The 26-Year-Old Toddler

      Кабинет детского врача был не просто комнатой — конфетой, обёрнутой в розовые стены и перевязанной голубыми занавесками. Здесь пахло ванилью, пластилиновыми фигурками и чем-то неуловимо тёплым, как объятия бабушки, пекущей печенье. Полки, окрашенные в цвет солнечного лучика, едва не прогибались под весом плюшевых медведей, резиновых утят и коробок с наклейками в духе «За храбрость». На рабочем столе царил контролируемый хаос: ручки всех цветов радуги валялись рядом с пачкой влажных салфеток с запахом клубники, а маленький фонтанчик, изображающий дельфина, упорно плескал водой, призванный глушить вопли пациентов.              Хёнджин стоял у окна, наблюдая, как за стеклом осенние листья кокетливо кружатся в танце. Розовый халат — подарок коллег на прошлый день рождения — выглядел настолько нелепо на фоне строгого костюма под ним, что сам врач иногда ловил себя на мысли: «А не слишком ли я похож на клоуна?» Но дети почему-то обожали этот халат. И, если честно, он тоже.              Дверь распахнулась с треском, выпуская ураган. Медсестра — Ли Миран — влетела в кабинет, едва не сбив оживившегося Хёнджина с ног. Её обычно аккуратная причёска теперь напоминала гнездо, а очки съехали на кончик носа.              — Хван! — выпалила, хватаясь за грудь, будто сердечный приступ был делом пяти минут. — У нас… У нас тут случай!              Хёнджин приподнял одну бровь в жесте, отточенном годами практики. Он знал: если Миран начинает говорить прерывистыми фразами, значит, либо в клинику притащили ребёнка с температурой под сорок, либо кто-то из родителей устроил скандал из-за очереди или… ещё чего, и поди разбери их.              — Спокойно, Миран-а. Вдохни и выдохни. И скажи, что именно случилось.              — Ваш Бан Чан! — она ткнула пальцем куда-то за дверь, озираясь, будто там прятался монстр. — Он всё же привёл… своего друга.              — Друга? — Хёнджин скрестил руки на груди. — Ребёнка? Подростка? Или это опять сын Пака, который в прошлый раз пытался подкупить меня шоколадкой, чтобы я не ставил ему прививку?              — Ох, если бы! — Миран поправила очки так, что те чуть не слетели. — Это другой! Это… Это взрослый мужчина. Но он боится уколов! Четыре клиники объехали, доктор! Четыре! Никто не смог взять у него кровь! В последней лаборатории он чуть дверь не вынес, как отчаянно бросался!              Хёнджин помедлил, растянул губы в полуулыбке, какую коллеги называли «охотничьей». Интересные случаи он любил больше, чем дети — мороженое.              — Взрослый мужчина боится уколов, — повторил, дегустируя положение дел. — И Бан Чан, наш местный спортсмен-тяжеловес, не смог его «уговорить»?              — Он попробовал, — фыркнула Миран. — Но этот… Феликс, кажется, его зовут… Он как увидел шприц, так и сошёл с ума! Всё орал: «Я умру!», «умру-умру» и в таком духе. Орал так часто и громко, что многие частные клиники перестали пускать на порог.              Хёнджин взял со стола плюшевого зайца — нового, думал интерьерным сделать, но теперь у него наметилась более ответственная роль.              — Что ж, зайчик, — пробормотал, поглаживая ухо игрушки, — похоже, сегодня ты будешь моим союзником.              Когда дверь снова открылась, выпустив Миран, вошли двое: Бан Чан, выглядевший так, будто только что пробежал марафон с мешком риса на плечах, и… оно.              Оно — потому что «мужчина» было слишком серьёзным словом для того, кто сейчас цеплялся за рукав настоящего мужчины, будто тонул. Высокий, худощавый, с волосами цвета спелой пшеницы, которые он явно пытался уложить, но они упрямо торчали в разные стороны испуганным ёжиком. Округлённые глаза — большие, карие с золотыми крапинками — сейчас были распахнуты до предела, а губы шептали что-то вроде молитвы.              — Чан, пожалуйста, — голос шёл сквозь зубы. — Я хорошо себя чувствую. Честно. Зачем эти анализы? Я же не болен!              Бан Чан тяжело вздохнул. Его терпение уже давно перешагнуло через край и теперь балансировало на последнем нерве над обрывом.              — Феликс, прекрати, — он смущённо сжал челюсти. Потому что, вообще-то, немыслимо стыдно возиться с подобным тяжёлым случаем: у Феликса ни стыда ни совести, а Бан Чану крайне неудобно перед каждым медицинским персоналом, какой доводилось встретить, — он же это привёл. — Мы потратили три часа. Три часа. Ты должен сдать анализы, понимаешь? Доктор Хван — лучший в городе, я бы сказал, единственный оставшийся для нас шанс. Он сделает всё быстро и безболезненно.              — Быстро и безболезненно, — передразнил Феликс, вырывая руку. Он сунул свой безымянный палец Бан Чану прямо под нос. — Видишь этот шрам?! Это же ужас!              Бан Чан вежливо прищурился.              — Ли, это не кровь брали. Ты хлеб шинковал и порезался, не драматизируй.              — Я не драматизирую! — Феликс отпрянул, будто словил удар. — Я помню, как мне в детстве брали кровь из пальца! Это было… Это было пыткой! Она схватила мой палец — крохотный детский пальчик. Понимаешь? Обхватила своими сардельками, сдавила до хруста кости и воткнула какую-то херню! Давила, блять, больнее, чем резала. Тут шрам и на теле, и в душе.              Хёнджин, наблюдавший за этой сценой с порога, всё же решил вклиниться. Подобрался к шумной проблеме лёгкой кошачьей походкой.              — Добрый день, — мягко поприветствовал. Тёплый, как горячий шоколад, и немного хриплый — вероятно, оттого, что он слишком часто смеялся, голос зазвучал. — Вы, должно быть, Феликс?              Феликс обернулся. И замер.              Перед ним стоял доктор. Но не такой, как в кошмарах детства — в белом халате, с холодным взглядом и шприцем, готовым пронзить плоть. Нет. Этот доктор был… розовый. Даже розовенький. Буквально. Халат сиял, как облако на закате, а в руках он держал плюшевого зайца, который выглядел, будто сам нуждался в утешении.              — Я… — Феликс сглотнул. — Я не люблю уколы. Извините, что тратим Ваше время.              — Феликс, — повторил Хёнджин, слегка наклонив голову, и Феликс вдруг понял, почему пациенты так доверяют этому человеку. В тоне исключительно безопасное, уважительное спокойствие и заговорщицкое понимание. — Вижу, Вы немного волнуетесь. Ничего страшного, бывает. Не хотите подержать зайчика?              Феликс медленно перевёл взгляд с врача на игрушку. Заяц был белым, пушистым, видно, что не пережил ни одну медицинскую драму. Что-то в глазках-пуговках заставило Феликса чуть расслабить пальцы.              — Он… не так давно здесь? — спросил Феликс, поглаживая игрушку по мягкой спине.              — Как и Вы, в первый раз, — кивнул Хёнджин, поправляя халат. Тот зашелестел, и Феликс невольно отметил, как странно сочетаются розовый цвет ткани и строгие черты лица — высокие скулы, резкий подбородок, брови, которые сейчас приподняты с лёгким вызовом. — Разве не повод подружиться? Я уверен, он умеет отвлекать от неприятных мыслей. Например, знаете ли Вы, почему кровь для анализа чаще всего берут именно из безымянного пальца?              Феликс отрицательно покачал головой, но пальцы уже сами собой принялись перебирать ухо зайца. Страх ещё не ушёл, но теперь он не одинок — его разбавляло любопытство, как сахар в горьком кофе.              Хёнджин начал объяснять, и голос стал веселее, таким песенным. Феликс слушал, как заворожённый, пока слова всё лились: «внутренние оболочки… изолированы… малоподвижен… кожа тоньше…». Он не понимал половины терминов, но это было не важно. Важно то, как врач смотрит на него — не как на истеричного труса, а как на пациента, которому просто нужно немного терпения.              — Представьте, это как укус комарика, — завершил Хёнджин, слегка наклонившись вперёд. Глаза — тёмные, почти чёрные — сверкнули незатейливым весельем. — Только без этого противного зуда после.              Феликс неожиданно рассмеялся. Звук вылетел коротким и смущённым, но искренним.              — Вы… часто так успокаиваете пациентов? — спросил, всё ещё наглаживая зайца.              — Только тех, кто этого достоин, — подмигнул Хёнджин. Затем он махнул рукой в сторону стула, обитого розовой кожей, на котором вышито «Для храбрых». — Присаживайтесь, господин Ли.       Феликс ушагал и послушно сел. Стул оказался действительно мягкий. Вроде вау, а вроде подозрительно мягкий. Как будто специально сконструировали, чтобы пациенты забывали, зачем они здесь.              — Вы… не думаете, что я жалок? — вдруг спросил, глядя на свои колени. Ему стыдно. Стыдно перед Бан Чаном, который таскал его по больницам, как ребёнка, но не буравил взглядом, стоя поодаль. Стыдно перед собой. И, что хуже всего, ему стыдно перед этим человеком — господином Хваном, который смотрел и видел не двадцатишестилетнего позорника, а… просто человека со своими фобиями.              Хёнджин на мгновение замер. Затем медленно покачал головой.              — Я думаю, что у каждого есть свои страхи, Феликс. Просто не всем везёт встретить того, кто поможет их преодолеть.              Феликс поднял глаза. Взгляды встретились, и что-то щекочущее пробежало по спине. Не страх, другое, приятное.              — Можно мне минутку?       — Как скажете, — вновь и менее театрально подмигнул Хёнджин, — а я уточню кое-что у нашего общего друга. И я не про зайчика.       Он грациозно откланялся и широким шагом двинулся к Бан Чану, стоявшему у двери, сложив руки на груди, как телохранитель, готовый в любой момент броситься на помощь. Кому? Хороший вопрос. Но в глазах маячила усталость — не физическая, а та, что скопилась за годы общения с человеком, который упорно отказывается вести себя как взрослый.              «I'm fucking confused, bro, — негодующе, но тихо зашипел Хёнджин. — Что это вообще? Почему ты не предупредил, что ему двадцать шесть?! Ты написал «взросленький». У парня же оно, задержка развития?»              Бан Чан устало потёр переносицу. Массивная фигура казалась меньше, он знатно сдулся за время, проведённое в бегах по больницам.              «А я не confused? Слушай, у Феликса с головой всё в порядке, — прошептал в ответ, хлопнув врача по плечу. — Просто он… панически боится уколов? Он понимает, что происходит, просто… порой реагирует не совсем адекватно».              Хёнджин бросил взгляд на Феликса, который теперь сидел на стуле, украдкой щупая подлокотники в поиске скрытого механизма для экстренной эвакуации.              «Он действительно думает, что умрёт от укола?» — прошептал Хёнджин, не отводя глаз от пациента, который выглядит как тяжёлый случай.              «Он думает, что это будет больно, — поправил Бан Чан. — Очень. И что он не сможет этого вынести».              Хёнджин нахмурился, но морщился недолго — вскоре лицо осветила хитрая улыбка.              — Ладно, — сказал, хлопая Бан Чана по спине. — Иди, не порть санитарию. Полакомись конфетками в зоне ожидания. Тебе явно нужно что-то сладенькое, чтобы пережить этот цирк.              Бан Чан кивнул, бросив последний взгляд на Феликса — взгляд, полный усталой нежности, удерживавшей от ускоряющего любой процесс насилия.              — Эй! — Феликс вздрогнул, когда друг повернулся к двери. — Куда ты?!              Бан Чан остановился. Обернулся. Посмотрел на него с выражением «ну ты и кадр», которое Феликс знал слишком хорошо.              — Тебе двадцать шесть, — напомнил Бан Чан, ведь это объясняло всё.              И исчез за дверью.              Хёнджин повернулся к Феликсу. Тот сидел, съёжившись, и смотрел исподлобья.              — Вам и правда двадцать шесть? — переспросил, до сих пор не веря.              Феликс кивнул, чувствуя, как жар поднимается к щекам. Ему стыдно. До глубины души стыдно.              — Да, — прошептал вдобавок.              Хёнджин присел на корточки перед ним, чтобы установить зрительный контакт. Во взгляде ни капли насмешки, одни понимание и любопытство. Простое человеческое, а у Феликса заколотилось сердце.              — Ну что ж, Феликс, — тихо обратился врач. — Мы сделаем это быстренько. Хорошо? Соберитесь! Всё будет хорошо.              Феликс кивнул. Затем закрыл глаза.       Вдох-выдох.              Хёнджин аккуратно взял руку. Кожа доктора была тёплой, даже горячей на фоне прохладного воздуха кабинета. Феликс почувствовал, как рука кладётся на небольшую клеёнчатую подушку, как накладывается жгут на среднюю треть плеча. Дыхание участилось вновь. Неизбежно, как бы там ни было, такое непросто пережить.              — Вы… не будете смеяться? — спросил, не открывая глаз.              — Нет, — ответил Хёнджин. Палец легонько коснулся тыльной стороны ладони Феликса, и тот вздрогнул. — Дышите. Медленно, со мной.              Феликс послушно вдохнул. Раз. Выдохнул. Два.              — Хорошо, — прошептал Хёнджин. — Откройте глаза, Феликс.              Феликс послушался.              И увидел, что доктор улыбается. Не насмешливо или снисходительно, по-настоящему. Во всяком случае, веселья там было в меру.              — Готовы?              Феликс кивнул.              И в этот момент он понял, что не боится.              Не совсем.              Но теперь сердце билось не от страха.              — Сжимайте кулак, — скомандовал Хёнджин, это ну точно был приговор, но с ноткой бодрого вызова. — И качайте!              Феликс посмотрел на свою руку, будто та принадлежала кому-то другому. Потом на Хёнджина. Потом снова на руку. Качать? Как? Зачем? Мозг, изрядно натренированный, обычно быстрый и сообразительный, сейчас не работал вовсе.              — Так… — он неуверенно сжал кулак, затем начал ритмично поднимать и опускать, как будто держал невидимую гантель. Или пытался поздороваться с невидимым другом. Или… Бог знает, что он делал, никто не понял.              Хёнджин смотрел с нарастающим изумлением, на какое имел право. Сначала лицо выражало профессиональное терпение. Потом — лёгкое замешательство. Затем — недоверие, задумался, пациент ли перед ним, а не инопланетянин, пытающийся освоить земные жесты.              И наконец — взрыв непрофессионального смеха.              Хёнджин смеялся так, что согнуло пополам, схватился за тумбу, чтобы не упасть. Смеялся так, что слёзы потекли по щекам, а плечи затряслись от безудержного веселья. Феликс замер, смущённо глядя на свою руку.              — Простите! — задыхаясь, произнёс Хёнджин, вытирая слёзы рукавом халата. — Просто… — он снова фыркнул. — Вы когда-нибудь сдавали кровь из вены? Неужели никогда?              Феликс покраснел так, что лицо стало цвета спелого, даже перезрелого помидора. Он мечтал провалиться сквозь землю. Или раствориться в воздухе. Или хотя бы позорно исчезнуть из этого кабинета, где даже плюшевые мишки, казалось, хихикали над ним. Цыплята, котята, щенки… Глазки-бусинки, улыбочки — из всех игрушек именно мишки казались тошнотворно язвительными. А заяц в руках попросту не помогал.              — Ну… — пробормотал что-то невразумительное, стараясь не смотреть на врача.              — Качайте вену, Феликс! — повторил доктор, всё ещё улыбаясь, но уже более сдержанно. — Просто сжимайте и разжимайте кулак. Вот так, — он продемонстрировал движение своей рукой, и Феликс невольно заметил, как же плавно двигаются пальцы.              Феликс попытался повторить. Кулак сжимался и разжимался — теперь всё как надо. Хёнджин, наконец успокоившись, вымыл руки, надел перчатки отточенными движениями. Он обработал место для прокола спиртом — холодная влага заставила Феликса съёжиться — и достал подобие шприца.              Огромная игла, отражая яркий свет кабинета, показалась Феликсу не просто медицинской. Нет же, любому понятно, что это орудие пыток, лично заточенное каким-нибудь средневековым палачом. Сердце бешено заколотилось, а по спине пробежал холодок.              — Так, Феликс, сосредоточьтесь, — закрепляя пробирку, увещевал Хёнджин. — Просто сожмите кулак. Это же совсем не больно, Вы мне не верите?              Феликс попытался послушаться. Он сжал кулак, сжал до побелевших костяшек. Но пальцы, как назло, дрожали и не слушались. Он смотрел на них, как на предателей.              — Не могу… — пробормотал, чувствуя, как пот холодит шею. — Не готов. Дайте минутку, пожалуйста. Извините… Мне надо подготовиться. Надо собраться с духом. С мыслями…              Хёнджин сдержал вздох. Профессионализм ещё брал верх, но Феликс видел, как напряглись челюсти доктора. Он считал до десяти. Или до ста.              — Это не хирургическая операция. Пара секунд — и всё, как будто комар укусил.              Комар укусил!              Феликс внутренне фыркнул. Комар укусил? Да комар — это ласковый поцелуй по сравнению с тем, что ему предстоит! Знает.              — Я знаю, знаю… — залепетал, с ужасом следя за приближающимся шприцем. — Просто… Сейчас, честно. Нет-нет-нет! Дайте… Мне надо подышать, — он начал обмахивать горящее лицо свободной рукой. — Дайте подышать… Сейчас, пожалуйста, минутку подождите. Просто минутку…              Феликс задышал часто и поверхностно, словно уже поубегал от иглы. Хотя на самом деле всего лишь сидел на не таком уж удобном розовом стуле, сжимая плюшевого зайца, как спасательный круг.              Хёнджин, понимая, что все уговоры бесполезны, демонстративно отложил шприц.              — Теперь мне минутку дайте, господин Ли, — произнёс с напускной бодростью, в которой легко угадывалось раздражение. — А то я скоро сам сознание потеряю.              Он подошёл к двери, слегка приоткрыл её и с деланным удивлением произнёс:              — Ой, а Бан Чан уже вовсю флиртует с Миран на ресепшене, — он обернулся к Феликсу с ехидной улыбкой. — Кажется, у Вас тут личная драма, а он вон как весело время проводит! Потому что не боится ничего.              Феликс резко обернулся, уставился, не понимая, что это за приём.              — Что?!              Хёнджин повернулся обратно к пациенту, расправил плечи и, не заметив подвижек, набрал в грудь воздуха, со всем уважением объявил:              — Извините, мы вынуждены Вас скрутить.              Хёнджин распахнул дверь, давая понять Бан Чану, что настал час «Х». Бан Чан, который действительно болтал с Миран, отвернулся с виноватым видом. Девушка хихикнула, поправила очки и демонстративно отвернулась, будто ничего не было.              Бан Чан с тяжёлым вздохом поплёлся в кабинет. Феликс, увидев его, подскочил.              — Нет! — заорал, зная, что произойдёт, едва не опрокинул стул. — Никто никого крутить не будет! Я не позволю себя мучить!              Он спотыкался, путался в собственных ногах, зато летел в противоположный угол кабинета, пытаясь спрятаться за другим стулом.              — Феликс, серьёзно? — уточнил Бан Чан, потирая переносицу. — Ты уже взрослый мужик, а ведёшь себя как пятилетний ребёнок. Тут дети вообще-то, не подавай им дурной пример.              — Да… Да, взрослый! — выкрикнул Феликс из-за стула, дрожал от паники и возмущения. — Именно поэтому это незаконно — принуждать! У меня есть полное право отказаться! Полное право самому решать, кому и когда отдавать свою кровь. Это нарушение прав человека и личной свободы!              Бан Чан, окончательно вышедший из себя, ринулся и рванул друга за руку, вытаскивая из-за укрытия. Феликс сопротивлялся изо всех сил, но Бан Чан непреклонен, его хватка железная и не оставляет ни шанса.              — Хёнджин, делай что надо, — прошипел сквозь зубы, усаживая Феликса обратно на стул. — Я больше не могу с ним сюсюкаться. Я с утра и без обеда, у меня времени в обрез!              Феликс пытался вырваться, но Бан Чан крепко сжал руку, лишив возможности двигаться.              — Нет! — кричал Феликс, промаргивая глаза от слёз. — Да не надо, блять! Пожалуйста!              Хёнджин посмотрел на них двоих. Бан Чан — раздражённый, но твёрдый; Феликс — испуганный, но упрямый. Он стоял, скрестив руки на груди, и наблюдал за этой сценкой, мрачнея и осознавая, что профессия — это не столько медицина, сколько дрессировка диких животных. «Так и знал, что без насилия не обойдётся, — пробормотал себе под нос, глядя, как Феликс извивается на стуле. — Как говорится, благими намерениями вымощена дорога в ад. И, судя по всему, мы уже на полпути».              Затем громче, обращаясь к Бан Чану, он добавил:              — Чан, так я не попаду. Ему надо интенсивно поработать кулаком, чтобы вена вздулась. Иначе я буду тыкаться иголкой наугад, как слепой котёнок.              Бан Чан, понимая, что отступать уже поздно, вздохнул так глубоко, будто пытался впитать в себя всё терпение мира. Он снова переключился на роль уговорщика — роль, которую он, судя по всему, уже едва вывозит.              — Феликс, послушай меня, — произнёс как мог мягким тоном, хотя в голосе чувствовалась готовая отоварить сталь. — Это ради твоего же блага. Чем быстрее мы это сделаем, тем быстрее ты забудешь об этом кошмаре. Понимаешь? Просто немного потерпи. Я буду рядом, и ничего страшного не случится, не убьёт тебя игла. Обещаю.              Феликс смотрел на него с нескрываемым недоверием, но в глазах, полных слез отчаяния, мелькнуло робкое подобие надежды. Или, по крайней мере, усталости от сопротивления. После долгих и мучительных уговоров, когда Бан Чан уже начал угрожать лишить любимого десерта на неделю (что, как оказалось, вышло самым действенным аргументом), Феликс, с лица которого градом катился пот, наконец, сдался.              — Ладно… — голос дрожал, пока он пытался пойти на уступки с самим собой. — Только… Только пообещайте, что это будет быстро…                    Бан Чан, словно успокаивая маленького ребёнка, усадил Феликса к себе на колени. Феликс, не сопротивляясь, обхватил руками за шею, пальцами вцепился в ткань рубашки так крепко, что мужчина едва сдержал болезненный стон — воротник начал душить.              Это последняя линия обороны. Он нервно, судорожно сжимал и разжимал кулак, теперь от этих движений зависела его жизнь. Или, по крайней мере, достоинство. Его раскрошенные остатки.              Хёнджин, стараясь игнорировать странную и нелепую позу, в целом ни в какие рамки не идущее положение дел, поправил жгут на руке Феликса и снова начал прощупывать вену. Пальцы тёплые, умелые, даже ласковые, но Феликс всё равно вздрагивал, будто раскалённым железом касались.              — Только… Только, пожалуйста… — всхлипнул вновь. — Аккуратно… И не смотрите на меня, пожалуйста! Мне так легче…              Хёнджин помедлил, сдался и затем кивнул.              — Хорошо. Не буду смотреть.              Феликс вдруг дёрнулся, попытался было встать, но Бан Чан, укрепив хватку, не дал ему вырваться. Он одной рукой крепко держал Феликса за талию, а другой обхватил его руку за предплечье, сдавливая, не позволяя пойти на попятную.              — Делай, — хрипло скомандовал Бан Чан. — Просто коли и покончим с этим.              В глазах Феликса заплескался неподдельный ужас, но он уже не сопротивлялся. С чего-то замер, как кролик перед удавом. Хёнджин, потяжелее вздохнув, осознал, что это его звёздный час. Он поднёс шприц…              — Ну, Господь в помощь! — пробормотал себе под нос и нацелился на вену.              — Клянусь, так просто вы меня не возьмёте! — вновь взвопил Феликс, удерживаемый Бан Чаном.              Теперь он смотрел на Хёнджина с ненавистью, тот стал личным врагом, перестал быть самым обычным врачом, исполняющим свои обязанности.              — Возьмёте хоть каплю — в суд подам! — кричал, то и дело то раскатисто рыча, то срываясь на визг. — Да я Вас засужу! Иск вкатаю! И моральный ущерб затребую! Такой, что Вам до конца жизни расплачиваться придётся!              Бан Чан умер внутри и теперь уже вовсю разлагался, обхватывая вновь начавшего брыкаться мужчину за торс.              — Феликс, заткнись, — пробормотал, подумывая укусить. — А то придушу слегка.              — Вы уволитесь! — продолжал Феликс, пылая и обжигая всех праведным гневом. — Полетите с работы сразу же! И никуда больше не примут! Ни в одну больницу! Ни в одну поликлинику! За жестокое обращение с людьми, за издевательства! Это преступление против человечности. Человеческого. Гуманного? По лицу вижу, что поняли, о чём я!              Он вдруг переключился на патетику:              — Помогите! Спасите! Кто-нибудь! Он хочет пойти против гуманизма! Это незаконно! Я имею право на отказ! У меня есть права!              Угрозы Феликса звучали смешно и нелепо, вот точно ребёнок, угрожающий родителям лишить их родительских прав. Одной рукой помогая Бан Чану удерживать бунтующего пациента, а другой он действовал как мог быстро и аккуратно, воткнул иглу и потянул поршень.              Наполненный вакутейнер отправился в штатив; Феликс сник и замер.              Тело обмякло пугающе резко и полностью. Все силы, казалось, вмиг покинули. Он совершенно перестал дёргаться, кричать и как-либо сопротивляться. Кулак, который ещё секунду назад сжимался в отчаянной попытке спасти, теперь безвольно повис. Взгляд стал пустым и отрешённым, будто душа покинула тело и улетела в далёкие и прекрасные края, где нет безжалостных врачей и болезненных уколов.              Тишина.              Абсолютная тишина.              Бан Чан медленно отпустил Феликса, побаиваясь, что тот развалится на части. Хёнджин облегчённо вздохнул и отстранился, закончив перематывать руку пациента.              — Ну хорошо, — подытожил, улыбаясь. — Всё сделано, получается. Можно отдыхать.              Феликс сидел неподвижно, грудь едва вздымалась. Он совсем медленно поднял голову и посмотрел на Хёнджина.              — Это… всё? — прошептал, не веря.              — Всё, — кивнул Хёнджин.              Феликс моргнул. Потом ещё раз… Затем лицо вдруг осветилось — сначала недоверием, потом облегчением, а затем… широкой, счастливой улыбкой.              — Я жив?! — воскликнул, будто только что пережил клиническую смерть.              — Да, — усмехнулся Хёнджин. — Жив.              Но Бан Чан, намереваясь исправить это, грубо схватил за лицо, сжал щёки.       — Теперь можешь хвастаться этим до конца жизни, — процедил и, выдохнув, отпустил Феликса, скинул с себя, чтобы подняться. — Извинись, позорник, и жду на выходе, — он расправил одежду и зло направился к двери. — Закину домой, передашь своему хёну, что он мне должен.       Феликс обернулся к Хёнджину, дверь без хлопка закрылась. В глазах теперь не было ненависти, она сменилась благодарностью. Он стоял перед Хёнджином, сжимая перемотанную бинтом руку, а на лбу ещё блестели капельки пота — следы недавней битвы с собственными страхами. Он пережил нечто между пыткой и чудесным спасением, осталось пережить извинения и реакцию врача.              Хёнджин, однако, вопреки ожиданиям, излучал спокойствие. Он опирался бедром о край стола, руки сложил на груди, кивая, хотя Феликс молчал, давая понять, что привык иметь дело с истериками, фобиями и будто бы взрослыми мужчинами, которые ведут себя как напуганная малышня.              — Простите… — совсем неразборчиво пробормотал Феликс. — Я, наверное, Вам тут много хлопот доставил…              — Да бросьте, — Хёнджин пожал плечами, не собираясь отчитывать. За такое не платят. — Всякое бывает. Все мы иногда немного… э-э… — не говорить же прямо, что пиздец неадекватное, не по возрасту выступление было? — нервничаем, особенно когда дело касается острых предметов.             Он кивнул в сторону злосчастного шприца, лежащего в небольшом медицинском лотке.              Феликс слегка расслабился. Может, это не так ужасно? Может, Хёнджин не думает, что он полный идиот?              Но доктор внезапно оттолкнулся от стола и направился к полке, забитой плюшевыми игрушками. Феликс проводил его взглядом, не понимая, что теперь тот делает. Хёнджин задумчиво оглядел медвежье царство, пальцы пробежались по мягким макушкам, пока наконец не остановились на плюшевом мишке средней величины. Тот был с белоснежным бантиком и таким наивным выражением морды, что казалось, будто он вот-вот спросит: «Почему меня никто не обнимает?» Бирка с ценником всё ещё болталась на лапе, как невинное доказательство того, что впрямь новый.              Хёнджин повернулся к Феликсу и протянул ему медведя.              — Вы на них смотрели. Кажется, мишки нравятся Вам больше зайчиков.              Феликс опешил, переведя взгляд на улетевшего куда-то под стол всеми забытого зайца. Он моргал, не улавливая, шутит ли Хёнджин или это какой-то новый вид медицинской терапии.              — Зачем?              — Ну, он новый, — пояснил Хёнджин. — Ещё ни одна детская ручка не потискала. Можете забрать. Так сказать, за моральный ущерб.              Он подошёл ближе и уже всучил медведя. Тот принял пушистый подарок, не зная, что с ним делать. Это ему впору возмещать моральный ущерб, да и не только моральный.              — Держите, — повторил Хёнджин. — Не забывайте, что Вы сегодня совершили великое дело.       Феликс прижал медведя к груди. Его лицо исказилось. Нет, это была не радость. Это невыносимый, всепоглощающий стыд! Ведь как он, будучи взрослым, здравомыслящим мужчиной, мог так вести себя? Как он смел устроить подобный цирк перед таким великодушным человеком?              — Мне… мне так стыдно, — пролепетал, пока щёки предательски заливались краской. — За всё… За крики, за истерику, за… угрозы? Мне правда неудобно, иногда такое происходит. Я был неправ. Полностью.              Хёнджин приподнял бровь, глядя на него с невымученной полуулыбкой.              — То есть жаловаться не будете? — спросил с игривым вызовом. — А я уже приготовил речь в своё оправдание.       Феликс покраснел пуще прежнего.              — Нет, что Вы! Конечно, нет! Не беспокойтесь за своё рабочее место!              Хёнджин расхохотался, и этот звук показался Феликсу самым приятным, какой доводилось слышать.              — Да я и не беспокоюсь, — ответил Хёнджин, тихонько посмеиваясь. — Эта больничка — моя. Так что, если остались нарекания, — он развёл руками, — готов принимать.              Феликс покосился на дверь — не пора ли бежать? Перед каким серьёзным человеком он тут развёл сырость!              — О-о… — только и смог выдавить. — Простите… Я… я и не знал. Я думал… ну…              Хёнджин махнул рукой, отгоняя неловкость.              — Не стоит. Главное, всё хорошо закончилось.              Феликс всё ещё чувствовал себя неловко. Он должен сказать что-то или сделать, должен как-то загладить свою вину.              — Как… я могу это искупить? — робко спросил. — Может… чаевые оставить?              Хёнджин вздёрнул брови с искренним удивлением.              — Чаевые? — переспросил на всякий случай. — В больнице? Это что-то новенькое.              — Ну, за неудобства, — забормотал Феликс, чувствуя, как язык начинает с трудом двигаться и заплетаться. — Могу деньгами… или что-нибудь купить. Конфеты какие-нибудь… или… коньяк. Как тут принято?              Хёнджин на мгновение задумался, почёсывая подбородок.              — Знаешь… — и придумал. — Там, у больницы на повороте, есть кофейня. Видел?              Феликс кивнул.              — Там делают просто умопомрачительные круассаны, — продолжил Хёнджин, блестя от одного лишь воспоминания.              — О, конечно! Я куплю! — воскликнул Феликс, воодушевившись. — А… какие Вам? С миндалём? С шоколадом? С вишней?              В этот раз от широкой улыбки врача у Феликса сердце замерло.              — Я пока не решил, — получил в ответ. — Выберу после работы.              Наступила пауза. Хёнджин оттянул рукав, глянул на наручные часы и выглядел так, будто чего-то ждал. Феликс, не соображая, что именно должен сделать, сжимал плюшевого мишку.              — Ты свободен вечером? — спросил мужчина, но Феликс так и не понял.              — Да… да, вроде бы…              Потянувшись и хрустнув спиной, Хёнджин подался вперёд.              — Тогда, может, сходим куда-нибудь? — со сдержанной инициативой предложил, не поскупившись на игривые нотки. — Ну, в кофейню, например? Ту самую. Если ты, конечно, не против. Гляну твоё состояние, последим за самочувствием после сдачи…              — А если мне поплохеет до вечера? — невинно поинтересовался Феликс. — Обычно следят сразу после процедуры…       — Можешь оставить мне свой номер.       — Но там же от силы десять миллилитров.       — Я флиртую.       — А, — Феликс нахмурился, переваривая ситуацию. — А-а… И часто Вы так флиртуете с пациентами?       — Я детский врач, Феликс, — со смешком напомнил Хёнджин, и душа вновь направилась из тела Феликса, оставляя место стыду.       — Извините, не подумал, — буркнул сходу.       — Так что Вы — особый случай, — не сбавлял оборотов, обольщал Хёджин. — Исключение из правил, по дружбе, так сказать, принял.       Феликс нервно облизал губы, а после улыбнулся.       — Неформально было лучше, — отметил и прижал мишку к груди, будто тот мог спасти от подступившего смущения.       — Ты — особый случай. И если так… тогда до вечера? — уточнил Хёнджин, смотря, как Феликс медленно дезертирует к двери. — Понял. Я возьму твой номер у Бана, не против?       Феликс мотнул головой и спешно ретировался. Это одновременно худший и лучший день в его жизни.