняет все, что Шадоу Милк приказывает. Идет туда, куда Шадоу Милк захочет. Делает то, что Шадоу Милк захочет. Но остальное время продолжает проводить в своих покоях, и его пустой взгляд все сильнее стекленеет, и пустое выражение его лица ни разу за все прошедшее время с того самого полуночного свидания с драконом не выказывает совершенно никаких эмоций. Шадоу Милк почти перестает отдавать ему приказы в привычном, не терпящем возражений тоне, и они начинают сменяться просьбами вперемешку с чем-то, смутно напоминающим надежду — пожалуйста, окажи хоть какое-то сопротивление. Пожалуйста, обрати на меня внимание. Пожалуйста, ведь я написал партию этого танца для двоих. Прошу-прошу-прошу! И это так унизительно, так глупо, ведь Шадоу Милк — первоиспеченный Зверь, чтоб его. Так почему так вцепился в этот образ, где они с Ваниллой вместе? Почему всем существом так нуждается? И тогда в голове, увенчанной раздвоенным шутовским колпаком, рождается последняя идея. Точнее, родилась она еще давно, но Шадоу Милк старательно избегал даже думать в ее сторону. О ведьмы, как же он жалок. *** У окна стоит Вайт Лили. Ванилла застывает на пороге своих покоев.  В выражение его лица несколько секунд ничего не меняется, затем глаза распахиваются чуть шире обычного, в удивлении, и взгляд — прежде мертвый-мертвый-мертвый — вдруг оживает [да! наконец-то!], тут же смягчается, в нем появляется столько нежности, такое оглушительное ее количество, что задохнуться, захлебнуться к чертям можно, травануться ею, как ядом, который убивает всех тех, кто попадает под прицел — но для кого он не предназначен. Тех, кому хочется предназначенными быть. О том, откуда взялась последняя мысль и что она, будьте ведьмы прокляты, значит, Шадоу Милк думать отказывается. Он улыбается ее губами, взволнованно заправляет непослушную белую прядь ее волос за ухо, сжимает ткань платья ее пальцами, пока собственное сердце сбоит так, будто вырвется сейчас из клетки сахарных ребер, туда, на свободу. Или в очередной плен. В плен к тому, кого оно жаждет. Кому жаждет принадле... О нет. НЕТ-НЕТ-НЕТ! Вычеркните это! Хм. Эту мысль Шадоу Милк также отказывается додумывать. Проблема в том, что он не может отыскать ни одной рациональной причины для того, чтобы остановиться, чтобы заставить себя остановиться. Потому что Ванилла смотрит на него с виной и нежностью. И смотрит. Смотрит. А потом делает шаг навстречу. И еще один, и еще.  И вдруг оказывается совсем близко — настолько, что Шадоу Милк в обличии Вайт Лили улавливает горячее дыхание на своих губах. Настолько, что, чуть подняв голову, может различить оттенки темноты в чужих глазах, где расширившиеся белые зрачки тонут в гетерохромных радужках. И Шадоу Милк тоже тонет. Оторопело в эти глаза пялится, проваливается на самое дно — и еле соображающим мозгом пытается понять, как все к этому пришло. Ванилла бережно берет его — ее — руки в свои, ласково сжимает, подается вперед и…  В следующую секунду все рушится. В следующую секунду лунный свет предательски скользит по лицу Вайт Лили и сворачивается проклятой трикстерской синевой в глазах. И полный вины, нежности и неуловимого чего-то еще взгляд Ваниллы тут же гаснет. Тухнет. И Шадоу Милк не успевает вцепиться в него даже на сотую долю секунды, не успевает выхватить, украсть ни одной искры, ни единого отголоска — чтобы для себя, себе, чтобы спрятать жадно куда-нибудь в пыльные кладовые мрачных подземных ходов глубоко внутри. Ванилла резко отшатывается, и в чертах его лица что-то остреет. И в нем самом что-то остреет. И расслабленная до этого поза тут же становится напряженной, враждебной. И вот оно все. Вот оно. Конец. — Шадоу Милк, — холодным бесцветным голосом констатирует Ванилла, и Зверь широко скалится, бессовестно уродуя чужое милое личико, пока пытается игнорировать то, как болезненно проходится по изнанке чем-то острым. И это неважно. Не должно быть важно. Шадоу Милку было гораздно больнее, у него же вся жизнь — это постоянное превозмогание боли, это существование на грани, вопреки, существование назло. Это вечная показательная демонстрация — никому его не сломать. Никогда. Никогда… Он заставляет себя из ступора выйти, мысленно встряхнуться, внутренне взбеситься. В первую очередь на самого себя, если уж честно — потому что, и правда, что за чушь?  Но и на Ваниллу, в общем-то, тоже. — Я бы попросил прощения за то, что так разочаровал, но мне ли не все равно, — смешливо отзывается Шадоу Милк, разводя руками уже в своем истинном облике. И хочет добавить что-то еще, добить, чтобы не только ему было больно, но не успевает — Ванилла просто разворачивается и уходит. Уходит. Исчезает. А Шадоу Милк остается один. Один-один-один. Всегда — один. В серости и холоде, который льдом ему внутренности сковывает. В пустоте и могильной тишине, один в своей бескрайней, обезумевшей, пепельной пустыне, весь в пепел зарытый, пеплом этим задыхающийся. ты не нужен ему никогда не будешь нужен но он тебе… Нуждающийся, жалкий и ничтожный, прикрывающийся масками. не для тебя, Шадоу Милк никогда — для тебя Он сглатывает горечь и пустоту, острые леденцовые лезвия сглатывает. ты не заслуживаешь ничего Ванилла не подарит тебе даже столь малого И это первый раз, когда в голове Шадоу Милка рождается эта такая дурацкая и абсурдная, но фундаментальная мысль: возможно, сломать Ваниллу, спустить на дно своей бездны, на один с собой уровень — это не вариант. Не ответ.