ехал грека через

прохладой вечера —

жили они долго и счастливо

*** Он находит в зрительном зале глаза Антона. Тот смотрит за ним пристально, с благоговением даже. В сгущающихся сумерках различать его лицо становится все сложнее, но ничего. В любом случае выступление уже подходит к концу. — Взрыв от удара Зевса сотряс Луну до самого ее сердца. И вот так!.. — вскрикивает Арсений, выбрасывая правую руку вверх и щелкая над головой пальцами. Вкрадчивые трели флейты затихают за его спиной. Достопочтенные афинские товарищи словно по команде затаивают дыхание. —… Луна и умерла! С секунду театр стоит молчаливый. А потом тишину вечера разрезает резкий хлопок, а за ним — еще и еще. Подумать только, он им действительно понравился! У него все получилось... Аплодисменты бьют по ушам, но Арсений широко улыбается им навстречу. Им — и еще Антону, который вскочил со своего места на ноги и зааплодировал первее всех остальных. Арсений вспахивает босыми пятками песок, когда вместе с флейтистом бегает из угла в угол, собирая с арены цветы и другие подношения. Мальчишка-слуга относит дары на задний двор. Ему – ему! из всех людей! – на голову опускают венец, как лучшему актеру нынешних праздников. Иглы срезанных роз чуть царапают кожу; Арсений безмерно ценит признание, но, честно говоря, ему хочется просто почесаться. Ему жмут руки, хлопают по плечам, кто-то особенно экспрессивный лезет обниматься, и он со сдержанной улыбкой через силу принимает чужие прикосновения. Наконец, долгое прощание оканчивается, и зал пустеет, за исключением разве что одного человека. — Я же говорил, тебе стоит идти в драму, — кричит Антон. Он спускается по ступенькам с верхних рядов неспеша, зная, что тишина и тьма скроют их от любопытных глаз и у них есть все время мира. Арсений нетерпеливо ждет его у подножья лестницы. Он встряхивает всеми конечностями поочередно и пытается заставить мандраж от выступления уйти; сейчас он как никогда на своем месте. То есть лениво переругивается с Шастом. — Ну не могу же я бросить вас троих на произвол судьбы. Комедия в Афинах умрет без меня. — Ну да, незаменимый ты наш самородок. Его слова, кажется, должны сочиться сарказмом, но в его голосе слышна только нежность. Арсений не позволяет себе поддаться его очарованию. Ну, или пытается. — Балабол. — Клянусь, последние три часа молчал, — Антон пафосно прикладывает ладонь к груди. — Да, я видел. Ты своим открытым ртом артемидову стрелу нечаянно не поймал? Не подавился? — Господин, вам присуждено играть пьесу, а не заниматься разглядыванием меня, — уже совсем в открытую дразнится Антон. Он делает со ступеней последний шаг вперед и приземляется в взбаламученную пыль сцены. Он тянется к нему, чтобы обнять или чего ещё похуже, но Арсений уклоняется от его прикосновений. Не потому, что его руки — и все остальное — неприятны ему точно так же, как руки всех этих богачей и любителей искусства. Как раз наоборот. Шелк рукава струится меж длинных пальцев Антона, но он не удерживает его и не стискивает хитон, послушно принимая правила игры. Арсений знает, что это до поры до времени, ведь однажды играться Шасту надоест и он все-таки полезет целоваться, а Арсений — с радостью и нетерпением примет его. И чем скорее, тем, честно говоря, и лучше. — У каждого из нас есть свои объекты очарования, — легко парирует Арс. — Даже не скрываешь. Бесстыдник, — с удивлением напополам с восхищение произносит Шастун. Арсений под его взглядом изящным движением расправляет плечи. — Кто бы говорил, Антош. Арсению становится больно смотреть на его сияющую улыбку, как всегда бывает больно смотреть на солнце. Он отворачивается и ищет глазами потерянные когда-то в ходе выступления сланцы. Один он видит у противоположного края орхестры и бредет к нему, загребая пальцами остывающий после дневной жарищи песок. После него остается два продолговатый следа, как от двух улиток. Антон следует за ним, привязанный, как козлик на веревочке. Обув одну ногу, он ищет к сланцу пару, а потом Антон нахально — как только ему и можно — внедряется в его личное пространство и отвлекает. — Не это ищешь? Валялся вот здесь, — Антон достает второй сланец из-за спины. Гусиные лапки морщинок собираются в кучку возле его смеющихся глаз. Он опускается на колени и, склонив голову к груди, протягивает вперед руки. — О, возьми же этот дар, о, великий слуга Диониса. — А не ты ли, мой хороший, преданнее меня служишь Дионису? — тонко усмехается Арсений, непрозрачно намекая на то, что Антон — большой любитель погулять, попеть да попить. — Согласен! — неожиданно быстро соглашается Антон. Впрочем, его покорность тут же объясняется: — Тогда тебя наречем слугой Афродиты. — Это еще почему? — Красивый потому что. А ну давай ножку сюда. Арсений не дает себе времени на то, чтобы осознать его слова и зардеться. Он послушно поднимает ногу и ставит босую ступню на свободную ладонь Антона. Тот щекочет огрубевшую пятку кончиками пальцев и добивается от Арсения и тихого повизгивания, и того, что тот начинает подскакивать на одной ноге. — Шаст! Я же упад... — Лан, лан, все, не буду. Второй рукой Шастун обувает его, затягивает кожаные ремешки потуже: видно, в надежде, что так сланцы не спадут в следующий раз. Кажется, ему неведомо, что спадают они не из-за несоответствия размера обуви и не из-за расхлябанных ремешков, а из-за того, что Арсений — очень артистичный мальчик, который пожертвует и ногами, и собой целиком ради искусства. Впрочем, он обманывает себя. Зря надеется. Кто еще, если не Антон? Никто не понимает Арсения, эта скандальная сплетня всем Афинам уже давно известна. И Антон – тоже, не понимает, не до конца, но он же подобрался ближе всех. Забрался под кожу, въелся под ногти. Поначалу это пугало, теперь — привычно. Арсений позволяет ему узнавать себя. Кому еще, если не Антону? Не знал бы — не вел бы себя так, как ведет сейчас (и всегда). Арсений хотел было уже убрать ногу, но Антон удерживает его крепкой хваткой пальцев на щиколотке. Он поднимает глаза наверх, будто бы с чем-то сверяясь, а потом опускает обратно и украдкой чмокает лодыжку. Носом ведет по ноге вверх и поднимает легкий красный подол хитона; Арсу приходится придерживать его рукой, чтобы он не упал Антону на лицо и не скрыл его под собой. Арсений чувствует, что его собственное лицо теперь уже точно чуть-чуть покраснело. А может, и не чуть-чуть. — Шаст, — мягко зовет он. — А? — бурчит ему в кожу губами тот. Он ласково касается приоткрытым ртом острой коленки. От его движений опять становится щекотно, а еще очень-очень горячо под грудью. Он жмется щекой к ноге, трется, как дворовый кот. Антон же такой большой, гигантский, даже сам Зевс и то наверняка меньше его ростом; а сейчас стоит на коленях перед ним и смотрит больными оливковыми глазами снизу вверх. Сумерки (и любовь) делают его и так мягкие черты лица совсем тонкими. Ему хочется сказать многое: «ну и кто из нас сын Афродиты?», «встань, ты же себя заляпаешь, я твою хламиду потом стирать не буду» или «спасибо, что пришел», или «я люблю тебя», или «смотрел я на тебя все три часа, чтобы выстоять и справиться, потому что на самом деле мне было очень страшно выступать главным актером вот так, впервые» или, или, или. Но горло перехватывает, и с языка так ничего не срывается. Вместо этого он — поначалу нерешительно, но потом твердыми руками — стаскивает с головы венок (неприятно окорябов ухо в который раз) и водружает на Антона. Тот смаргивает удивленно. — Твоим глазам подходит больше. — Ты чего удумал? Арсений поправляет его светлые взъерошенные кудри. Одну прядь заправляет за торчащую кверху иголку венка, чтобы стало покрасивее. Наматывает одну кудряшку на палец и оттягивает, та отскакивает обратно к голове с почти слышимым звоном. — Нашему лучшему агенту Диониса — соответствующий подарок. — Но сегодня даже не его праздник! Сегодня мы чествуем тебя! Антон не без кряхтения (и откуда только! младше же его на восемь лет) выпрямляется в полный рост и с неправдоподобной угрозой нависает над ним. Его венок скошен набок. Он тонкими пальцами перекидывает туда-сюда чуть съехавшую с плеча тяжелую хламиду — он же мерзлявый и постоянно кутается в сто слоев шерсти даже летом. Однажды он вызовет во всем полисе кризис закончившихся овец. Арсений задерживает взгляд на широких полукружьях его ключиц, открывшихся в вороте на мгновение, делает разворот на пятках сланцев одним плавным движением и идет к выходу из театра. Ему в спину кидают удивленное, даже несколько обиженное: — Эй, слышишь, я не буду носить твою награду! Заслуженную тобой награду! Арс, ну что за игры? — Игры? — Арсений поворачивается и идет спиной вперед, даже не сбавляя темпа. — Догонялки! Поймай меня, если сможешь, старикашка. — Кто-о? Я? Арсений ловко юркает за дверь и бежит по мощенной дороге вдаль, дальше от театра и сегодняшнего беспокойства перед выступлением, и вечной тревоги перед любовью. Первое уже пережито, а последняя никогда не победит, пока с ним рядом есть Шаст. Он смеется в полный голос; прохлада вечера бьет в лицо. Антон с ругательствами себе под нос спешит за ним, а когда в два наскока длинных ног догоняет, то жмет всем телом к колонне и целует так, что из глаз искры летят, а сухие после долгого напряженного выступления губы трескаются почти до крови. Венок остается лежать на сцене, уроненный с головы и никем не замеченный.