Массовый вальс лебедей

— Этот Олег Давидович совсем по-ахуевшему себя ведет, он мог бы в лицо сказать мне, зачем сразу через начальника, я не понимаю… — Саня гремит цепочкой, вшитой в кромку джогеров, курит нервно электронку, попивая редкими глотками энергетик из разукрашенной банки. — Кто ты такой, чтобы он с тобой говорил! — Кто-то из толпы выплевывает и посмеивается, Разумовский клонит голову, молча соглашаясь. — Да я бы ему все высказал! — Саня не унимается. — А ты, Серег, что думаешь?.. — Я?.. — Ты-то в его обществе больше времени проводишь, чем мы. Ну да, куда уж больше. Сережа приглаживает растрепанные волосы, проводит раскрытой ладонью по белой рубашке, разглаживает складку, и будто смахивает с себя тяжеленный, прибивающий к полу ледяной свежестью, чужой парфюм, так намертво всегда въедающийся в ткань, что не перекроешь ничем другим, даже запахом столовской еды или Юлькиных сигарет. Усмехается легко, но самому не по себе, самому нервно и немного даже неприятно от себя самого. Если бы узнал, что катает кого-то Волков на своем большом черном Рэндже, а потом на своих крепких коленках, не прячась почти, у всех на виду настолько, что в это даже не верится, плевался бы прямо на пол от отвращения. — Я его почти не вижу, да и ко мне у него мало вопросов, так что… — Да гандон он и все тут… — Обижается Саня, бедный ребенок, слышал бы его Олег — посмеялся, а потом ударил по премии. «Еще какой» — подтверждает у себя в голове Разумовский, снова смахивая его запах с себя, его немного душит и корежит от его вкуса, но что поделать. Он с усмешкой надеется, что его древесная ниша тоже осела на идеальной черной рубашке, и Олег тоже смешно морщит нос, пока кивает, слушая отчет. И думает в это время только о нем, ведь он становится таким живым на вид, таким «человеком» когда о нем думает, или делает вид, что думает, потому что прекрасно понимает как себя вести, когда от тебя чего-то хотят. И это даже занятно. Даже интересно. Все то, что между ними происходит — нелепая, на первый взгляд, но важная партия игры в шахматы, только вот глаза завязаны и скованы руки. Как минимум у одного игрока, и у кого руки — ясно, а над глазами еще бы подумать. И Сережа думает об этом слишком и слишком много, расставляет пешки по доске, перебирает их между собой, лишнего не сказать, неуместного не думать, не принимать на свой счет и не мечтать. Мечтать о нем опасно даже минуту, дальше просто глубокая пропасть. А он будто этого и ждёт, сам толкнет в спину ради эксперимента. Принимать что позволено, дают — бери, как говорится, а бьют — беги, удар наверняка у Олега тяжелее, чем парфюм. Но откуда Сереже знать?.. Его только гладят эти крупные ладони, с нажимом, весьма приятным, для демонстрации силы или демонстрации того, как сильно и страшно ему этого хочется, трогают везде без стыда, разрешение условное, просто, чтобы не наглеть уж окончательно, присваивая себе чужое тело. Олег получает без всякой сложности все, чего он хочет, Сережа не исключение, потому что кто он такой, чтобы отказаться. Кто он такой, чтобы себе в этом отказать? *** — Ты меня провоцируешь? — Разумовский осоловело переводит плывущий от количества выпитого, взгляд, упирается в темное пятно на фоне идеально белой стены. Фокусируется и даже чуть морщится, все вокруг кружится калейдоскопом, все вокруг шумит и вертится вокруг него, ещё и этот… Вот где угодно мог встретить его, не здесь же? Возле уборной, где несколько минут назад пришлось склониться над белым другом, чуть-чуть пустить слезу от спазмов, приглушить и себя сделать тише, чтобы не слышали любопытные уши, чтобы не сказали потом, что он абсолютно не умеет пить. Никто не будет разбираться, что кроме вина и фруктов на столы ничего не поставили, а Разумовский не ел ничего со вчерашнего вечера, спал четыре часа, вместо восьми положенных, и просто смертельно устал, поэтому так накрыло и унесло, поэтому сейчас так сильно хочется домой и спать, а не отвечать на неприятные вопросы. Сережа все же видит его, скользит глазами по рубашке, по искрящемуся трезвому, или не особо, не разберешь, взгляду и легкой снисходительной, даже располагающей, улыбке. Он надеется, что мужчина ничего не слышал и краснеет, ощущая, как горит лицо. Злится тут же, надоел уже со своими каверзными фразами и переглядками. — Я тебя не провоцирую. — Выплевывает быстро, понимая на второй секунде, что субординация утонула в бокале сухого красного, и если это сейчас неуместно, ему ничего хорошего не светит. Но говорить о таком на «вы» ещё более неловко. Если он хочет честности — он может получить, имеет право хотя бы на иллюзию, будто Сережа понимает, о чем речь, и давно понимает, это от части и правда, только совсем дурачка играть не нужно. Это никому не поможет, только усугубит. Сережа не глуп, и Олегу это прекрасно известно. В голове все взрывается и гудит, тело бросает в пот. От этого его взгляда на его лице, прищуренного и спокойного, на первое впечатление, спокойствие этого человека ничего не значит. Хочется уйти отсюда, от него куда-нибудь, очень желательно, подальше. — Хочешь сказать, мне показалось? Следующая его реплика должна быть: «что показалось?», но алкоголь делает его смелее. — Принимаете желаемое за действительное. — Да?.. — Переспрашивает с усмешкой, ему это все доставляет удовольствие. Разумовский ничего не отвечает. Его снова начинает мутить. И от ситуации и от выпитого, будь оно неладно. В таком дерьме он себя ещё не представлял никогда. Ещё как на зло коридоры абсолютно пустые, если сейчас Волков захочет, он без труда схватит его за руку и утянет к себе в кабинет, там уж и разберется, у кого желаемое, а у кого действительное. Но он же так не поступит? — У нас с тобой может что-то быть? — Волков спрашивает в лоб, тем самым незримо вбивает Разумовского в стену спиной и давит. «Скажи, скажи ему «нет», ну же, дурачина, ты не понимаешь, на что идешь, это же просто пиздец, Серый, ну, не молчи, всего три буквы, это не сложно, открой рот и откажи ему, что с тобой будет, он же…» — Все возможно… — Отвечает Сережа и мысленно дает себе по лицу. Он не может отказаться. Это ведь такое увлекательное приключение, что дух захватывает, хоть и трясет почти от нервозности и напряжения. И из-за этого ощущения все «возможно», чтоб началась эта игра, чтобы мысли кругом и тело в ахуе. — Не хочешь зайти и обсудить это со мной? — Звучит абсолютно предсказуемо. «Как же… Обсудить… Чтобы ты меня трахнул прямо в стол грудью воткнув? Такого пьяного? Неужели реально настолько гандон?» — Не хочу. — Если передумаешь, знаешь ведь, куда идти? Сережа понимает, что Олег Давидович прекрасно видит, в каком он состоянии, и позже даже поаплодирует ему за задумку, ведь скажи он ему о подобном по-трезвому, сил на «нет» бы точно хватило. Точно. А тут продумал, какой молодец, нашел лазейку. Он уходит, не оборачиваясь. В кабинете просит сделать ему сладкий чай, и руки ходуном, когда берет в них горячую чашку. И мысли действительно ворохом, кружат голову, ощущение собственной значимости, будто по выбору Олега можно о нем теперь судить с другой стороны. Бред такой. Сережа понимает, что о таком думают только сильно неуверенные в себе люди, и о том, что то, что Олег ему предлагает так открыто, никогда не сделает его каким-то значимым, но кажется, будто для себя он уже все решил. Поэтому отмахивается от морали, от совести, пьет чай, бросается на качели, и снова то хочется уволиться, то попробовать как это, быть с Олегом Давидовичем, с Олегом, его же можно будет звать просто Олег?.. Сережа пишет Пчелкиной с ошибками, с опечатками из-за немощных подрагивающих пальцев, говорит, что ещё немного, и он очень плохо закончит, и если она не придет, быть огромной беде. Юлька ужасается его бледности, когда входит в кабинет, оглядывает полу-пьяных коллег, морщится, забирает его домой. В машине Сережа выпаливает часть произошедшего, потому что невмоготу, потому что одному ему сложно и почти невозможно это перемолоть. Игорь, парень Юли, сжимает руль и фыркает, он ненавидит подобное, а от упоминания измен и людей, которые этим промышляют, его тошнит. Ну, его дело. Сережа думает, что если что вдруг, отвел от себя подозрение в желании этого, что поставил себя на место жертвы, Волков-то изъебнется и выкрутится, а ему… Утром Разумовский хочет выйти в окно. Не нужно было ничего рассказывать никому, ничего делать было не нужно, и флиртовать с ним в пустом коридоре тоже, и вообще говорить, перевел бы в шутку все, просто в нелепую пьяную шутку, посмеялся бы сейчас, а не дрожал, паникуя, гадая что теперь с ним будет. По сути, его либо выебут, либо уволят. И никто не предложит выбрать. Хорошо, что несколько выходных, можно привести мысли в порядок, но они упрямо разбегаются и не хотят собираться. С одной стороны, об этом и мечтать не приходилось, Волков настолько недосягаем, что больше фантастический персонаж, чем человек, и быть у них ничего не могло априори. Но хочется же? Интересно же?.. Сережа замирает со стаканом морса у руке, думает, все вертится вокруг Волкова, все вокруг этой возможности. С другой стороны, этот «союз» может дать ему привилегии типа премии, повышения, да и вообще расположения, ведь своих любовников в обиду обычно не дают, а сейчас у Сережи много недоброжелателей. Изначально пришел секретарем, но не учел, что за эти годы стал и за начальника небольшого бабского отдела, в котором сотрудницы вообще не понять кому раньше подчинялись, напрямую Волкову, но он забивал и пускал все на самотек, а Сережа видел в этом только пустую трату ресурса. Теперь отдел работал, Олег был доволен, а Сереже за это не доплачивали. Иногда приходилось быть и IT-менеджером, и специалистом по рекламационной работе, и сраным главным энергетиком, так себе работка у секретаря. Кофе он не носил, документы на подпись часто подписывал за него сам, и был теперь уже больше заместителем, чем изначально предполагал, что быть на роли телки в короткой юбке ему будет пиздец как скучно. Олега не было чаще, чем он был на месте, и вопросы, которые требовалось решить быстро копились и копились неустанно. Разумовский просто не терпел кучи задач, но и отдыхать не умел от слова совсем. Теперь на работе его приходится избегать. Уходить в другие отделы, решать самому вопросы, чтобы просто его не видеть, не чувствовать на плечах его тяжести, хотя от понимания, что разговор неизбежен, ему ещё сложнее. Так он и ходит вокруг. Мается. Прячется. Протекает в никуда пара недель, когда Сереже в месенжер приходит от него сообщение в ответ на пдфный файл отчета трехдневной давности. «Что там по нашему вопросу?» Он нервно посмеивается. Обдает неприятной паникой вперемешку с искрами интереса, такими яркими, что снова сковывает руки и захватывает дух. Останавливается весь мир и заново загорается, вокруг туда-сюда снуют машины, водитель такси тихо переговаривается по телефону, под ладонью греется папка с документами. Он не знает, что ответить. ? «Блять. Блять. Блять. Что я несу, ну и идиот, поздно косить, поз-дно. Всему уже пиздец, Серый, тебе пиздец…» — Разумовский зло и обреченно выдыхает. «Я сегодня подъеду в офис» — Сережа наивно надеется на рабочие дела, хотя ощутимо понимает — это по его душу, но не совсем, по его тело уж наверняка. Зачем ему его душа, у него душ этих… «Всех не перетрахаешь» — смеется уже в голос и обхватывает голову руками. Водитель недобро косится, но молчит. За своим столом Сережа долго смотрит в таблицу, сложив подбородок на подставленные руки. Хмурится и молчит, Юлька толкает в бок и он поднимает на нее глаза, натыкается на стоящего поодаль Волкова. Встречается с ним взглядом, и будто все взрывается опять вокруг, будто звуки исчезают и бросает в яму паники. — Ты тут до ночи сидеть будешь? Домой собираешься? — Она насмешливо касается его волос, но Сережа нервно дергает головой. — Работы много. — Ты если устал, то ничего не выйдет все равно. Отдохни, завтра сделаешь в два раза больше. — Не хочу завтра, хочу закончить и вечером пива выпить. — Там дождь собирается, штормовое предупреждение, пока до магазина пойдешь — весь вымокнешь. — Я заранее купил. — Какие мы запасливые… — Юля смеется, а потом вздыхает. — Ты так быстро выгоришь, Сереж. — Надеюсь, что нет. Он остается. Лениво тыкает пальцами по клавишам, напрягая мозг настолько, что шумит в ушах. В работе забывает об Олеге, забывает обо всем и не глядит на время слишком уж долго. Когда часы оповещают о том, что он давно не двигался, обнаруживает, что уже около одиннадцати. Берет в руку ещё теплый от недавней печати договор и вдыхает воздуха — свет в кабинете Волкова лениво струится, выглядывая из-за полосок жалюзи. «Просто подписать документ, Серег, ну ты делал это тысячу раз, просто выпрями спину, дыши и доделай, и поедем домой уже…» — уговаривает он себя. Накатывает облегчение, когда в кабинете Волков не один, закрытое совещание, люди, с уставшими серьезными лицами, но его дело тоже не терпит отлагательств. Поэтому он нагло шествует к столу Олега Давидовича, протягивает папку, и будь что будет. Мужчина ведет себя так, будто так и нужно, открывает, скользит глазами, достает из кармана ручку, чиркает длинную витиеватую подпись и отдает обратно, даже не переставая говорить с директорами. По выходу, Сережа понимает, что вся его рубашка на спине мокрая от пота. Он прикрывает глаза, трет переносицу, качает головой, напридумывал хуйни, ну, в этом мастер, конечно. Расслабляет плечи и идет к шкафу за курткой, за окном действительно накрапывает, и накатывает сразу озноб и легкая тоска, мешается в бокале с усталостью и желанием сменить работу. — Так что? Ты подумал? — Олег возникает из ниоткуда, совсем рядом, настолько, что Разумовский озирается нервно на выходящих по одному из его кабинета директоров. — Ну… Подумал… — Собственный голос звучит жалко и задушено. Бросает в такой жар, что накатывает липкий стыд — Волков наверняка видит его заалевшее лицо. Он прямо напротив, его невозможные глаза почти черные. Звериные. Хочется забиться в угол между шкафом и стеной. — Хорошо. Давай, я довезу тебя до дома и мы поговорим, до дома, это ведь ничего такого, правда? Разговор, понимаю, не для этого места. — Я на окраине живу. — Я знаю, где ты живешь. — Он чуть улыбается, потом меняется в лице. — Ты не подумай, я не слежу, видел в таблице адрес. Разумовский понимает — это не вопрос, это «я тебя довезу, хочешь ты этого, или нет», поэтому коротко кивает, опускает глаза, чувствуя, как не хватает воздуха, как дыхание стало тяжелым и он делает только хуже, успокаивая его. Он же просто сейчас упадет в обморок, и тогда все обязательно всё про него поймут… — Там просто ливень такой, да и мне в ту же сторону, считай, повезло. Ты такси сейчас из-за погоды часа два ждать будешь, да и стоит оно ого-го… Одни плюсы? — Да. Хорошо. Я только… Я сейчас… — Жду тебя внизу у входа. Сережа спешит по коридору до уборной, там, закрывшись трясущимися пальцами, несколько раз тянет в себя сладкий дым, выдыхает спешно, усаживается задом на крышку унитаза и трет пальцами неимоверно горячее лицо. «Да все, блять, нормально, ты что как мальчик?..» — спрашивает себя, ощущая, насколько ему неловко от этого всего, насколько… Мерзко? Нереально? Страшно?.. Волнительно и стыдно? Он вообще не может никак понять свои чувства, усердно долго моет руки под струей воды, приглаживает волосы. В зеркале напуганный неуверенный мальчик. В зеркале тот, кого он так яро от всех прячет здесь, примеряя лица, убеждая всех в том, что он сможет. Волков будто за один раз вытянул его настоящего за шкирку. Волкова будто это все прикалывает и веселит. Скорее всего, так и есть. Когда Разумовский тянет на себя ручку большого черного и мокрого от ливня Рэнджа, Олег помогает открыть ему дверь, нелепо перекинувшись в сторону со своего водительского. В лицо ударяет теплом салона, нежным запахом ароматизатора, фруктового, то ли дыня, то ли груша, сложно разобрать. Сереже неловко садиться в такую машину, не испачкать бы ничего, под дождь он все-таки угодил и даже намочил часть волос, но Волкова это, будто не волнует. Он мягко разглядывает его, более спокойно, чем в офисе, не так жадно, играючи, как большой пушистый кот, поймавший мышь, лениво подкидывает лапой, лежа на спине, ловит снова, тянет к себе, выпуская когти. Сравнение неуместное и нелепое, но прямо сейчас Сережа ощущает себя той самой мышью, и острота чужих когтей вот-вот войдет ему под кожу. И будет очень очень больно. Воздух выбивает, когда крепкая ладонь Волкова сжимает его бедро, сильно, ощутимо, пока вторая рука уверено выкручивает руль в другую сторону для разворота автомобиля. Он смотрит на дорогу, Сережа на него, опасливо и нервно. Руки у него неловко подняты на уровень пояса и будто замерли. Сейчас бы попросить остановить машину, выйти под ливень, охладиться, а потом сказать что ничего хорошего из этого не выйдет, но Разумовский начинает дышать, когда рука исчезает, кочует на руль ко второй, и Олег поворачивается к нему. — У тебя уже было подобное или это впервые? — А у… тебя? — Не вежливо отвечать вопросом на вопрос, но сейчас слишком опасно разбрасываться секретами. — Постоянно. Мне всегда это нужно, сколько себя помню. Я каждый раз говорю себе, что такого больше не повторится, а через время мне снова надо. Я ненормальный? — Да почему сразу… — Взгляд невольно падает на его обручальное кольцо на безымянном. Конечно, он женат, это все знают. Разумовский ненавидит такие ситуации, пересекаться с половинкой своего любовника — несравнимое ни с чем «удовольствие». Однажды он уже был в такой ситуации. Смотреть человеку в глаза и врать — мерзко до тошноты, улыбаться ещё более мерзко, но если уж вошел в подобную игру, выход из нее потянет за собой всех участвующих. Поэтому, и врать будешь, и делать вид, что все нормально, обязательно, и ненавидеть себя после этого — никто не отменял. Один вопрос: «зачем тогда?» Потому что надо. Потому что все нутро этого требует. Олег это по-видимому знает не с разговоров, на себе прочувствовал, и эта легкая откровенность подкупает. — Ты же понимаешь, да, что я от тебя хочу? — Понимаю. — Сережа едва заметно вздыхает, отворачиваясь к окну. — Я ни в коем случае тебя не заставляю, это все сугубо по желанию, Сереж. «Конечно, по желанию, просто все так. Еще бы знать, чего хочешь…» Он ничего не отвечает, скользит глазами по огням Невского, по мокрому асфальту, редким размазанным разноцветным кляксам людей. Пытается найти утешение в отсутствии приевшихся муторных пробок, в приятном запахе, сквозь который так и норовит пробиться чужой, незнакомый, гурманский аромат специй и моря, соленющего и неспокойного, запах шторма, песка в глаза, запах невозможности уйти от бури. Желания в нее попасть, отдаться ее воле и погибнуть. Сережа сжимает руки в кулаки на своих коленях, когда они сворачивают на трассу, и автомобиль набирает большую скорость. — Здесь камеры. — Вырывается задушено. — Не похуй ли? — Волков улыбается, поворачивая лицо. Слышать от него нецензурную речь слишком странно, слишком честно, что ли, неужели именно так он хочет заполучить его расположение? Притворившись живым человеком? Разумовский себя глупо отдергивает, ну, конечно, он живой, просто не для него, просто для родных, наверное, для близких друзей, вероятно, и пиво тоже пьет, и голова у него болит, однажды он видел его простуженного, видел до дрожи уставшего, видел обиженного и злого до черта. Видел ещё, как он принимает у сотрудников ежегодную квалификацию, как в его голове умещаются терабайты информации, как он постоянно читает стандарты, как говорит с учредителями, спокойно и жестко, как решает проблемы. Если чему-то в корпорации пиздец — решить может только Волков. Человек, который не чувствует страха, не боится совершить ошибку и не совершает их, не тащит все на себе, а ведет вперед. Его уважают наравне с тем, как и опасаются. Его боятся и ненавидят, понимая, что другой уже давно бы сломался. От него отводят взгляд и прячут смартфоны, к нему бегут с вопросами, когда уже поздно. Сережа понимает, что воспринимает Волкова как свой личный «трофей», и все становится на места, тело как-то расслабляется, все было так просто. Тогда… он-то ему зачем? — Почему я? — Спрашивает Сережа, встречаясь с ним глазами. — Что «почему ты»? — Зачем тебе я? У нас много красивых девушек, Лора тоже белые строгие рубашки носит, Вера тоже рыжая… — Да не в рубашках же дело, — он улыбается, обнажая белые зубы, — я когда тебя вижу, будто дурею. Мне крышу сносит, понимаешь? Я себя в руках удержать не могу. Видел тебя как-то в серверной, думал мы там разрушим все с тобой. Раздеремся в пух и прах… — Почему раздеремся? — Сережу веселит это слово, он тоже неловко улыбается в ответ. — Ну… Либо ты будешь против, в морду мне дашь, начнешь сопротивляться, и мне придется принять меры, или… Все пойдет по другому пути, и тогда спиной мы снесем парочку серваков, за что получим по шапке. Но любой исход бы я принял, повезло, что там еще кроме нас были люди. Сережа слишком ярко это представляет, как Волков подходит сзади, как жмет его к себе, перехватывает поперек груди, обводит жаркой ладонью. Как он дернулся бы в его руках, как перепугался бы, и как завелся, когда узнал бы, что это именно он. Наверное, это не Волков ненормальный, точно не он один здесь. Представлять это волнительно, но если наложить на реальность, то звучит жутко и абсолютно жестко. То-есть, ему вообще плевать, он все равно сделает то, что хочет? Или это просто фантазия? — Жесть… — Говорит он вслух, переваривая. — А я о чем… — Волков кивает, не отрывая глаз от дороги. — Все вот настолько плохо, понимаешь? Я буквально сошел по тебе с ума. Мне даже страшно уже становится от себя и своих мыслей. Для меня неприемлемо представлять это, но я не могу перестать о тебе думать. — Я… Я не знаю что сказать, честно… — Волнуешься? — Да, страшно волнуюсь… — Сережа позволяет себе смешок, Олег отзеркаливает, и становится как-то спокойнее. — Я тоже волнуюсь, у меня руки трясутся. Я не то, чтобы тебя боюсь, — кончик его языка скользит по губам, и Сережа на этом липнет, — просто чувство такое… Странное, да? — Да. Точно странное. Разумовский видит, что сворачивают они не туда, куда надо. Панику смахивает, говорит себе, что возможно они просто срезают путь, но когда они сворачивают снова, в парковую зону, где тьма и стволы деревьев переплетаются в причудливый танец, приправленные дождем, да его же, блять, тут никто не найдет никогда, если… «Если? Да какое «если», Разумовский, тебя в лес привезли, он сейчас здесь тебя выебет и закопает, у него глаза бешеные…» Сережа сжимает руки в кулаки снова, лихорадочно соображая, что ему делать. Ключи в рюкзаке, рюкзак «заботливо» выброшен на заднее, даже Юльке не сказал, куда поехал, поберег чужую жопу, а свою участливо подарил. — Мы, кажется, не туда… — Просто поговорим здесь без чужих ушей, хорошо? «Да, блять! Конечно, хорошо, без чужих ушей, там же ночью в городе уши на каждом шагу чужие, лучше в лесу, нахуй, в дождь говорить, точно никто Ни-че-го не услышит» — Сереже хочется по-детски закрыть ладонями лицо. Олег останавливается, смотрит на него несколько долгих секунд, снова скользит языком по губам и вдруг распахивает свою дверь. В салон бьет запах дождя, озона и свежести, чуть отрезвляет. — Давай переберемся назад, — Волков открывает ему дверь и ждёт, капли дождя бьют по его макушке, — там будет удобнее. — Он видит его глаза, и как-то меняется, может, оценивает свои действия. Добавляет, — просто поговорим, правда, — тихим низким голосом. И Разумовскому сейчас бы толкнуть его и убежать, куда глаза глядят, но он ведется, как девочка, вкладывает свою ладонь в протянутую к нему горяченную руку и послушно позволяет усадить себя на светло-бежевую кожу заднего. Тянет на колени свой рюкзак, поворачивается на звук хлопка двери, и не успевает отреагировать, вскрикивает высоко и задушено, замирает зверьком, когда Волков плавно подгребает его под себя, упирает затылком в противоположную дверь, и больно почти сжимает его бедра. — Чш-чш, тише… Прости… Сережа не может ничего сказать, язык немеет от страха, отказывается двигаться. Ладони ползут по брюкам, гладят с нажимом, перемещаются на талию под расстегнутую куртку и чуть успокаиваются, там и остаются, немного холодные от уличной зяби. Олег утыкает лицо в его грудь и жарко шумно выдыхает. У него закрыты глаза, и руки, в правду, дрожат. — Прости… Ещё немного… Он возвращает ладонь на его ягодицу и вжимает в себя, следом утробно рычит, как зверь, и Разумовского пробивает таким неуместным в данной ситуации, острым, сладким возбуждением. Внизу теплеет и скручивает, с губ срывается стыдный стон, и Олег будто приходит в себя. Поднимает на него мутные глаза, черные, и действительно, абсолютно безумные. — Пугаю? Ты дрожишь весь… Я не буду, я аккуратнее… — Олег… — Зовёт Сережа, когда он одним движением укладывает его удобнее, так легко, будто он для него ничего не весит. И давится следующей за его именем репликой, задерживает дыхание, когда Волков спускает руку с его талии и гладит осторожно между ног поверх брюк, ведет легче, ведет аккуратнее, когда понимает, что под рукой гладко. — Мальчик мой… — Тянет шепотом. — Ты совершенен… Ты такой, как я и представлял, как я и хотел… Мое божество… Я не делаю тебе больно? — Нет, но… Можно и полегче. — Прости… Я же говорю, что с ума сошел. Накинулся. — Олег вдруг прижимается к нему своим взмокшим лбом и открывает глаза. Улыбается широко, тянется к губам. Видеть его таким ошалелым странно. Волнительно. И чувствовать, как он расслабляется, как обмякают ставшие железными, мышцы, тоже приятно. Он прихватывает его губы своими и пробует языком, тут же жарко выдыхает в поцелуй и тихо стонет, поглаживая рукой. Губы у него мягкие и горячие на контрасте с ладонями, и жадные до одурения. Сережа не понимает, чего он сейчас хочет больше — толкнуть его и выйти из машины, или чтобы Олег снял с него брюки и погладил этими самыми пальцами уже как хочется. Что-то внутри подсказывает — будет жутко и до онемения хорошо, он весь такой резкий, но со знанием дела, умелый, недаром старше, по-любому может сделать нечто такое, от чего посыплются искры из глаз. — Стесняешься? Мне перестать? — Шепчет Волков куда-то в шею, следом скользит губами, несильно прикусывает, пробует языком. Разумовский не знает, на какой вопрос ответить. — Стесняюсь… Немного. — Почему? У тебя не тело, а произведение искусства, весь инстаграмм твой перелопатил, на деле ещё более красиво все и аккуратно. — Нас с такой… Особенностью не так много. — Этого стесняешься? Глупости, Сереж. Мне, честно, все равно, что у тебя между ног, мне ты сам страшно интересен. А и с тем, и с тем, я могу управиться, знаю, как сделать тебе хорошо… Если позволишь. Если хочешь, конечно… — Да у меня как бы… Кажется, выбора нет. — Сережа смеется, когда Олег щекотно ведет носом по изгибу шеи. — Всегда он есть, выбор, и ты свой сделал ещё когда провоцировать меня начал. — Я не… — Да-да, я помню, «я тебя не провоцирую». Это и было щелчком. Я тебя ждал. А ты испугался. — Ты весьма целеустремленный. И я не испугался. — Испугался… Побоялся меня, не пришел. Меня не надо бояться, я хоть и резковат, но с тобой ласковым буду. Теперь-то не уведут, теперь уж не позволю, после того, что ты мне показал и доверил… — Да кому я нужен… — Сережа улыбается, смотря на удивление на лице Волкова. — Ты очень и очень заблуждаешься. — Олег нехотя задирает рукав и смотрит на часы. — Ладно. На сегодня для тебя травм достаточно. Поехали домой. Главные вопросы обговорили, остальное потом обсудим. И так до чертиков тебя напугал, теперь спать не смогу… — С чего ты… — Я же чувствую… — Олег перебивает красиво, хриплым шепотом, целует так же мягко, ведет по губам и легко сжимает руками. — Нежный какой… — Продолжает тоже тихо, прямо в губы между поцелуями, и домой Сереже уже не хочется. — Боже мой, я тебя не заслужил… Когда едут по неровной дороге, сворачивая с парка, его рука на бедре уже не кажется чем-то чужеродным. Олег забавно растрепанный и немного грустный, прощаясь, чуть кусает его губы, сжимает до хруста ребер, и так сладко тянет от этих крепких объятий, что теперь страшно от себя Сереже. Он впервые сталкивается с таким отношением, и, кажется, это ему подходит. У себя в съемной Разумовский долго буровит взглядом бутылку пива, хмуро скидывает с нее крышку открывашкой, та звенит где-то на полу, бьется о что-то, пока золотистая жидкость наполняет бокал. Он подтягивает сползшую с плеча большую белую футболку, пробует пиво, лижет губы, собирая с них горечь. В голове куча. В голове ОлегОлегОлег мать его, Волков Перед глазами собственные бедра в отражении зеркала, усыпанные следами от пальцев Волкова, все хочется прикоснуться к ним ладонью, но Сереже будто неловко это делать, будто это что-то странное и неправильное. И то, что ему это нравится, что это его на максимум выкрутило, прогнало по телу электрический ток, до сих пор по шее мурашки. Так не должно быть, но кто вообще знает, как должно? Внутренний диалог настолько громкий, что не слышно звона стекла о столешницу, и Разумовский поздно обнаруживает, что вот так он стоит уже некоторое время, изучает взглядом контурную подсветку под шкафчиком и вероятно хмурится и выглядит довольно глупо, хорошо что никто не видит. Что никто не знает о том, что ему это все понравилось. И что хочется ещё. Как Олег вообще это смог предугадать? Как понял, как с ним нужно? Может, он просто настолько предсказуем, или все его любовники, предыдущие, это дело вкуса, и всем такое по душе, хотя, даже если и нет, то, вероятнее всего, Волков это исправляет. Или исправлял. Ему хочется так много узнать, но копия Олега в его голове не может ответить ничего внятного. Только смотрит. И от этого взгляда по бедрам снова ползут мурашки, на ухо снова хриплый успокаивающий шепот, и сильные властные ладони, обманчиво нежные, но не объятия это, а наручники. «Интересно, он бы смог надеть на меня наручники и…» «Так! Все, нахуй!» — говорит себе Сережа вслух. Льет остатки пива в раковину, пока льет развивает тему с наручниками в своей голове, и так мало, видимо, кошмара и адреналина, насыпьте ещё, пожалуйста, а потом снова, чтоб вообще бесповоротно и окончательно уехать кукухой. Хотя, кажется, уже. «Ты давно свой депрессивный плейлист забросил? Может, еще хочется?» — звучит в голове с укором. Да, может и хочется, потому что не мы выбираем, депрессия выбирает нас, с качелек спрыгнуть не так-то просто. Невольно вспоминается Вадим и то, почему он вообще ушел из холдинга, все потому же. Потому что внутренняя натура требует и требует свежей крови, требует адреналина, да побольше, похуже, вляпаться в хуйню, а потом прекрасно больно страдать, влюбиться. И падать падать падать Волков влюбляться ему не предлагал, только трахаться, но ему ведь никто не запрещает? «Не» — Сережа мотает головой и морщится, вспоминая, как приходил домой, кидал рюкзак в стену, садился у входной двери, опираясь на нее спиной, давал волю раздирающей скорби и боли вырываться наружу. Это были самые бесцельно проебанные пол-года его жизни, сладко-больные, перерождающие. Теперь он стал чем-то вроде своей лучшей версии, ведь только страдания ведут нас к самопознанию. Он пообещал себе ни в ком не тонуть, но прошло время, многое стерлось из памяти, и он, кажется, готов упасть с обрыва снова. Самое забавное — похуй, кто это будет. «Вообще не забавно» — перебивает себя Сережа, нервно скидывая футболку на пол. «Ты хоть понимаешь, что несешь сейчас хуйню?» Конечно, он понимает. Тут же фыркает и смеется. Кажется, пора наведаться к психотерапевту, это вообще нормально? Он только что поругался с самим собой из-за Волкова. Он падает на свои темно-серые простыни абсолютно неудовлетворенный. Эта дискуссия может длиться до утра, а вставать снова безбожно рано, на Рэндж он так и не накопил, придется переться на метро, возможно, хоть дождя не будет, но судя по звукам шипящего масла из-за окна, ливень вовсю гуляет по сонному Питеру. Разумовский прикрывает глаза, гадая, куда полетят эти черные на полотне ночи облака, может, в Прагу, а может и в Анапу, он бы хотел и туда и туда, хоть куда-нибудь бы, но не здесь лежать бесцельно и беспробудно обдумывая все то, что не имеет никакой практической важности. Он уговаривает себя помолчать хоть немного, пока действует алкоголь, попытаться уснуть, отодвинув на второй план тревогу, бьющуюся под кожей, приятную, волнами накатывающую. Говорят, что «бабочки в животе» вовсе не бабочки… Утром знобит и закладывает нос. Все-таки продрог на этом промозглом ливне, черт бы побрал Волкова, корпорацию и весь этот блядский город, который вот-вот, не поморщившись, свернет ему шею. В метро он дремлет под «Бредишь», живот урчит, напоминая, что очень опрометчиво отказываться от завтрака, даже если и кусок в горло не лезет, даже если и пробрало тревогой спустя пять секунд после пробуждения, даже если кофе закончился и пришлось заварить себе чай. В рюкзаке болтается помятый сникерс, вот он его и съест с кофе, сворованным у айтишников, а в серверной спрячется за стеллаж, поставит будильник на часах и, свернувшись в калачик, на узком диванчике доспит положенные свои пару часов, которые ночью потратил на дурные подростковые влюбленности в человека, который этого не стоит. До офиса идет пешком, сквозь облака проглядывает недружелюбное тусклое Питерское солнце, такое же хмурое, как Сережино лицо. Под аккомпанемент «а ты ищи меня в петле», здоровается с охранником, пищит пропуском, не поворачиваясь, чтобы с ним не разговаривали, потому что слов он пока из себя выдавить отнюдь не может. Ругает себя за то, что прилип намертво глазами к черному джипу на парковке, не хватает надписи «здесь был я», если вдруг кто не понял, стреляет мысль, что когда Волков привез в машине девчонок из отдела, тогда собирались на турбазе для сплочения коллектива, то уколола неуместная ревность в самую кость ребра. «Какого хуя, Волков?» — тогда подумал и нахмурился, и задался сразу вопросом, как можно ревновать человека, который даже не знает твоего полного имени. Вспоминает свои действия поэтапно — ну, может совсем немного провоцировал. Совсем каплю. Ради интереса, ради эксперимента, от тусклости и скуки, просто глянуть одним глазком на реакцию. Под настроение. Не думал же, что обернется вот так, хотя и неплохо обернулось. Пока что. Дальше или лучше, или хуже, в противном случае, самом противном, придется сменить работу, а исходя из опыта — вакансии надо смотреть уже сейчас и редактировать резюме. «Нихуя страшного, найдешь там себе другого «Волкова» и все начнется по-но-вой» «Как хорошо ты меня знаешь» — шипит себе под нос Сережа, снимая куртку. Дождь за окном безбожно расходится, стучит пальцами по стеклу, течет каплями, в один миг все вокруг превращается в мешающий друг другу белый шум. Хорошо, что успел дойти. — Сереж, привет, кофе? — Юля подходит со спины, выглядит намного бодрее, чем он, или так кажется. — Вы, что, сговорились все сегодня? С пивом вчера перебрал? — Слишком много вопросов не по окладу с утра, Юль… — Сережа вздыхает, думать ему ещё тяжело. — Волков ещё мрачнее тучи. — Девушка наклоняется ниже и шепчет. — Лицо такое, будто говна въебал. — Сережа прыскает со смеху, переводит на нее взгляд, становится не так плохо, чуть теплее. Что бы он здесь без нее делал? Она продолжает, — я, конечно, все понимаю, но можно и попроще ебало сделать. — Может себе позволить. — Разумовский вздыхает — «И ещё много чего…» — Скучный ты, Разумовский. — Я не выспался. — Признается и даже трет пальцами глаз. — Уснуть вчера долго не мог. — Тебе надо мелатонин попить, заказать? — Ну, закажи, если надо. — Люблю, когда ты со мной соглашаешься. — И я тебя. — Пчёлкина в ответ улыбается и машет головой в сторону комнаты отдыха. Сережа шарит рукой в рюкзаке в поисках сникерса, натыкается на расческу и достает ее тоже, ветром размотало волосы, выглядит он скорее всего не очень. «Ну да, вдруг Олег увидит» — думает он с сарказмом, и чуть приходит в себя. Утреннее раздражение и тоска отступает, уступая место нервозной веселости в предвкушении какого-нибудь каждодневного пиздеца ака рабочих моментов. Когда проходит мимо кабинета Олега, сдерживает себя очень сильно, чтобы не повернуть головы, чтобы не посмотреть, даже руки в кулаки сжимаются сами по себе и учащается дыхание. Грёбанные бабочки вот-вот разрежут острыми крыльями ему живот. Возле комнаты отдыха понимает, что Волкова все равно там не было, его слышно сквозь пару толстенных стен в группе обеспечения, точнее не его, а его голос. И очень не повезло тому человеку, на которого он сейчас так орет. Сереже не часто приходится видеть такое, но иногда бывает. — Что там?.. — Он спрашивает сразу, как берет в руки кружку с котами и бездумно дует на горячий кофе в ней. — Саня старые ГОСТы в закупки указал, теперь Москва почти все зарубила. — На следующий год перенесли? — На этот уже не успеют запланировать. — Юля жмет плечами. — Мы ему говорили, он забил хуй, сам виноват, считай. Никто за ним строчки перепроверять не будет, здесь не детский сад. Минус премия и минус ебало, если позиций больше половины. — Да уж… — Разумовскому почти все равно, но человеческая жалость просыпается тогда, когда ее совсем не ждешь. После кофе жить намного проще. Он пол-дня занимается новым договором, лениво и нехотя, вздрагивает на каждый шорох, не смотрит по сторонам. Ему кажется, что его уже кто-то видел, кто-то знает, поэтому Волков такой злой с утра, вдруг они где-то проебались. Телефонную трубку берет по инерции, и когда слышит там голос Олега, в помещении становится нестерпимо душно. Пчёлкина косится хмуро, на ее лице застывает ничем не прикрытое искреннее беспокойство. — Привет, — звучит тягуче и бархатно, — как дела? Все нормально? — Да. — Получается сдавленно. — Там рядом есть кто-то? — Есть. — Понял. Зайди тогда? — Хорошо. Сережа бездумно берет в руки уже подписанный Олегом договор и встает из-за стола. Юля подрывается вслед за ним. — Серег, что ему надо? Ошибку нашел, что-ли? Ты уже запустил? — Не, не запускал еще. Не знаю, что надо. Пойду спрошу. — Ладно, я тогда свой отчет ещё раз гляну, не хочу чтобы меня потом за него Волков ебал. С губ Разумовского вырывается истеричный смешок, но звучит это уместно, никогда бы не подумал, что когда-нибудь подобная фраза обретет совершенно другой смысл. — Держу за тебя кулачки, если что — ори. Сережа опять глупо улыбается — «Сука, да почему это все так смешно и в тему?» Знала бы она, чем закончился вчерашний вечер, и чем закончился бы он, не беги время так стремительно и быстро, то точно бы прекратила так шутить. Когда он входит в кабинет, прикрыв за собой дверь, Олег действительно недовольный и хмурый, смотрит в монитор, прищурившись, но когда поднимает над ним глаза, видит Сережу, то заметно расслабляется, теряет свою надменность и злость, откидывается спиной в кресле и легко улыбается ему. Смотрит снова оценивающе, скользит глазами почти любовно, будто запоминает. Сереже хочется выйти обратно, забрать куртку и уехать из города на страшно дорогущем такси куда-нибудь в Выборг. Волков встает, привычным жестом расправляет брюки, подходит медленно, опускает глаза на зажатую намертво папку в его руках. — Это что? — Спрашивает тихо. Берет край своими руками, и Разумовский понимает, если он сейчас ее не отдаст, будет выглядеть совсем глупо. — А, уберем в сторонку, хорошо? — Щурится едва, глаза приобретают стальной блеск. Подходит почти вплотную, одновременно перемещая папку на стол. Почти касается его грудью своей и склоняет голову абсолютно по-птичьи, это жутко, но вызывает ворох мурашек на затылке и следом по всему телу, захватывает дух. Отличные качели. — Увидит… Кто-нибудь… — Собственный голос звучит незнакомо из-за перекрывший перепонки густой крови в голове. — Люди придумают тысячу причин, почему то, что они видят, не то, чем кажется. — Говорит Олег, но все же отходит к двери и медленно поворачивает замок, чтобы не было щелчка. — Не странно-ли будет, что ты закрылся? Здесь… — Проглатывает, — со мной. — Ну, нас это ебать не должно. — Сережа тянет губы в улыбку. Это все равно очень странно и забавно слышать от него. Это он еще не осознает, что его ждёт по переезду в новый офис. Что Волков окажется настолько отбитым, настолько задохнется свободой и возможностью быть с ним чаще, что будет время от времени безрассудным, время от времени не думающим о последствиях, абсолютно поглощенным своей страстью. Что этот человек настолько фиксируется на одном, что напрочь забивает на все остальное. Он подходит снова, кутает Сережу своим запахом, убаюкивает руками на талии, теплыми и сейчас абсолютно неопасными, гладит сквозь ткань, следит за реакцией, почти не моргая. — Я такой страшный? — Тихо спрашивает, улыбаясь, когда Разумовский невольно делает шаг назад. — Нет. Вовсе я не то… — Волнуешься сильно?.. Это бьет по моей самооценке. — Он смеется, и Сережа чувствует себя ещё более неловко, ему не хочется его обижать. Олег направляет его к бежевому кожаному дивану, на который облизывается весь их этаж, такой бы в серверную, и не работал бы никто, все спали, сбившись в кучу, как цыплята. На прошлой работе они так и делали — укладывались друг на друга и смотрели фильмы на телефоне, так он и сблизился с Вадимом, будь неладен этот диван… — О чем-то вспомнил? — Нет, ни о чем… — Сереже по-идиотски кажется, что Волков умеет читать мысли. Олег садится сам и тянет на себя Сережу за руку. Разумовский подвисает, не особо понимая, чего от него хотят, хотя все абсолютно прозрачно. — Иди сюда… Будешь ко мне привыкать. — Он помогает ему сесть к нему на колени, обхватить бедрами крепкие бока. Ведет ладонями по пояснице, чертит кончиками пальцев узор. — Я понимаю, что тебя тревожит, но могу точно сказать, что все это не стоит внимания. — Неужели? — Есть несколько версий: разница в возрасте? В статусе, я, конечно на это внимания не обращаю, но для тебя может быть важно. Семейное положение? Возможно, даже то, что я мужчина? Вижу, как ты сомневаешься и считаю долгом спросить, критично ли что-то из вышесказанного? Сережа внутренне пытается разобраться, Олег то говорит строками из служебной переписки, то с примесью нецензурной лексики, как вообще с ним говорить? На каком языке? Можно вести себя свободно или его это оттолкнет? Рядом с ним он чувствует себя нелепо и неуместно, как жирное пятно от бигмака на шелке рубашки, будто под него должен подойти кто-то другой. И сколько бы Олег не звал его красивым, Сережа в это просто не верит. — Нет, — он выдыхает, — это не критично. Олег берет пальцами его за подбородок и тянет чуть на себя, смотрит в глаза, но не касается губами. Серьезный и увлеченный. — Точно?.. — Он улыбается. — Точно… — Шепчет в ответ Сережа, чувствуя, как его мягко целуют, и прикрывает глаза. Из груди вырывается стон, тихий, на высокой ноте. От этого сразу опаляет паникой, если это было громко? Но он и не ожидал от себя такой реакции, вышло совсем случайно. Волков медленно гладит его по спине раскрытой ладонью, сквозь ткань проступает жар его тела, чувствуется, как бьется горячо и гулко чужое тяжелое сердце. — Я совсем не страшный, я — обычный… — Сообщает Олег ему на ухо, следом опуская губы на изгиб шеи. «Да уж, конечно, блять, самый обычный, на каждого второго похож, все же у нас здесь на тачках разъезжают по несколько лямов, управляют корпорациями и имеют такие безумные черные глаза, от которых, мать его, трусы слетают…» — если Олег и правда читал бы мысли, то уже бы ржал. Он одним слитным движением приподнимает Сережу за бедра и укладывает спиной на мягкость кожи, не отрываясь от его губ. Нависает сверху, прижимается между его разведенных ног собой, за окном ливень расходится в полную силу. Разумовский касается рукой его плеча, ведет вниз, чуть сжимая, под ладонью твердые мышцы, касаться до одури приятно. Без одежды он, вероятно, ещё более горячий, чем в ней. Хотя от одного вида его черных строгих рубашек уже сводит все внизу. И достаточно уже давно. Олег переступает коленом его бедро и спускает руку ему на ремень. Управляется он с пряжкой слишком уж ловко, и совсем скоро расстегивает ему ширинку. Торопливо, но бережно, будто сдерживаясь. Ныряет сразу под белье, и Сережа вздрагивает, неловко подтягивая ногу выше, закрыться, прекратить это, потому что до ужаса неправильно, до ужаса стыдно. — Чш-чш, я плохого не сделаю, расслабься… — Шепчет Олег, нежно целуя кожу под ухом, медленно. Сереже хочется вжать голову в плечи, это слишком хорошо, немного щекотно, но хорошо. Рука Волкова ползет ниже, пальцы касаются половых губ, складочки клитора, аккуратно надавливает в районе входа, и Сережа осознает, насколько он уже мокрый, насколько сильно возбужден, и какие у Волкова ласковые руки… Он не проникает внутрь, гладит вокруг и ведет пальцем вверх, размазывая естественную смазку, замедляется даже сильнее, чем нужно, осторожничает, и, наконец, касается подушечкой пальца клитора, едва надавливает, посылая по телу искры. Сережу выгибает, он прячет пылающее лицо в чужое предплечье и неловко подается навстречу ласкающей его руке. Стонет тихо, на выдохе, в ткань его рубашки, пока Волков ощутимо проходится губами по его шее. — Приятно? — Спрашивает Олег, жарко влажно выдыхая ему на покрытую мурашками кожу. — Я не сильно давлю? Боюсь причинить тебе боль. — Все нормально… — Сережа не знает, ему или себе он это говорит. В дверь стучат, и Разумовский вздрагивает под тяжелым телом. Олег прижимает его к дивану, не прекращая скользко гладить его клитор. — Забей хуй… — Еле слышно говорит Олег. Он вдруг вынимает руку и тянет его брюки вниз, пряжка на ремне звенит, звуки тонут в шуме ливня. Волков целует его в приоткрытые губы, шепчет, — я хочу тебя попробовать… Мужчина опускается ниже, задирает ломаным движением белую рубашку, слегка прикусывает зубами выступающую тазобедренную косточку, следом лижет языком, обводит его клитор большим пальцем и накрывает губами. Сережу подбрасывает. Он чуть ли не вскрикивает, забывшись, но вовремя давит на свой рот ладонью, жмурится, пока приятный предоргазменный спазм чуть спадает. Следом расслабляет бедро, когда по нему ласково ведет ладонь Олега, без нажима, гладит, будто уговаривая. Он прикрывает глаза и облизывает губы, выдыхает и совсем-совсем хочется выронить хоть звук, хотя обычно он весьма молчалив, когда Олег, расслабленным языком обводит ритмично клитор по кругу, следом вверх, слишком правильно, слишком ощутимо, прямо так, как нужно, чтобы его совсем сломало. И его почти ломает, плещет где-то на глубине, не хватает лишь капли, все его чертовы губы и чертов язык, и скользнувший в него по обилию смазки палец, легко надавивший, согнутый, осторожно движущийся по нежным стенкам. Сережа стонет, его голос перекрывает трель звонка телефона Волкова, но он послушно на него забивает, как и на полный этаж сотрудников, наверняка они все заняты своими делами, пялят в мониторы, а не собрались здесь все под дверью… Руки Олега то притягивают к себе за бедра, фиксируя и прижимая, то расслабленно ведут по талии, по животу кончиками пальцев. Он будто забывается и делает, как ему хочется, потом отдергивает себя, нежничает, это забавно, это ощутимо и сладко. Оргазм накрывает вполне предсказуемо, по накатанной, сначала сковывая спазмом, потом расслабляя все тело. Олег лениво скользит языком, выбивая легкие судороги, остатки удовольствия вперемешку с дрожью. Сережа пытается снова вспомнить как дышать, или он сейчас здесь на этом диване совсем-совсем точно задохнется. Мужчина тяжело укладывается на бок рядом, шумно дышит, гладит по животу поверх рубашки. Вытирает губы тыльной стороной ладони и поворачивает его лицо к себе для поцелуя. — Ты меня с ума сведешь… — Шепчет в губы, прихватывает верхнюю, чуть кусая зубами. — Ты и так сумасшедший, куда уж… — Может быть и так… Сережа думает, что перебивает он не то, что красиво, а абсолютно очаровательно. И это так бредово звучит, что улыбка так и просится наружу. И вырывается, скользит по губам, когда он думает, что Пчёлкина уже выбирает ему на ВБ похоронный венок, иначе почему он так долго здесь находится. — Салфетки?.. — Предлагает Волков и тоже хрипло смеется. — Прости, я совсем не удержался… — Пожалуй, да, салфетки. Я надеюсь, здесь не слышно… Ничего? — Не слышно, тут в шумоизоляции все, не переживай об этом. Думать, зачем Волкову все изолировать, Сережа не хочет. Он наскоро приводит в себя в порядок, прочесывает пальцами волосы, ещё слегка влажные. Олег закрывает окно и наливает стакан воды. Протягивает его Разумовскому, и когда тот берет его в руку, шутливо накрывает его пальцы своими. — Всё? Теперь образ большого страшного начальника чуть смягчился? Или мне еще нужно постараться? — Олег улыбается, смотрит совсем открыто, без нервозности, без тяжести. Сережа кивает и делает несколько глотков. Когда отдает стакан обратно, Олег допивает оставшуюся половину, и этот жест делает его таким живым, что Разумовскому даже становится немного стыдно, что он заставил его нервничать и сомневаться в том, что он ему нравится. Он же нравится, очень сильно, пусть хоть злым, хоть мягким, плевать сейчас, пусть и перебивает, и жмет в кожу своих сидений, делает что хочет. Искренний интерес по нему перекрывает вдруг вообще все, и теперь правда становится страшно. За себя. Влюбляться в него настрого запрещено, знаем, проходили. Ничем хорошим этому не кончиться. — Я пойду? — Привычно для себя спрашивает Сережа и чуть смущается, наверное, это сейчас не к месту. Олег смеется громко, тянет его на себя и почти впечатывает в свою грудь. — Поцелуй меня? — Предлагает и ждёт. Сережа подходит ближе, аккуратно берет его лицо своими руками, гладит кончиками пальцев и пробует его губы, навстречу ему подаются, позволяют скользнуть языком в рот и жарко притягивают ещё ближе за талию к себе. — Ты очень ласковый, Сереж… — Говорит Олег ему на ухо. — Мне тоже хочется таким быть… Когда Разумовский выходит из кабинета, ему кажется, что все сейчас будут на него смотреть, но кроме Юли никто не интересуется им. Глаза у Пчёлкиной большие-большие, лицо крайне обеспокоенное, может, она что-то слышала? Он садится рядом в свое кресло, небрежно толкает папку к остальным цветным папкам. — Серый, я уже полицию собиралась вызывать, блин, что там было-то? Это из-за… — Нет, другой вопрос обсуждали. — Говорит он и осекается, тоже перебил, наберешься сейчас чужих привычек… …и все впустую. — Он тебя там пытал? Почему долго так? — Да никто не пытал меня, все нормально, пошли кофе лучше выпьем. — Сереже сейчас точно нужен кофе. Тело слишком ватное, настроение слишком искристое, нужно заземлиться, может, даже поработать получится. После перерыва поработать действительно получается, даже весьма быстро и продуктивно, вот что делает с людьми живительный секс. То, что не со всеми, это Разумовский понимает по хмурому лицу вышедшего из кабинета Волкова. Он опускает глаза, просто не может на него смотреть, но через время снова смотрит, вот же черт, пока он обсуждает с Юлей правки. — Я поехал, если что — пишите. — Говорит он, смотря на Сережу, и тот глупо коротко кивает. — И ещё на завтра подготовь пожалуйста коммерческие предложения, я посмотрю. — Он переводит глаза на открытое окно, не прекращая говорить с Пчёлкиной. Вдруг снимает с себя черный строгий пиджак и обходит их стол. Когда на плечи Разумовского ложится плотная ткань, он готов провалиться под землю. Его тело сковывает, не пошевелиться, когда рука Олега вскользь проводит по его спине. Сережа очень надеется, что его лицо сейчас отличается цветом хоть немного от лежащей на столе красной папки с договором. Он вспоминает ещё одну удивительную вещь о Волкове: он держит одновременный фокус на десятках вещей, имеет феноменальную память, говорит, тут же смотрит, а думает вообще другое. Вот, как сейчас. — И закройте окно, если он, — Олег кивает на Сережу, — разболеется и завтра не выйдет, я его работу поделю на вас всех. Уходит абсолютно невозмутимо. Сережа слышит щелчок закрываемого окна и выдыхает. Юля тыкает его пальцем в предплечье с лицом: «это что за хуйня?». Разумовский жмет плечами: «а ко мне какие вопросы?». Прекрасно понимать своих коллег без слов. — Что, у него биполярка? — Спрашивает она себе под нос, печатая по клавишам. — То орет, как не в себя, то, смотрите-ка хороший какой… Не к добру… До вечера Разумовский снова липнет в монитор. Прощается с Юлей, она уж не нанималась работать сверх времени, на уговоры пойти сходить куда-нибудь не ведется, нужно доделать. Даже свет себе не включает, сидит в темноте. Понимает, что уже точно пора домой снова по уведомлению о том, что он давно не двигался от смарт часов. Когда выходит из здания, прощаясь с охранником, натыкается на черный Рэндж. Неловко смотрит в окно, Олег кивает головой, садись. В салоне лучше, чем на улице, дождь закончился, но все вокруг по-прежнему отвратительно мокрое. Волков смотрит что-то на ютубе, расположил на коленях серебристый контейнер из доставки еды, орудует в нем пластиковой вилкой. Разумовский удивленно приподнимает одну бровь, когда он протягивает ему на этой самой вилке кусочек какого-то мяса. Сережа пробует, это очень остро и сладко, что за вкус у этого человека? — Я и тебе взял, можешь по дороге съесть, можешь до дома оставить. — Говорит он, когда сворачивает с парковки. — Предполагал, что ты сядешь за Саней закупки переделывать. Для тебя его ошибка — твой личный провал. Это занятно. Ну… И если верить системе безопасности, из здания ты все еще не вышел, вот я и подумал… — Я договорился, Москва приняла правки, они внесут все. — На этот год? — Олег поворачивает к нему лицо. — Да, на этот. Там не очень много было. — Умничка. Но Саню я все равно по премии ёбну. Олег улыбается и Сережа улыбается тоже, пока переваривает увиденную картину, напоминает себе, что он человек, и у него тоже бывает чувство голода. Просто это забавно — его строгий костюм, дорогая машина и пластиковая вилка. — Я твой пиджак в офисе оставил. — Хорошо. Ладно. Нормально себя чувствуешь? — Вполне. — Разумовский жмет плечами, уже расслабляясь окончательно. Он зевает, прикрыв рот рукой. В салоне негромко играет музыка, сидения чересчур удобные, клонит в сон, но он упорно себя останавливает и заставляет не спать. — Я думаю над тем, как бы вымутить тебе служебную машину. Мне не нравится, как ты добираешься. — Говорит Олег, не отрывая глаз от дороги. — Не думаешь, что это… Слишком? — Почему? — Олег удивляется даже сверх меры. — Ну кто у нас на служебных катается? Только директора? — И мой зам. — Волков смотрит выжидающе несколько секунд. На изменившееся лицо Сережи, продолжает, — не подумай ничего, я давно решил, до этого всего, что сейчас между нами происходит. Мы выкупили новое здание, скоро совсем будем расширяться. Там было, правда, одно издательство, рогом уперлись, поэтому все затянулось, но уже решили все. Сережа знает, как решили. Старый добрый Питерский рэкет никто не отменял. Тем более, между крупными компаниями. Крупные жрут и давят мелкие конторки, не брезгуя костями. — Там ты мне будешь очень нужен. — Говорит Олег. — Можешь с собой Пчёлкину взять секретарем, я, конечно, её думал здесь оставить на роли управляющего, люди её знают, да и не глупая она, справится. В общем, бери, кого надо, кадровый резерв на новый филиал уже набран, люди будут. Что думаешь? — Да что тут думать… — Славно. Не, конечно, ты можешь здесь остаться, но там будут тоже плюсы. — Например? — Зарплата там больше будет, — будто между делом говорит Олег, — ну и… я? — Теперь поворачивается и совершенно точно ждёт реакции. — Никто больше не спросит, что мы там в кабинете вдвоем делаем. Дома Сережа понимает что этот день — конец его рутинной жизни. Спустя время он уверен в этом совсем точно. Он встает ещё раньше, досыпает в машине, Волков, наперекор ему, все-таки выделил служебную, обратно в квартиру попадает заполночь, но Олег говорит, что это все временно. В целом, его все устраивает, все ему нравится. Больше дела — меньше времени на прокрастинацию, а от цифры в смс от банка о поступлении зарплаты он сначала вообще в шоке был, это даже больше, чем обещал ему Олег. Конечно, не со своего же кармана. Поэтому Разумовский плюнул и согласился вообще на все. С Олегом они теперь почти всегда вместе, за исключением ночей. Иногда Сереже хочется пригласить его на «чай», когда он отвозит его домой, но по уставшим покрасневшим глазам, морщинках в уголках и мягкой улыбке ясно — он тоже смертельно устает. Поэтому и молчит. Довольствуется малым, а именно вылазкам на машине в обеденное время. Сейчас они работают оба на два офиса, Юлька страшно зашивается на старом, на новом вовсю идет ремонт и закупка оргтехники, пыль и три стула — место не располагающее к соитиям. Волков настолько ахуевший, что прятаться почти совсем перестает. Новый персонал ещё не знает, кто он, его машину и наличие семьи, молчаливо оглядывает и слушает, новые сотрудники весьма обучаемые, адекватные, больше слушают молча, кто-то воспринимает новую информацию легко, кто-то сразу испугался объемов и сбежал. Он возит его прямо за здание, высоченное, почти башню, со стеклянным фасадом, когда над городом солнце, смотрится умопомрачительно, просто паркует Рэнджа, перетягивает на заднее, там можно поговорить, пообниматься, но чаще всего улечься, сплетаясь по рукам и ногам, и подремать лишний час. Когда Волков засыпает, крепко перехватывая Сережу поперек груди, когда чуть дергается во сне, утыкается влажным спокойным дыханием в шею — Сереже уже хочется плакать, хочется запомнить его и он жадно, как пес, впервые получивший кость, его запоминает. И приходит понимание — ему пиздец, потому что сейчас он совершенно точно страшно влюблен. От этого осознания и делить его с кем-то ещё становится нестерпимо до зуда неприятно. Разумовский листает его инсту с фотками семьи, двух детей и их совместных фотосессий. Сначала его мутит. Он фыркает и морщится, дети ему никогда не нравились. Сережа не может представить Олега отцом, это его Олег — руководитель корпорации, мужчина в крутом костюме, его машина уже начала восприниматься как само собой разумеющееся, будто общее, хотя это лишь иллюзия. Как он так успешно живет одновременно две жизни — не укладывается в голове. Он никак не может увидеть, как Олег встает по ночам к младшей дочери, когда она болеет, как он меняет, например, подгузники, или кормит кого-то кашей… «Фу, блять, зачем мы вообще об этом думаем?» — Сережа соглашается и сворачивает инстаграм. Поднимает глаза, встречаясь с встревоженным взглядом Волкова напротив. — Я тебя зову-зову, ты чем там занят? — Он облокачивается локтями о стол, и Сережа фыркает, заставляет его поднять руки и небрежным движением отряхивает его пиджак от белой пыли. — Да ничем… — Все нормально? Ты недовольный. — Я устал просто, пятница, отдохну и приду в норму. Олег обходит его сзади и совершенно нагло преграждает пути к отступлению своими упертыми в столешницу руками. Касается губами виска, ведет ниже, горячий и надежный, совсем близко. — Прокатишься со мной?.. — Спрашивает на ухо. — Я знаю одно неплохое место. — Смеется, когда Разумовский Фыркает и пытается отмахнуться, но Волков фиксирует его на месте. — А меня там покормят? — Покормят… — Тянет мужчина, добавляя, — и уложат тоже… — Отлично, звучит как план! — А когда я хуйню предлагал? — Олег игриво наклоняется ещё ниже, заглядывает в глаза и коротко целует в губы. — Соскучился. — Говорит тише, почти шепотом. Ехать не долго, ехать уже почти что привычно, и у Разумовского под кожей катаются мурашки — вот бы не отобрали, вот бы это не заканчивалось. Не в плане притирок в машине, а в плане доступности Олега, возможности говорить с ним каждый день, видеть его, чувствовать его, пусть и не полностью, но сейчас, до ночи, он принадлежит только ему. Сережа валится на мягкую кожу и откидывает голову, прикрывает глаза и выдыхает, когда голова Олега оказывается на его коленях. Он от неожиданности поднимает ладони вверх, замирает, но быстро ориентируется, вплетает пальцы в его волосы и гладит. Волков расслабляется, растекается по его ногам талым сливочным маслом, и Сереже становится чуть тяжело, но он терпит. Особенно, когда тихо стонет на его поглаживания и сильно сжимает колено рукой. Ведет под него, ниже, через ткань прикосновения не такие яркие, но не менее горячие. Он приподнимается, и Сережа видит в его глазах черноту. Сглатывает и ахает, когда он резким движением укладывает его на лопатки и сгибает ногу в колене. Смотрит пристально, наклоняется уже его поцеловать, но Разумовский матерится, видя в окне нового сотрудника их нового IT-отдела. — Блять… — Олег смеется. — Напугал меня, Сереж. — А ничего, что… — Да ничего, конечно. — Он вдруг показывает ему в окно средний палец, Сережа возмущенно молчит, наблюдая за тем, как человек подходит ближе к машине, но потом разворачивается и уходит. — Тонировка же, снаружи не видно абсолютно. — Волков! — Пластиковая вилка была лишь цветочком. Фак в окно сотруднику — то, чего Сережа уж точно никогда бы не ожидал. — Ты не знал? — Я не обращал внимание. Олег наклоняется ближе, смотрит на него непозволительно долго, под его взглядом становится неуютно, и только Сережа хочет по этому поводу что-то сказать, он затыкает его поцелуем, проникает языком в рот, ведет пальцами по скуле, убирая в сторону отросшие рыжие пряди. Гладит пальцами дальше по голове, зарывается и касается кожи. Сереже на лицо падает яркий длинный луч, отразившийся от фасада, сегодня страшно солнечно. Почти что ядерно. Рука Волкова вынимает заправленную рубашку и ползет под нее, сразу становится ласковой, едва касается, тянется выше. Олег расстегивает пуговицы, теперь его прикосновения к голой коже в тысячу раз ярче сегодняшнего солнца. Он оглядывает открывшуюся ему россыпь светлых веснушек, спускающихся с плеч на гладкую молочно-белую грудь и шумно выдыхает. Поднимает глаза выше, снова опускает вес на предплечья и захватывает в поцелуй его губы. — Ты прекрасен… — Шепчет. — Ты очень красивый, Сереж… Он наклоняется медленно, ведет губами по груди, Сережа вжимается затылком в обивку и облизывает губы, отворачивается, когда Олег прихватывает между мягких губ его сосок и касается кончиком языка. Сжимает ладонь на его талии, тянется к ремню, и тело скручивает едва-заметным спазмом в ожидании скорого удовольствия. Хочется сжать бедра, хочется ускорить, но здесь ведет Волков, остается только покорно принимать. Остается схватиться вспотевшей в миг ладонью за край сиденья и выгнуться, когда давление становится остро-приятным, невыносимым, на первый взгляд, чуть чрезмерным, когда он ускоряет движение языка на его груди, потом снова замедляет. Переходит на другую сторону, и там это ощущается ещё более остро. Крепкая рука привычно тянет брюки вниз, лицо заливает жар и краска, окна машины изнутри совсем прозрачные, это придает пикантности. — Приподнимись немного, Сереж… — Просит он хрипло, и тело следует его просьбе. Олег совсем легко отводит его бедро вправо, гладит нежную кожу внутренней стороны ладонью, кончиками пальцев, ведет к нежному месту сгиба, обводит пальцами половые губы, совсем едва касаясь поглаживает клитор, и это поднимает ворох искр внутри, закручивает узел возбуждения так быстро, что самому удивительно. Сереже всегда казалось, что он достаточно хорошо знает свое тело, но такое чувство — что Волков, будто, знает его лучше. Он тоже начинает его понемногу понимать. Находит интересным то, что мужчине важна сама игра гормонов первых встреч, будоражащего поглощающего желания, взглядов украдкой, прикосновений, от которых потом весь день до вечера ходишь мокрым, мыслей перед сном, мечтаний и представлений. Сама концепция влюбленности. Этот человек понимает, что влюбленность — не про долгие отношения, что этим нужно наслаждаться по крупицам, пока не пресытилось, пока недовольство недостатками не проступило сквозь очарование. Он не спешит и не торопит, он берет аккуратно, не растрачивая впустую. В этом самый сок — когда хочешь все взять, а не оставить, потому что нести тяжело. Так же Сережа осознаёт, что видит только красивую картинку его образа, он не знает реальных проблем в отношениях с ним. Для него Олег всегда недостижимая мечта. Любить вечно можно только то, что тебе никогда не получить. Возможно, что он ещё хуже, чем показывает. Возможно, отношений у них бы вообще не получилось, но сейчас настрой такой, что хочется быть с ним каждую минуту. У них так и не случилось нормального, проникающего секса, но Разумовского и так все устраивает — его ласкают до изнеможения, о нем заботятся настолько, насколько это возможно. Или создают очень яркую иллюзию этого. В нее страшно хочется верить, и Сережа верит. Хотя умом понимает, что это очень большая ошибка. Завтра Олег встретит кого-то более интересного, увлечется уже им или ей, и сказать-то нечего будет наперекор, он ведь ему ничего не обещал. Поток не таких уж радужных мыслей перекрывает вспышка острого удовольствия, когда Олег скользит по смазке глубже между складочками, принимается ритмично гладить клитор, тело заходится в дрожи, Сережа кусает губы и стонет громко, даже слишком, на что Волков сжимает почти больно его талию и направляет на себя. Переворачивает резким движением на бок, прижимается со спины и сжимает зубы на его шее. Проникает внутрь двумя пальцами и утыкает пылающим лицом в прохладную обивку, наваливаясь. Его хватка такая крепкая, но правильная, что на ногах поджимаются пальцы и напрягается все тело. Будто чувствует опасность, когда движения совсем ограничены, когда Волкова не сдвинешь с места при всем желании, и не дернешься сам. Он берет его чуть жестче, чем обычно, глубже, насколько хватает длины его пальцев. У входа чуть тянет с непривычки, руки у него достаточно крупные, и этими самыми пальцами он наполняет его почти полностью, почти до боли, но на грани с искрящим по телу удовольствием. — Ты — мой, тебе ведь это понятно?.. — Рычит на ухо Волков, ускоряясь. — Я ведь тебя никуда не отпущу… Следом шею опаляет ещё один укус, на этот раз больнее, сильнее, будто хочет оставить след, хотя изначально договаривались без следов. Сережа вскрикивает слишком уж громко, сжимается, понимает, что от таких объятий воздуха ему не хватает, но от этого ещё острее, ещё лучше. — Ты такой мокрый, я дурею, тоже скучал по мне? Иногда мне хочется всех повыгонять и взять тебя на столе, как тебе такие перспективы? — Олег… — Задушено вскрикивает Сережа, чувствуя, что ещё немного осталось, что нижняя часть тела настолько напряжена, что сводит икры. — Правильно… Я все равно сильнее… — Шепчет Волков, чувствуя, как сильно Сережа сжимает внутри его пальцы, кончая. — Мальчик мой… Знаешь, «мой» это ведь не просто слово?.. — Знаю… — Выдыхает Сережа, тяжело глотая кислород, когда Олег ослабляет хватку. Тело чуть дрожит, когда он вынимает пальцы и мажет очень мокро по клитору, мягко и аккуратно. После оргазма он часто очень чувствительный, но если дать ему отдохнуть и продолжить, то сможет ещё раз. А потом ещё. Пока не станет совсем больно. — Я не понимаю, как ты это делаешь… — Разумовский дергается, когда прикосновение становится неприятным, и Олег, убрав руку, тянется к кармашку на задней стороне сидения за салфетками. — Чувствую твое тело и что ему нужно. Мне приносит удовольствие ощущение, когда тебе хорошо. А когда ты заканчиваешь, кажется что я тоже вместе с тобой кончу, даже себя не коснувшись. Сережа смеется тихо, когда Олег стирает с него следы естественной смазки. Поворачивается, рассматривая взъерошенные волосы и блестящие черные глаза. Тянется к его губам, целует мягко и направляет ладонью сесть. Волков подчиняется, позволяет расстегнуть его ремень и коснуться горячего твердого члена рукой. — Можно мне?.. — Конечно… — Хрипло разрешает Олег, не отрывая от него глаз. Сережа достает его член из брюк и немного приподнимает брови, он внушительных размеров, ровный, даже красивый?.. Или это все потому, что каждая деталь этого человека кажется красивой, потому что он влюблен? Без раздумий Разумовский опускается на него ртом, поддерживая рукой у основания. Волков откидывает голову назад и рычит, легко нетерпеливо толкаясь. Пальцами вплетается ему в волосы, направляет, и больше гладит, чем давит, это приятно. Сережа никогда не был фанатом минета, его партнеры были то слишком требовательны, то жестки, то вообще вызывали чувство легкого отвращения, поэтому для себя он принял решение — если и кому-то сосать, то по большой «любви». И решение было очень правильным, потому что сейчас, от его вкуса, от ощущений, от жара, исходящего от его тела, скручивает новым возбуждением. — Блять… Сережа… Сереженька, какой ты у меня… Умничка… — Выдыхает Олег, и пальцы в волосах на миг сжимаются, следом тут же расслабляясь. — Просто солнышко… Не торопись, пожалуйста… Я долго не смогу, но это… Пиздец просто… Разумовский стонет высоко, когда пальцы Волкова касаются его между ног. Стонать с членом во рту ему еще не приходилось, но и это вносит своей остроты. Он представляет, как сейчас выглядит с этими растрепанными волосами, расстегнутой рубашкой и голым задом, абсолютно по-блядски, как любовник генерального директора, которого трахают на заднем сидении джипа, которому можно вообще все и ничего ему за это не будет, который «насосал» себе должность. Он позволяет этому ощущению прокатиться по телу, принимает его, как теневую часть себя, не прогоняет, не прячет. Он такой, и Олегу это нравится, а если нравится Олегу — значит все хорошо. Он стонет снова, выгибает поясницу, красуется, зная, что из-под прикрытых ресницами век, Волков неотрывно за ним следит, смотрит на него, любуется им. — Сереж… — Зовёт Волков, чуть тянет наверх, но Разумовский насаживается глубже и жестче. Это почти неприятно, но это этого ещё интереснее. Тяжелая рука прижимает его вниз, и в горло течет тягучая влага. Сережа почти не понимает, как сделать так, чтобы было красиво, и следом не сдерживается и кашляет, отстраняясь. Прикрывает рот рукой. Олег тянется к нему обеспокоено, на что Разумовский смущенно улыбается и облизывает губы. — Что-то я… — Не договаривает и смеется. — Ты… Все нормально с тобой? — Глаза у Олега довольные и… Влюбленные? Или так кажется? — Ты невероятный… — Он жестко тянет его к себе целоваться, бесстыдно вылизывает рот, дышит жарко, и на Сережу накатывает волна эндорфинов, настолько сильная, что хочется заплакать. Олег выглядит очень удивленным, так, будто подобного у него очень-очень мало, или вообще нет. Разумовский невольно думает, разрешает ли ему его жена трахать себя в рот. Если нет, то Сережа позволит сколько угодно. Тем более, если чувства неправильности вообще не было, его никто не заставлял, он хотел и хочет этого сам. И, кажется, начинает понимать Олега в том, что доставлять удовольствие, как оказалось, правильному человеку, тоже невообразимо приятно. Он возвращает на место снятую одежду, и Волков тянет его к себе, укладывает головой на колени, гладит по волосам, расслабленно и ласково. Сережа устраивается удобнее, поворачивается на бок, утыкаясь носом в его мягкий сейчас живот и прикрывает глаза. Лежать с ним вот так очень спокойно, будто нет по плану дня больше ничего важного, есть только они вдвоем, никакой жены тоже нет. О ее незримом присутствии только иногда напоминает сверкающее в солнечном свете обручальное кольцо. Разумовскому не хочется, чтобы Олег был так же нежен ещё с кем-то кроме него, но иногда он натыкается на то, как Волков среди разговора смотрит на смарт-часы, его черты лица расслабляются, он чуть становится более похож на обычного человека, и остается гадать, то ли ребенок прислал фотку своего рисунка, то ли жена сообщение со словами любви. От этого всего тошнит. От этого всего хочется выйти в окно. — А что, Андрюша из айтишников к тебе подкатывает? — Спрашивает Олег, смотря куда-то в окно, и рука его в волосах становится чуть жестче. — С чего ты взял? — Разумовский поворачивается на спину, смотрит на него, встречается с блестнувшей на миг опасностью в его глазах. — До дома тебя иногда возит. Руку на коленку не кладет? — Ничего он никуда не кладет. — Фыркает Сережа. — Мы на одном районе живем просто. — Я бы пару раз отвез, а на третий бы подкатил. — Так ты и так подкатил. — Сережа улыбается, но Олег остается серьезным. — Слушай, если вдруг ты поймешь, что влюбляешься в кого-то другого, я говорю о чувствах прям, о желании завести отношения. Я понимаю, что могу дать тебе лишь часть, а остальное придется принимать извне. Ты мне об этом скажи, мы взрослые люди, я это пойму. Не скрывай, я этого очень не люблю и буду на тебя страшно зол. — Андрей не в моем вкусе. — Я ревную. Я жуткий собственник, и даже если захочется кого-то со стороны, просто в плане секса, тоже хочу знать об этом. Хорошо? — Да, хорошо… — Сережа тоже поворачивается к окну. Там вовсю разгуливает километровыми размашистыми шагами порывистый ветер, шуршит листвой, гоняет по синему небу пухлые витиеватые облака, пробирается в щели, свистит и поет свои легкомысленные песни. Пригонит скоро из-за горизонта свинцовые черные тучи и потопит этот чертов город по самую шею. — Андрюша так на тебя смотрит… Меня уже начинает бесить. Если это будет продолжаться, я его на старый офис переведу. — Продолжает Волков. — Он ведь не знает… — Ты — мой… — Олег наклоняется и шутливо сжимает ладонью его шею и, наконец, тянет губы в улыбку. — Иногда мне хочется, чтобы это знали все и не смели к тебе подходить, не смели тебя касаться и вот так на тебя смотреть… Сереже этого хочется ещё чаще. Он сжимает губы в тонкую полоску, стараясь не выдать своего настроения. Замечает, что глаза у Волкова становятся грустными и не понимает, неужели его это так тревожит? — Ты из-за этого такой? — Какой? — Нервный? — И из-за этого тоже… — Олег кивает. Чуть медлит, но потом выпаливает, — дочь хотела собаку, а жена купила какую-то новомодную породистую кошку. Дома полный пиздец… Разумовского передергивает от упоминания его семьи. Ему кажется, что он абсолютно не хочет ничего о них знать. Но если Олегу нужно об этом поговорить, он ему это даст. — Купи дочке собаку. — Говорит он тихо. — Я всегда хотел завести пса. Гулять с ним, кормить, заботиться, чтобы домой приходишь — он радуется тебе искренне. Кошкам на нас в большинстве своем похуй, это не мы их хозяева, а они наши. В детстве у меня не было возможности иметь свою собаку, довольствовался дворовыми и теми, которых подкармливал дворник. Когда стал взрослым, понял, что это стало ещё более невозможно. Я люблю больших собак, а в моей съемной однушке нам с ней будет тесно, да и из-за работы меня почти нет дома. Не хочу обрекать на одиночество существо, которому очень нужен человек. Олег смотрит слишком серьезно, бездумно поглаживает его пальцами по волосам, слушает очень внимательно, будто для него это важно. Такое внимание немного сковывает, немного неловко воспринимать. Потому что оно создает иллюзию важности, а если Сережа в это поверит, то очень рискует проебаться. — Может ты и прав… — Задумчиво говорит Волков. — Прости, наверное, я не должен говорить об этом с тобой, просто… Ты стал мне за это время ближе всех. «Заткнись! Заткнись, нахуй, Волков! Никогда такого мне не говори…» — думает Разумовский и хмурится, вместо этого приподнимается и кивает «пойдем поработаем». Лучше бы просто молча потрахались, проблем бы меньше и мыслей, а теперь… Ходи, Сережа, весь день с грустным ебалом и думай о том, как Олег притащит домой щенка и станет папой года. Он вспоминает, что ему надо на старый офис и чуть выдыхает облегченно, так, чтобы Олег не заметил. Ему сейчас хочется побыть одному, подумать, не видеть Волкова. Слишком остры противоречия. Сережа вызывает водителя и едет молча, воткнув наушники. «В воздухе с запахом страсти, женщина плачет навзрыд» — прерывает бушующий поток мыслей строка из давно заброшенного депрессивного плейлиста, приехали, наша остановка — психоз из-за своей же тупости. Юлька за столом для совещаний выглядит уставшей, но очень рада его видеть. Ее объятия нежные и легкие, и Сереже сейчас они очень нужны. Он тычется носом в ее теплую шею с ароматом дымной вишни и прикрывает глаза. Всем иногда очень нужен друг. — Ты чего?.. — Её глаза такие ласковые, что хочется нажаловаться на свою жизнь. — Устал… — Врет Сережа, уже почти привыкнув постоянно врать. — Просто устал? Давай сегодня вечером сходим куда-нибудь, по коктейлю выпьем, кусок мяса съедим? — Предлагает она, и очень хочется согласиться. — Не, у меня завтра встреча. — Опять врет Разумовский, понимая, что пить ему с ней больше нельзя, иначе польется изнутри грязь, которая за это время накопилась, и он выложит ей все как на духу. Ему этого очень не хочется, неприятный опыт заставляет брезгливо поморщиться. В Холдинге, впервые с подобным столкнувшись, он рассказал все Алтану вот так же однажды напившись шампанского, сидя на полу у него дома. Алтан был его другом, он принимал его, или старался принимать, но это отвращение, иногда скользившее в его глазах, больно чиркало по сердцу. Сережа больше бы не хотел ощущать этого на себе. Позже, когда Алтан уже уволился, они болтали по видеосвязи. Он же и рассказал о том, что Вадим переводится в Москву. Глаза его сначала расширились, видя, как Разумовский поменялся в лице, потом потускнели от понимания. — Ты не знаешь… Он не сказал тебе… Вот гандон! — Я… — У Сережи тогда онемел язык, а в глазах моментально собрались слезы. Потолок буквально упал на голову. — Я предполагал, но да, он не говорил напрямую. — Пиздец. Мне так жаль, блин, Серый, правда жаль, что ты узнаёшь это вот так… От меня. — Я справлюсь, ничего… Это заняло у него по ощущениям половину сознательной жизни и отобрало начисто полгода. Теперь чувства были притупленные, не такие острые, перекрытые другим человеком, но абсолютно неправильно пережитые. Вместо того, чтобы самому перемолоть и проработать это расставание, он выбрал более изощренную пытку — влюбился в другого. — Ты выбираешь ублюдков. — Сказал тогда Алтан, и был прав. — Я просто люблю страдать. — Улыбнулся Сережа, наспех попрощался, а потом расплакался настолько горько, что разом схлопнулся весь мир до размеров его маленькой квартиры и вспыхнул пламенем. Вадим поступал иногда с ним очень некрасиво, но ему всегда все прощалось. Вадим трахал его в их с женой постели, заткнув ладонью рот, пока она была в роддоме и пока за стенкой спал его ребенок. Сережа стер тогда себе всю кожу мочалкой, пока старался смыть с тела запах их кондиционера для белья. И чувствовал себя последней мразью. Сейчас Сережа понимает наверняка — Волков поступит с ним ещё хуже. Гораздо хуже. И это будет в тысячу раз больнее. — Ты выбери время как-нибудь. Я понимаю, что теперь у тебя дел выше крыши, но отдыхать тоже нужно. — Юля достает его из болота воспоминаний, и Разумовский чувствует, как его внутренне трясет. — Хорошо. Я выберу. — А… И сходи к делопроизводителям, тебе надо данные в билете проверить свои. — В каком билете? — Он хмурится. — Ты не в курсе? Ты летишь в командировку в Казань. Принимать новую партию автоматов, там поменялся производитель и нужно проверить разъемы на соответствие. Будет жопа, если они не встанут на наши системы. — А кто ещё летит? — Не знаю, Волков точно летит, а ещё кто… Ты лучше у него сам спроси, не хочу ему звонить. Если честно, мы все с облегчением вздохнули, когда он ушел. Тяжелее в плане работы, конечно, но без него в моральном намного спокойнее. Я тебе очень сочувствую, он наверное тебя каждый день там за что-нибудь ебёт. «Он меня просто так ебёт» — с нервной веселостью думает Сережа, но говорит другое, — я привык, все нормально. Билеты на дату через неделю, и Сереже очень хочется написать Волкову и высказать ему все, что он о нем думает, но у них уговор — звонки и переписка только по работе, это правило, которое он никогда не нарушает. До дома его снова везет Андрей. Разумовский специально, из-за вредности пишет ему и просит забрать, ему очень хочется, чтобы Олег это увидел. И он, скорее всего, видит по камерам, у этого маньяка есть доступ ко всей системе безопасности. Андрея даже немного жаль, он что-то рассказывает, пытается шутить, на что Сережа отвечает комплект заготовленных заранее фраз, которыми пользуется, когда не хочется никого слушать. «Ого… Ну, это точно… Бывает, конечно… Всякое случается… Я просто в шоке. Это смешно. У меня никогда такого не было». Он отвлеченно думает о том, что Волкова так легко прочитать об отношении к некоторым людям. Те, кто ему не нравятся, он их будто принижает, называя уменьшительно-ласкательными — Степан Иванович из закупок у него был «Стёпик», Максим Алексеевич «Максик», вот теперь Андрей — Андрюша. Тех, кто попадает Олегу в немилость, он не брезгует убирать с пути. Возможно, будь Разумовский на его месте, поступал бы так же. Дома, хмуро лежа в кровати, ничего не хочется вообще, под грустную музыку, Сережа заказывает себе светло-голубой пижамный комплект, приличный, не такой удобный, конечно, как его большие футболки, но выглядеть должно неплохо — рубашка и штаны из тонкой ткани. Самый дорогой из всех его домашних вещей. На всякий случай. Доставка не такая долгая, но с учетом постоянных задержек, лучше перестраховаться, чем потом с горящей жопой бегать по магазинам. Он тихо бесится, но набирает Олегу сообщение с вопросом о командировке, и получая сухой ответ о том, что завтра на работе он все разъяснит, бесится ещё больше. Данная новость будоражит, скручивает внутренние органы тревожным спазмом тошноты и оживляет полу-мертвых бабочек. Этот мерзотный коктейль из страха с предвкушением делает его дерганым — он прекрасно понимает, что побудь он с Волковым хоть лишние пару дней, поспи в одной постели, не сможет жить спокойно потом очень долго. Снова в одного. Вспоминает Вадима, как после его перевода в Москву пару раз к нему ездил, прикрывает глаза, переживая волну отвращения к себе. Теперь это абсолютно другая картина. Тогда было неважно вообще ничего. Он отмахивался, как от назойливого насекомого, от ощущения нерациональности, шел на поводу у своих чувств, у надежды, вдруг у них и в таком формате что-то получится. Через время пришло осознание — ему просто нравилось чувство защищенности рядом с ним, ему нравилось, как он сходит по нему с ума, посылая весь мир на хуй. На деле же он просто делал то, что хотел, не обращая внимание на Сережины чувства. В крайний раз, когда Сережа сидел на его кухне, накинув на себя его футболку, рассматривал и выискивал в себе то самое чувство из прошлого, Вадим сказал ему одну вещь, которой намертво перечеркнул к себе все хорошее. «Вот знаешь, у любви есть несколько разновидностей? Физическая и духовная. Я физически тебя пиздец как люблю, ну а духовно…» Сережа тогда совсем ошалел, когда на него разом посыпались все факты того, как долго и глупо он проебывается. Вадим прочитал это по его лицу и чуть стушевался. «Ну… Может есть, конечно, немного…» Хотя больше, в целом, и говорить-то ничего было не нужно. В этот вечер их секс был пресным, как несоленный суп. Сережу начало раздражать то, что Вадим просто валяется на спине, поддерживая его, пока Сережа сам его трахает, то, что пальцы у него сухие и жесткие, пахнут сигаретным дымом. Начало раздражать, что он не чувствует эмоций тех самых, ради которых так долго и упорно не хотел отпускать его из своей головы. Вроде бы и человек тот, вроде и пахнет так же, но будто он все это время ждал того, с которым они закрывались в темной подсобке и наслаждались друг другом прямо на полу, от которого вся голова была мокрая от пота, накатывала ебейшая эйфория, руки тряслись, и хорошо было даже молчать, смотря очередной дурацкий фильм на том самом диване, привалившись к его огромному жаркому плечу щекой. Этого всего не было, оно, будто куда-то безвозвратно ушло. Сережа не смог кончить. Он грустно извинился перед засыпающим Вадимом и уехал в гостиницу. Того человека из холдинга в нем больше не было. Этот же был ему абсолютно неинтересен. Да и вообще пришло осознание, что он его не заслуживает, что Сереже нужен кто-то поинтереснее. Кто-то круче. Выйдя на улицу, он вздохнул свободно. На тот момент, Олег уже был в его жизни, но он не знал, важен ли для него, или это просто на один раз. На тот момент он ещё не согласился, но уже думал об этом, всё маячил на горизонте некий Вадим с надменным взглядом и яркими татуировками под форменной рубашкой. Теперь Вадим стал просто пятном. Этапом. Именем из прошлого, которому никогда больше не повториться. Эту ночь Сережа не спит от слова «совсем». Вертится в постели юлой, все болтает и болтает с собой без умолку, о, будь он проклят, Вадиме, о Волкове, поднимает наружу мутную взвесь с самого дна своей памяти. В голову и перед глаза лезут абсолютно непрошено горячие Олеговы руки, переплетаясь со смешной манерой разговора Вадима, светлые его, всегда смеющиеся и осуждающие других, глаза, их последний день вместе. Когда ехали в машине, обреченно касаясь друг друга коленями, как застыли перед тонкой перегородкой глаза злые слезы и как он уговаривал их потерпеть до дома. Как послушал отправленную ему Вадимом песню, ублюдок филигранно с ним попрощался, типа там есть все то, что я по этому поводу чувствую. Больше он её не слушал никогда, только в тот день. И как вышел на следующий на работу абсолютно пустой. Разумовский нервно подскакивает с кровати, на часах около трех. Трясет банку со снотворным, запивает горечь водой из стакана, пусть утром будет тяжелее встать, но это просто невыносимо. Ему кажется, что Олег этой самой поездкой хочет с ним попрощаться. И от этого осознания хочется уйти первому. Первому причинить ему боль. Если драка неизбежна — бей, не жди повода. Не жди, пока тебя начнут месить в грязь ногами. «Не проебись хоть в этот раз»… «Иди на хуй» — зло шепчет в пустоту Сережа, ненатурально и тревожно засыпая, — «умник, тоже мне». Утром, вместо привычной строгой рубашки, не стал вчера гладить, Сережа натягивает черную водолазку. Утром хочется выпилиться в сто раз сильнее, «три дня дождя» его в этом поддерживают. Он снова спит на заднем своей служебной машины, так крепко, что водителю приходится его разбудить. Он просит у него взаймы увиденный мельком энергетик, и добродушный мужик средних лет понимающе посмеивается. Отдает банку и сует дополнительно батончик «Баунти». Отмахивается на его «я куплю и отдам», и Сережа ему очень благодарен. Этот жест делает его утро не таким мерзостным. Не таким прокисшим. Видеть Олега чрезмерно бодрым ему неприятно. Его это раздражает ещё больше, поэтому он молча садится за свой стол, нарочито громко, чтобы его услышали, иногда он бывает очень вредным, открывает банку и громко ставит на дерево. Копается в коммерческих предложениях, достает из глубины общей папки ту работу, которую вообще не хотел выполнять. Зло молчит. Волков на него опасливо выглядывает из-за своего монитора. Нервно стучит карандашом по чертежу внешнего блока управления, чем раздражает ещё больше. Не выдерживает, это видно по его решительному лицу. Подходит, берет Сережу под локоть, но ослабляет руку вовремя, разворачивает к себе прямо на кресле и в своей любимой манере, перекрывает пути отступления. Нависает грозовой тучей, поворачивает его лицо к себе за подбородок. — Сережа? — Зовёт его, заставляет на себя посмотреть. — Я не стал тебя с утра трогать, видя твое состояние и настроение, но по-моему сделал только хуже. Скажи мне, это из-за меня? «Слишком дохуя на себя берешь, Волков!» — не говорит, конечно. Вместо этого обмякает, теряя как-то разом весь свой запал. Олег видит в нем что-то ломающееся, мягко привлекает к себе, обнимая. Сережа даже не вырывается, понимая, что пара человек поодаль от них сейчас просто-напросто попадают в обморок. — Чш-чш, маленький мой… — Шепчет Волков на ухо, и как на зло, в уголках глаз собираются злые слезы беспомощности. — Ты устал совсем, совсем я тебя загонял… Прости меня? Ещё командировка эта… Мы там ни-че-го с тобой делать не будем, я уже принял сам все. Просто погуляем, поваляемся в кровати, закажем вредной еды и просто отоспимся и пересмотрим все новые вышедшие сериалы, ну? — Он целует его аккуратно в висок, и одна предательская слеза все-таки стекает, сучка, по щеке. Сережа вытирает ее быстро, пока Волков не увидел. — Сейчас ка-а-ак выпишем себе по премии с тобой, да? Ну? Чего расклеился? — Я… Устал. — Он пытается вымучено улыбнуться. — Подумал что вывезу и… Устал просто, все нормально. Поедем в командировку, конечно. — Слушай, едь домой, а? Или хочешь на массаж? Тебе расслабиться надо, ты мне в здравом уме нужен. Ну правда, Сереж. — Нет, не поеду. — А чего? — Олег наклоняет голову, и Сережа смеется. — Вот так-то уже лучше. — Я вечером обещал к Юле заехать, документы забрать, чтобы завтра передать напрямую. — Дмитрию Борисовичу? — Ему, да. — Пошли его на хуй, пусть сам едет. — Пока он приедет, у нас срок выйдет, я лучше сам. — Там что сроки есть? — Олег! — Никогда не интересовался, ладно. Делай, как знаешь. Волков ещё раз тревожно его осматривает, отстраняясь. Поворачивает голову и рявкает громко в сторону: «че вылупились, у вас своей работы нет»? Сережа меланхолично закатывает глаза. — Пойдем со мной, глянешь щит. Он меня уже порядком заебал. Ещё минута с ним наедине, и я его порву и выброшу. — Олег кладет ему на лопатку ладонь. — Не надо ничего выбрасывать. — Выдыхает Сережа, и улыбка лезет наружу. — Сейчас разберемся. Он садится на кресло, пододвигается к столу и чувствует, как по загривку ползут мурашки — Волков усаживается рядом, кладет свою ладонь очень близко к его, касается мизинцем. Где-то у него уже такое происходило, и во рту снова кислый привкус мерзости от самого себя. В последнее время призрак Вадима так и норовит все ему испортить. — А как мы поедем, Олег? — Сережа щурится. — Кто за офис будет отвечать? — Как кто? Андрюша из IT. — Он жмет плечами, поворачивает голову. — Если он проебётся в чем-нибудь, я его уволю. — А если нет? — А если нет, то уволю, получается, просто так. Сережа вздыхает, возвращая взгляд к чертежу. — Стой, а ты что, хочешь его защитить? — Нет, не хочу. — Теперь плечами жмет Разумовский, понимая, что Андрею все равно придется искать новую работу. Волков уже все решил. — Ладно. Просто если так, то я прямо сейчас приказ подпишу на увольнение. — Олег, ты отбитый. И ошибка вот тут, смотри. — Будто бы между делом, Сережа ведет по черному пальцем. — Верни на доработку. — Я не терплю конкуренции. — Он тебе не конкурент. — Ты его защищаешь. — Чеканит Волков. Сережа поворачивает голову. — Не защищаю, мне нет до него дела, просто это не по-человечески. — Я не хочу, чтобы он возил тебя домой. — Тогда вози ты! — Выпаливает Разумовский чуть громче положенного. Олег поднимает брови, он никогда не повышал на него голос. — Хорошо. — Тихо отвечает, и Разумовскому становится неловко от своей истеричности. Лицо в миг начинает пылать. — Я не… Ай, блять… — Сережа кладет голову прямо на неудачный чертеж. — Сереж? — Волков гладит его по затылку. — Хорошо. На этом и решили. Чем меньше минут до окончания рабочего дня, тем сложнее Сереже держать себя в руках, и зачем он только… «Теперь Волков подумает, что у нас проблемы с нервами» — участливо подсказывает внутренний голос. «И бросит нас. Избавится. Уволит, как Андрея» — договаривает. Выплевывает слишком уж жестоко, Разумовского бросает в жар. «Ему нужен кто-то податливый, кто-то, кто наперекор ему и слова не скажет»… «Мы не можем знать наверняка» — шепчет Сережа себе под нос, замирает, оглядывается вокруг, следом смотрит на экран телефона. Время выходить, на сегодня нет работы, из-за которой можно оттянуть выход. Даже Юля с Дмитрием Борисовичем справилась сама, скоро… «Скоро наша необходимость корпорации станет просто словом. Если ты стараешься не произносить и не думать о своих страхах, это не значит, что они обойдут тебя стороной». Разумовский сжимает губы в тонкую полоску. Нервно накидывает на плечи свой темно-серый пиджак, никак не может определить как его ровно застегнуть, чтобы попасть нужной пуговицей в нужное отверстие. Выдыхает и пытается успокоиться. Он накручивает. Это не имеет никакой связи с тем, что происходит, просто мысли. — Домой? Тебя подвезти? — Сережа поднимает глаза на Андрея, так неслышно вошедшего к ним в помещение. Он надеется, что ничего странного тот не заметил. — Нет, спасибо, я… — А, ты с водителем. — Парень заметно сникает, и Разумовский внутренне негодует. Он сам копает себе яму, если прямо сейчас Олег маньячно смотрит камеры. Но может и нет… — Да, с ним. Спасибо за предложение. Он спускается по лестнице, на самом деле и не зная, что ему делать. Вызвать водителя, или заказать в приложении такси, но уж точно больше в машину к Андрею не садиться, хотя это кажется полным бредом. Другое дело, как выглядит это всё для Олега — что Сереже похуй как и с кем кататься. По выходу из здания, Разумовский натыкается на черный Рэндж. Он удивленно моргает, прикрывает высокую стеклянную дверь, он, что, реально решил его возить? Сзади, Андрей с усмешкой говорит ему: «не предполагал, что Олег Волков — твой личный водитель». Сережа оборачивается и видит на его лице кривую некрасивую ухмылку. «Тебя это ебать не должно» — чуть ли не выплевывает он от раздражения, но вовремя прикусывает язык и просто молча идет к машине. Привычно тянет за ручку, усаживается в кожаное кресло и не смотрит в окно. Понимает поздно, что становится свидетелем личного разговора Олега, чуть сползает ниже и втягивает даже голову к плечам. «… я тебя об одном попросил, и даже на это ты забила хуй. Всё, Лиз, не еби мне голову, мне хватает проблем и кроме тебя. Давай, я занят. Буду поздно». Олег нервно долбит пальцем ко экрану, завершая звонок. Тут же резко газует, выруливает с парковки, и Сережу вжимает спиной в мягкое, обдает страхом. Возникает чувство, что они сейчас в кого-нибудь врежутся, но от молчит. Волков тоже молчит несколько минут, несется между машинами и резко тормозит на светофоре. Вдруг тяжело шумно вздыхает, Разумовский хочет к нему повернуться, но понимает, что ему страшно. Что… Вдруг он и ему скажет сейчас что-то такое же, как в разговоре? И до него поздно доходит, что Лиза — это вероятнее всего, его жена, он видел в инстаграм её ник, это точно она. И, конечно, если он говорит так с ней, то когда-нибудь сможет и с ним так начать разговаривать. Примерно тогда, когда он перестанет соответствовать его ожиданиям. — Прости… — Тихо просит Олег. — Я что-то… Походу тоже не вывожу это всё… Он трогается чуть плавнее, но следом набирает скорость. Сережа думает, что лучше бы заказал такси. Оглядывает глазами проспект и тысячу машин, стоящих друг за другом на другой развилке, если они сейчас попадут в пробку, ему придется провести рядом с ним таким несколько часов. С таким, от которого хочется закрыться, выйти на улицу, от которого несет опасностью ещё резче, чем соленым морем со специями. Он изначально понимал, на что подписывается, но наивно понадеялся, что его это не коснется. — У меня дома не все так гладко, как кажется на первый взгляд. — Говорит Волков, и Сережа понимает, что ему не жаль. Он совершенно не тот человек, который будет беспокоиться о его семейном благополучии, о чужом комфорте и взаимопонимании. Разумовский соблюдает все «кодексы любовников», и ни в одном нет ни строчки о том, что ему должно быть дело до их семьи, и поэтому совершенно не знает, какой ответ от него ждут. Сереже не хочется слушать о его семейных проблемах, и он надеется, что Олег это понимает тоже и не заставит его испытывать ещё больше неловкости. — Знаешь, я посмотрел афишу в Казани, мы можем сходить с тобой в театр, например? — Он поворачивает голову. — Я очень давно не был, все никак. Может, я и не похож на человека, приближенного к искусству, но мне очень нравится. Это расслабляет. Несколько часов не думать ни о чем, кроме действий актеров, разгружает голову. Там будет «Лебединое озеро» в филармонии Тукая, я уже видел, это мой любимый балет. Сережа удивленно моргает. Он так быстро переключился, будто по щелчку, будто в его голове есть какой-то тумблер. Щелк, и всё. Это странно воспринять, он хмурится, но тело чуть расслабляется. — Можем сходить, если хочешь? — Отвечает Разумовский. — А ты не хочешь? — Не знаю, никогда не был на нем, но слышал много. Тоже все собираюсь только. — Думаю, что мы все умрем, а эта музыка так и будет разрывать человеческие сердца. Вечная тема — любви и любви другой, это происходит и будет происходить циклично. Людей ранит то, что они так похожи в своих страданиях. Сережа долго думает, говорить, или нет, то, что крутится у него в голове. Может, это сейчас не особо уместно, может… — Трагедия измены всегда в борьбе человека с самим собой, колотая рана принципов, бьющихся о внезапно выросшую скалу чувств к другому человеку. Которую ты ничем не сдвинешь. Олег слушает внимательно. Лицо его напрягается, руки цепко вертят кожаный руль. Он будто и согласен, и нет, это противоречие можно прочесть по его выражению. — Обойти можешь всегда… — Он вздыхает. — Мы сами выбираем удариться о нее лбом и рассечь до крови. Волков жмет педаль тормоза, когда перед ним останавливается маленькая белая Хонда. Места, чтобы ему объехать препятствие на своем большом джипе почти нет, рискует чиркнуть дорогущую глянцевую краску с двери. Он терпеливо ждёт, стучит по оплетке большим пальцем. Вдруг резко дергается, обруливает чужую машину и жмет кнопку, опуская стекло. — Слышишь, ты в глаза ебёшься там, или что? Дай проехать, я тебя, нахуй, сейчас просто в сторону снесу, вытащу из твоего ржавого корыта и разобью ебало прямо на дороге! — Рычит он человеку в белой Хонде. Его агрессивная манера вождения, все эти нотки в голосе, хрипотца, когда он злится, все будоражит до нервоза. Сережа не может никак понять то, что чувствует. Ему одновременно хочется и попросить его остановить машину и… Наклониться прямо под руль и отсосать, чтобы он сильно вцепился пальцами в волосы, чтобы не вдохнуть и не выдохнуть, чтобы царапать ногтями бежевую мягкую кожу, слышать его стоны вперемешку с рычащим «Сереженька». Он ему нравится, так нравится, блять, что уж пусть делает, что хочет, просто «Не уходи от меня, не отказывайся от меня» Сережа нервно кусает губу, почти до боли. Слышать это в своей голове страшно. Невыносимо. Только не снова. — Эй? Что с тобой? — Волков обращает на него внимание и тянет к нему ладонь. Разумовский напрягается, в ожидании боли на бедре от крепко сжатых пальцев, сейчас, пока он взвинчен, может быть ещё жестче. В груди захватывает дух, как на американских горках, слышно даже, как свистят легкие, набирая побольше воздуха. Но вместо этого Сережа падает будто ещё глубже в мягкое сидение, шумно сглатывает и из горла вырывается задушенный жалобный писк — Олег берет его руку в свою горячую и сухую, приятную, несильно сжимает. «Нет-нет-нет, блин, да что ты творишь. Волков, нельзя же так»… Я же живой человек… Он поднимает на него глаза, и тот хмурится, потом его выражение лица становится задумчивым и виноватым. Автомобиль плавно поворачивает к его высотке, идеально близко останавливаясь у поребрика. Волков подносит его руку к лицу и целует, не отрывая взгляда. У Сережи останавливается сердце. — Я… — Кончик языка скользит между губ. — Иди сюда, пожалуйста, Сереж. — Олег неловко тянется к нему через коробку и подставку для стаканов, прижимает к своей груди, насколько в данном положении это возможно. — У тебя такие глаза испуганные, что мне тошно. Я ни в коем случае не хочу, чтобы тебе со мной было страшно. То, что сегодня происходит со мной, не должно тебя касаться, я просто не хочу, чтобы ты это видел. Никогда. И если вдруг я когда нибудь буду на тебя злиться, я справлюсь с этим сам. — У тебя был очень плохой день. И всего-то. — Шепчет Сережа ему куда-то в изгиб шеи. — Просто. Плохой день. — Я тебя не заслуживаю… — Олег жмет его к себе ещё крепче, подкапывает носом воротник, касается кожи. — Не говори ерунды. Все нормально. — Побудь дома завтра пожалуйста, хорошо? — Он отстраняется, следом аккуратно целует его губы. — Соберись нормально, послезавтра у нас с тобой вылет. С нашей работой у тебя не останется времени ни на что, завтра я сам все сделаю. — Хорошо. Ладно, Олег. — Ему не хочется сейчас спорить. Один день без него он как-нибудь уж переживет. — А так… Вообще, я бы зашел к тебе, знаешь? У тебя есть чай? Сережа улыбается, гладит между пальцев его отросшие волосы и прерывисто выдыхает, внизу теплеет, как по команде, до чая они уж точно не доберутся, если Олег сейчас поднимется к нему домой. Он тысячу раз представлял его в своей постели, тысячу уже раз на эту самую картину мастурбировал, кончая с его именем на губах. Шепотом, едва слышно, будто стыдясь самого себя. — Да, конечно, чай есть. — Разумовский начинает тихо смеяться в его так же смеющиеся губы. Он слышит вибрацию, а потом трель звонка телефона, подключившегося к машине. Красноречиво-сухое «жена» на планшете говорит ему о том, что свой чай он сегодня будет пить сам. Накатывает тоска, когда тебя вдруг чем-то обрадовали, а потом ударили по лицу. Указали тебе на твое место. — Прости… — Не надо, Олег. Я понимаю. — Он берет его лицо в свои ладони и целует тоже. — Я знал, на что шел. — Точно всё нормально? — Нормально. — Тогда до послезавтра? Я за тобой заеду утром, машину там на стоянке бросим. — Глаза у него грустные-грустные, хоть и на губах мягкая улыбка. Олега хочется приласкать, укутать в одеяло и дать полежать. Сережа хочет уже отстраниться и уйти, но Олег шутливо сжимает объятия, шепчет, — ещё минутку… Когда их прощания начали походить на трагедию из дешевой мелодрамы? По возвращению в квартиру Сережа яростно кидает рюкзак в стену. Тот падает на пол, звеня содержимым, бьется о паркет. Буря внутри настолько сильная, что ей просто нет выхода, когда остается только обессилено плакать. Он сползает спиной вниз по входной двери и прикрывает глаза. «Ну, нет! Ничего же не произошло! Ну, Серый, ты чего? Только не начинай рыдать! Глаза завтра будут заплывшие, как у алкаша. Ты в Казань едешь! С Олегом! С мужиком своей мечты, да забей хуй ты на эту Лизу, ты все равно лучше. Ну, вспомни, как он на тебя смотрит»! Сережа закрывает лицо ладонями, но от мыслей не спрячешься. В кармане пищит телефон, уведомляя о сообщении. «Серый, там премия пришла, или Олег пишет что-то, посмотри. Все хорошо. Все настолько хорошо, не накручивай, не порти, это не решит нашей проблемы»… Он нехотя достает из брюк телефон и видит ответ в инсте от Алтана. Заинтересованно поднимается, обдает радостью, Алтан не просто ездил в Казань отдохнуть, он туда переехал, они могут встретиться. Разумовский подсчитывает, сколько же они не виделись, понимая, насколько страшно скучает по нему здесь, и насколько человеку иногда нужен друг. Что переживать это всё в одиночку — та ещё пытка. Тем более то, о чем ни за что и никому не расскажешь. Сережа понимает, что жизнь повернулась для них с Алтаном удивительно огромной жопой. И это должно было рассорить их в пух и прах, но наоборот сплотило, сделало чуть ли не братьями. Алтан первым обратил на Вадима внимание. Разумовского в один прекрасный момент просто сломало, просто ударило об брусчатку, дошло, что чувства к Вадиму вовсе не дружеские. Когда Алтан, выходя из машины, увидев Вадима, засиял глазами, даже этого не скрывая, или не мог уже просто, Сережа захотел ударить его по лицу и ужаснулся. Это выбило из колеи. Это перевернуло все с ног на голову. В тот самый роковой день они собрались отделом отметить новый контракт, накидались до чертиков, Алтана вовсе размазало, как и Вадима, тот забросил невзначай длинную ручищу на спинку дивана и коснулся Алтана. Новенький парнишка, пришедший почти после окончания учебы шепнул Сереже: «Вы палитесь». На что Разумовский зло выплюнул: «я его сейчас убью». Конечно, никого бы он не убил, но алкоголь сделал это этого величайшую трагедию. Он вспоминает с отдаленным отблеском стыда, как под утро, когда прохладное солнце едва проступило сквозь белые ворсистые облака, нервно курил мерзкую горькую сигарету. Все шутили, кто-то уже спал, но его душу рвали когтями больные бешенством дворовые кошки. «Идите вы все на хуй» — громко он сказал тогда, надменно осмотрел стоящих рядом и выбросил щелчком сигарету, «просто на хуй». На плечи легли тяжелые крупные руки, разминая. Он обернулся. Вадим смотрел чрезмерно ласково. Стало немного стыдно, но горьковатый привкус победы осел на губах вместе со вкусом нехорошей дешевой водки. «Давай, я тебя провожу» — конечно, Сережа согласился. Он не помнил дороги от слова совсем, помнил только, как будто было вчера, все крутил позже перед глазами и в голове, как молча подошли друг к другу в его пустой квартире, как его губ коснулись чужие горячие и настолько желанные, что возникло ощущение «пусть сгорит к чертям этот мир, но я это сделаю». Когда Вадим стянул вместе с бельем его черные джинсы, оглушено вздохнул, его глаза расширились, а потом руки ещё более нетерпеливо лишили его одежды. Он его принял, и это было до одури сладко. Если бы не алкоголь, Разумовский бы никогда не это не пошел. Ему всегда было крайне сложно с выбором партнера, он даже принял тот факт, что скорее всего, у него никогда не будет серьезных отношений, или вообще каких-то отношений. Кому он нужен? Сверху мальчик, а снизу девочка? Сейчас-то таких страхов по поводу личной жизни у него не возникает, он стал настолько самодостаточным, настолько ощутил удовольствие от жизни в одного, что, вроде бы уже и не надо. Вроде бы уже и так хорошо. Разумовский приходит в себя, стаскивает с тела одежду, накидывая большую домашнюю футболку, посмеивается, какой же он был неуверенный в себе, что из-за нелепой пьянки, проснувшись утром, он основательно решил уволиться. Взял несколько отгулов, прийти на работу ему казалось ужасом, лучше уж стать бомжом, жить в коробке из-под мультиварки, но не видеть их всех больше. Не видеть больше Вадима. Он неверяще потянул за край чужую водолазку, упавшую за край кровати и взвыл. «Он что, ушел в куртке на голое тело?» Это значило, что дома его спалят. Это значило, что Сережа только что разрушил чужую семью. Страх был настолько оглушительно сильным, что захотелось бросить здесь все и исчезнуть. Это был его дебют, никогда он себе не позволял подобного с женатыми, считал это мерзким и неприемлемым. А тут сорвало крышу. Сережа заваривает себе чай, поднимая с самых низов воспоминаний, ощущение, как тогда на работу шел, прощаясь с жизнью, отгулы ему ничем не помогли. Но потолок не упал, в наручники его по выходу из дома не заковали, пальцем никто не тыкал. Вадима видеть было невыносимо. Они не говорили друг с другом полдня, иногда бросали друг на друга неловкие взгляды, а потом, когда Сережа нашел в себе силы начать работу и склонился над журналом инструктажей, сверху нависло горячее чужое тело, обдало выученным наизусть запахом его духов, которыми теперь пропахла и не хотела выветриваться Сережина постель. Вадим не делал ничего из рода вон выходящего, наклонился, шею обдало тяжелым вздохом, и Сережа понял вдруг, если это все сойдет сейчас ему с рук, остановиться никогда он уже не сможет. Потом в переговорной Алтан поделился с отделом, отхода были у всех жуткие, смеясь, что, кажется, спалил Вадима жене, он вернулся домой на несколько часов позже, чем все остальные. Парень внезапно наткнулся на покрасневшее Сережино лицо и прикусил язык, все окончательно понимая. Вадим был белее мела, но старался не выдавать себя, и вся эта мерзость ситуации перекрыла Разумовскому кислород, и выбила наружу, когда спустя пару дней, к нему подошла жена Вадима и задала вопрос: «ты не знаешь, где был мой муж?» «Откуда мне знать» — сказал, конечно же, умирая внутри. Если бы Вадим пошел провожать Алтана, он был бы на его месте — это было ясно, как день. Никто его не выбирал, никто не придавал важности. Он просто оказался под рукой. И понимать это спустя столько времени, спустя бетонную стену отрицания и закрытых глаз на моменты, которые от него даже не скрывали, теперь уже не больно, теперь противно, будто размазал по лицу толстого жирного паука и нахватался ртом паутины. Противно, но жить можно. Сережа, в любезно подаренный ему день отдыха, сходит с ума от тревоги. Долго выбирает одежду, переливает в дорожные бутылочки скрупулезно гель для душа и шампунь, гадает, не соврет ли прогноз погоды и понадобится ему зонт или все-таки за зря он планирует его через пол страны тащить. Он допивает около полудня, вишневый Крик, абсолютно бездумно липнет в инсте, настрого запрещая себе контролить страницу Волкова. Не может никак дождаться наступления следующего дня, а когда день наступает, все-таки, проснуться и оторвать себя от теплой постели, даже ради вылета, кажется той ещё задачей. Тревога ещё более ощутимая, чем просто в ожидании, хочется по-идиотски все отменить, и Олега отменить, отказавшись от работы, и себя отменить, зачеркнуть большой жирной чертой. «Я внизу» — сообщает с пинка о том, что сидящий в машине Волков отмененным быть ни в какую не желает. Сережа ведет ладонью по коже плаща и раздумывает, нормально ли, уместно ли, но времени на это уже нет. Он с психом жужжит молнией на дорожной сумке и выбрасывает из нее черный, никому не нужный, зонт. До аэропорта едут почти молча, Сережа дремлет в пробке, спал же добрую часть суток, теперь от чего-то побаливает голова, теперь же кажется, что ему уже из своей ямы не выбраться. Олег тревожно на него посматривает, убирает с лица волосы протянутой рукой, пока думает, что Разумовский спит, и это снова режет по сердцу. Улыбка непрошено течет по губам, Сережа фыркает, поворачивается, натыкаясь на теплый спокойный взгляд. — Щекочут же? — Хрипло от молчания, говорит Олег. — Я привык. — Сережа жмет плечами, понимая, что пробку они проехали. — Долго стоим? — Нормально. Успеваем. За окнами начинает накрапывать мелкий дождь. Сережа вспоминает о брошенном дома зонте и цокает недовольно, как всегда. Его мысли такие… Домашние? Обыденные? Спокойные? Это ведь хорошо, но ощущение возникает, что если вдруг кажется, что все нормально, это в миг изменится, подкинув какую-нибудь пакость. Он нащупывает пальцами паспорт в кармане и списывает все на усталость. До здания аэропорта они идут быстрым шагом, капли оседают на одежде и волосах неприятной скользкой дымкой. Внутри Волков выглядит ещё более расслаблено, все-таки переживал о времени. Он подходит ближе, касается кончиками пальцев темно-сливового длинного кожаного тренча, и улыбается широко, поднимая глаза. — Плохо? — Сережа нервничает. — Нет, хорошо, даже очень. Просто… непривычно. — Непривычно плохо? — Да нет же, я этого не говорил. — Тогда почему ты улыбаешься? Олег отводит глаза в сторону, возвращает на него взгляд как-то уж слишком заговорчески. — Сережа, в Казани больше нет группировок… — Говорит он тихо, касается пальцами его лица. Сначала Разумовский не понимает, потом проводит в своей голове аналогию с его кожаным плащом, «казанским феноменом», и заливается смехом. Шутка уж очень дибильная, но расслабляет как-то, не оставляет желания находиться в напряжении. — Иди ты, Волков… — Он легко толкает его от себя. — У тебя просто лицо такое, будто бы ты на саммит летишь, а не со мной отдыхать. — Прости. Не могу расслабиться, нервничаю. — Прилетим, я тебе там помогу расслабиться… — Он подмигивает и улыбается. — Пойду водички куплю. Сережа ждёт в кресле, листает ленту, замечает боковым зрением, как Олег выбрасывает что-то в мусорную урну и направляется к нему. — Воду все равно заберут, или ты сейчас пить хочешь? — Спрашивает он, не отрывая глаза от экрана. Олег ему не отвечает, и тогда Сережа поднимает на него глаза. Лицо его сияет как новогодняя елка, а карман плаща что-то оттягивает. Разумовский погружает руку в карман и достает оттуда игрушечный черный пистолет. Тяжелый и реальный, будто настоящий. Олег смеется в кулак. — Ты хочешь, чтобы меня с этим в самолет не пустили? Олег? Хватит ржать! В самолет пускают, но охраннице, удивленно приспустившей очки приходится врать, что это у ребенка взяли игрушку, чтобы не потерял и убрали в карман. Конечно, объяснения на Олеге, потому что Сереже стыдно настолько, что слова просто напросто не собираются в строчки. Надевая плащ обратно, он сыплет на него сполна искрами из глаз, но молчит, пусть играется. Видеть его таким нормальным интересно, сквозь реальность пробивается нелепая надежда, на грани с фантазией — вдруг они смогли бы встречаться по-настоящему, вдруг у них вышло бы что-нибудь. Об этом думать нельзя, и Олег замечает, как Сережа сникает, как опускаются его плечи. Он легко сжимает правое рукой, заставляет на себя посмотреть. — Все хорошо. — Говорит он. — Не загоняйся… Сережа молча с этим соглашается, кивает и идет на посадку. В самолете прохладно и пахнет очистителем для стекол. Разумовский следит из окна за другими самолетами, вдали один мерно катится к взлетной полосе, вздрагивает опять, когда Олег берет его за руку и легко сжимает. Лучше уж бы просто трахались, точно было бы лучше. Проще. Легче было бы пережить, если вдруг Олегу наскучит. Теперь, если ему наскучит, проще будет залезть в петлю. Разумовский поворачивает к нему лицо, рассматривает расслабленные брови, без морщинки, которая появляется, когда он напряжен. Останавливается на глазах, прикрытых пушистыми длинными ресницами, как на кисти для живописи. — У тебя глаза голубые. — Растеряно шепчет Сережа. — Да? — Отвечает Олег насмешливо и тянет его руку к губам. — Да. Прямо голубые, но мне всегда казалось, что они темные, карие, может. — Они то светлее, то темнее, бывает. Мне часто говорят, что не понять, какого цвета. — Кто говорит? — Ты, например. Сережа выдыхает и кладет голову на его плечо, прикрывает глаза. Хочется взвыть, когда он чувствует, как Олег целует его в макушку и прижимается следом губами. — Поспишь? Вид у тебя… уставший, может. Не понимаю, что с тобой творится. Не хочешь мне рассказать, что с тобой происходит? — Не хочу. — Разумовский вздыхает. — Почему? «Потому что тебе это нахуй не надо» — Сейчас не хочу. Потом, может, если будет беспокоить. А может, прилетим, и само пройдет. — Ладно. Как знаешь. Олег прижимается к его волосам щекой, и становится чуть тяжело. Он засыпает сразу же, как самолет набирает высоту. Размерено и тихо дышит непозволительно рядом с его кожей. Сережа не двигается, читает заранее скаченную на телефон книгу, тихо забирает перекус у стюардессы, которая неловко отводит от них взгляд. «Никакой гомофобии, милая, у нас при себе пистолет» — Разумовский тихо хихикает, стараясь не разбудить Олега. Может, и в правду, не все так плохо, как он себе уже придумал? Волков снимает им номер на Кремлевской. Сережа чувствует себя неловко, когда ставит сумку на мраморный пол, по сравнению с которым, выглядит она теперь убого и неопрятно. Он достает пистолет из кармана, вертит его между пальцев, Волков следит за ним с улыбкой. Сережа направляет дуло на него, и оказывается вмиг зажат сильными руками, развернут спиной. Он изумленно вскрикивает, когда запястье, скрученное за поясницей простреливает легкой, но терпимой болью. — Пусти… — Не-а. — Олег щелкает зубами прямо у его уха. — Вы задержаны по подозрению в похищении. У вас есть право хранить молчание, но я бы предпочел, если бы вы громко кричали… — А что я похитил, разрешите узнать? — Мой рассудок. — Нельзя похитить то, чего нет… Сережа вскрикивает от неожиданности, когда Олег упирает его щекой в стену, прижимая. У него моментально сводит все внизу, заливает жаром, когда Волков ведет по его ягодицам своей промежностью, чуть наваливается, лишая воздуха, сильнее тянет руку назад, не пошевелиться. Он подается задом, чувствуя, как Волков тяжело выдыхает ему в область шеи. И как следом смыкаются на коже его зубы. Сережа стонет, дергается рефлекторно в его руках, становится чуть страшно, и ещё неловко и стыдно, что его возбуждает такое. До него доходит, что в своей страсти Олег абсолютно неуправляемый и хочется ощутить это на себе. «Конечно, к черту инстинкт самосохранения, когда есть Олег». «Заткнись» — думает Сережа, — «заткнись, только не сейчас». Он жмурится, когда прижатое сзади оказывается твердым бугром на штанах Волкова. И вздыхает нервно, слыша, как у Олега звонит телефон. Его руки отпускают, и теперь чувствуется легкая боль в запястье, некритичная. Более критично то, что внутри бушует буря, и Олега хочется прямо сейчас, но он извиняется, говорит: «нужно ответить», и закрывается, судя по всему, в ванной. «Ахуенно» — шипит Сережа себе под нос. Вычисляет глазами, куда тут можно пристроить эту нелицеприятную сумку, и шагает в сторону предполагаемой спальни. Они только что чуть не занялись сексом прямо в коридоре, прямо в одежде, каким-нибудь жестким безумным сексом. Олег был таким… «Сумасшедшим? Ты уверен, что он нормальный вообще? Лес помнишь?» «Он ничего там такого с нами не сделал, не нагнетай» — бурчит Сережа шепотом, рассматривая огромную, застеленную темным плотным покрывалом, кровать с мягкой бархатной, до потолка, спинкой. Сейчас он даже немного радуется, что купил нормальную пижаму, иначе выглядел бы нелепо и неуместно среди этого праздника жизни. Он быстро развешивает по вешалкам свою одежду и ненавистно толкает сумку на верхнюю полку, ойкает от неожиданности, когда за талию его мягко трогают крепкие руки. — Пугаешь… — Тело расслабляется, когда Олег чуть тянет на себя. — Сейчас, или… Вообще? — Подкрадываешься когда. Не знаю, как ты это делаешь, но я почти никогда тебя не слышу. — Не замечал за собой, или не обращал внимание. — Он обнимает со спины, прижимает к своей груди, ведет ладонью по ткани рубашки, останавливается. — У тебя сердце так быстро бьется. Сережа думает, что, может, Волков и правда умеет читать мысли, или он понял все про него. Понял, что он начинает влюбляться. — Я же живой, вот и бьется. — Кожу на шее опаляет чужой смешок. — Знаешь, как я решил вообще попытаться с тобой начать все это? — Как? — Я когда к тебе подходил, по работе там, по разным вопросам, замечал, что у тебя на руке жилка дергается в такт твоему пульсу. — Это от нервов. — Сережа смеется, когда Олег ведет щетиной ему по шее. — Вот блин, а я уже решил что тебе нравлюсь. — Олег смеется, а Сереже становится немного грустно. Он не знает, можно ли такое вообще произносить вслух, но и понимает тоже, что если об этом не говорить, то не значит, что этого нет. Молчит все равно, так более верно. Все всё понимают — что разговоры ни к чему не приведут и ничего не изменят. Они приехали сюда хорошо провести время и они это сделают. — Олеж, дай я… — Разумовский замирает на полуслове. — Как?.. Сережа молчит, все сегодня идет наперекосяк. Он просто хочет уже снять одежду, переодеться в новое «домашнее» и приступить, наконец, к отдыху, который он никак не может начать. — Скажи ещё раз, пожалуйста. — Олеж?.. Волков шумно вздыхает, сжимает его сильно, жмет к себе, держит в этих почти безысходных, порывистых объятиях несколько лишних секунд, и Сереже в голову закрадывается мысль — может, он тоже что-то к нему чувствует, может, он тоже ему нравится не просто как сексуальный объект, а как человек? Но он вовремя осаживает себя, так думать нельзя. Не нужно перекидывать на человека свои ожидания, он не обязан им соответствовать и, скорее всего, не будет. Олег его отпускает. Что хотел сделать, Разумовский уже не помнит, но и черт с ним. Пауза неловкая и острая, будто ей можно разрезать сливочное масло. Нужно что-то сказать, разрядить искрящий электричеством недомолвок воздух между ними, но Волков его от этого освобождает. Сообщает о том, что закажет еду, и плечи Сережи, тревожно скованные, расслабленно опускаются. Говорить ничего не придется, значит, можно попытаться переключить внимание со своих переживаний на нечто другое. Он принимает душ, вдыхает аромат черного перца из бутылочки геля для душа, зачем своих набрал, предоставленной отелем, долго разбирается с сенсорной панелью, побеждает. Трет кожу невообразимо мягким белым полотенцем и надевает на чистое тело новую голубую пижаму. Когда возвращается в гостиную, то жадно разглядывает Олега с голым торсом в одних серых свободных штанах. Сглатывает и замирает, никак не может насмотреться. У него хорошая фигура, даже слишком, крупные руки, подтянутая грудь и живот с кубиками, чем Сережа похвастаться не может. Он не разу не видел его без рубашки, и теперь понимает, что мужчины ему точно окончательно нравятся. Именно этот. Олег поднимает на него глаза. От чего-то Сережа смущается и убирает мешающую прядь за ухо, в последнее время его сильно волнует как он перед ним выглядит. — Я заказал еду, ты голодный? Прости, наверное нужно было сначала тебя спросить. — Он тянет к нему руки, и Разумовский послушно позволяет утянуть себя на диван. Ложится головой ему на колени, тут же щурится, как кот, от мурашек, от щекотки, от нереальности происходящего, когда пальцы Олега очерчивают легко его скулу. Будто между делом, будто так и надо и он это заслужил, его нежность. — Ничего, я всеядный. Посмотрим, чем ты собрался меня кормить. — Здесь, если верить их сайту, неплохая кухня. Можно съездить куда-нибудь потом, если хочешь? Или просто по центру погулять. — А ты хочешь? — Если честно, то нет. — Он смеется, а Разумовский только сейчас понимает, насколько у него красивая улыбка. Хочется взвыть. Это какой-то пиздец. — Я тоже никуда не хочу… Значит, глянем что-нибудь? Я признаюсь, телевизор тысячу лет не смотрел, даже не знаю, что там вышло уже. Сережа перебирает в голове новинки, хочет даже предложить посмотреть «Аркейн», но вспоминает, сколько Олегу лет. Поэтому останавливаются на нашумевшей «Аноре», спустя двадцать минут просмотра плюются, но досматривают даже просто для общего развития, следом смотрят нового «Чужого», Разумовский изумленно обсуждает ксеноморфа, всю их вселенную и прошлые фильмы, Волков признается, что больше уважает Хищника. На «Субстанции» Олег спрашивает, хотел бы Сережа стать лучшей версией себя, но потом говорит что он и так лучшая версия, и ничего менять не нужно. Разумовский заедает подступающую истерику королевской креветкой, запивает виски из бокала и давит ее вглубь ногами. Только бы ничего не испортить. Ему хочется сказать слишком много, он уже устал говорить об этом с самим собой, не получая никакого ответа. Хотя, какую конкретику он ожидает услышать? Именно ту, о которой и так понятно — у них с Олегом просто секс, просто хорошее времяпровождение, игра в любовников, никакие это не отношения. Чуть наступает на Казанское хмурое небо сумеречная, неровная в отблесках грозовых облаков, темнота, Олег, ещё мокрый после душа, нависает над Сережей сверху, опускается на сильных руках, заставляет убрать из рук телефон и обратить на себя внимание. В отблеске приглушенного мягкого света он ещё притягательнее, ещё желаннее, ещё красивее, и поэтому дальше от пронизанной тревогой и переживаниями, реальности. Будто из сериала, в котором Сереже никогда не оказаться. Невесомо касается его губ, тянет в поцелуй и тут же нетерпеливо выдыхает ему на губы, лижет языком, сжимая крепкую ладонь на талии, обжигая даже сквозь ткань. Он неторопливо поднимается, расстегивает его пуговицы, оголяя молочную кожу сантиметр за сантиметром, смотрит пока спокойно и внимательно, гладит пальцами кожу живота, задевая большим пальцем кромку пижамных брюк, лезет кончиком под резинку, совсем немного, и Сережа тихо стонет, неожиданно для себя, пока наблюдает за его действиями. Волков поднимает глаза. — Все никак не могу привыкнуть к тому, что могу вот так безнаказанно прикасаться к твоему телу. Знаешь, я начал благодарить мир за то, что я живой. И за то, что в нем есть ты. Мне каждую минуту хочется делать тебе хорошо, потому что тебе всегда должно быть только хорошо. Он аккуратно ведет ладонью по промежности сверху ткани, гладит, и тело реагирует. Глупое тело знает, что сейчас будет приятно, и опаляет внутри все желанием, затапливает теплотой. Олег ведет ладонями по бёдрам, разминает мышцы, чуть давит большими пальцами. Берется за ткань и тянет штаны вниз, оставляя на Сереже только белые хлопковые трусики. Вдруг наклоняется и целует в районе гладкого лобка, Разумовский дергается, сгибает ногу в колене, скользит ступней по бежевому атласу простыни. Олег подхватывает его лодыжку рукой и целует его колено, спускается губами по бедру. Прихватывает край трусиков зубами, играет, помогает себе руками, снимая и их. Устраивается удобнее между его бедер, подтягивает Сережу к себе, обхватив руками, мокро и горячо ведет твердым языком между складками половых губ. Разумовский отворачивается и вздыхает, когда захватывает дух, это первое прикосновение всегда очень приятное. Его как-то не жаловали раньше оральными ласками, с Олегом он впервые почувствовал как это. Поэтому заводится быстро, комкает между пальцами простынь, когда мужчина делает губами небольшой вакуум и ускоряет движения расслабленным языком по его клитору. Гладит пальцами рядом со входом, не проникая, от такого всегда ведет и размазывает, сразу становится хорошо. Волков подкладывает под поясницу ему свою ладонь, когда Сережа выгибается. И этот жест наполнен такой нежностью и заботой, что и его всего хочется потрогать, погладить, приласкать, но остается только принимать, и в целом, Разумовского это очень даже устраивает. Сережа совсем теряется, расслабляется напрочь, стонет громко, когда Олег медленно вставляет в него пару пальцев, скользит внутрь по естественной смазке, неспешно движется. Он такой терпеливый, не меняет ритма, понимает, где посильнее, где аккуратнее, что в скором времени приводит к приятному спазму, заставляет выгнуться ещё более сильно, зажмуриться, и снова расслабиться. Сереже не хочется, чтобы все так быстро заканчивалось. — Олег… — Зовёт он его, когда становится совсем хорошо, совсем сладко, и ещё немного остается до оргазма. — Твоё тело очень отзывчивое, мне слишком это нравится. Сережа следит за тем, как Олег стягивает с себя штаны вместе с бельем, как надевает на себя презерватив и опускается сверху, нависает, укладывает его ногу к себе на талию и прижимает. — Готов? — Спрашивает он его прямо в губы, и у него вырывается смешок. Олег улыбается в ответ. Скользит языком по своим губам и смеется. — Ну, я так, на всякий случай. — Его голос звучит низко и хрипло. Звучит так, что самому хочется с разбега прыгнуть ему на член. Он касается его губ своими, шумно сглатывает, когда упирается в мокрое и горячее крупной головкой. Сережа чувствует, как он входит медленными короткими толчками, и вдруг внутри больно тянет, заполняет настолько, что из горла вырывается болезненный громкий стон. — Ну-ну… Сейчас пройдёт, это может быть так… Со мной, с непривычки… Если будет плохо, у нас есть ещё масса способов доставить друг другу удовольствие. — Нет… — Выдыхает Разумовский. — Все нормально… — Его пальцы вцепляются в чужое плечо до красных следов. Олег это чувствует, чуть морщится, опускает руку вниз и касается пальцами клитора, неспешно гладит, замирает телом. Сережа ощущает, как рука Олега мелко дрожит от напряжения. Ему это все так нравится, как он на него реагирует, и как старается не делать ему больно, как заботится, кто бы вообще когда об этом думал из его прошлых партнеров. Хватка на плече Олега слабнет, и он ведет бедрами, делает несколько медленных неглубоких толчков, вовлекает Сережу в поцелуй. Разумовский обхватывает его за шею руками, пропускает сквозь пальцы темные короткие волосы и стонет ему в губы. Олега, кажется, это распаляет. Он припадает губами к его шее, целует мокро и сильно, наверняка останутся засосы, но успеют сойти до того, как они вернутся в Питер. Волков чуть отстраняется, наклоняется к его груди, лижет кончиком языка горошинку напряженного твердого соска, и Сережа громко вскрикивает от переизбытка ощущений. Тело становится страшно чувствительным ко всему, бросает в жар. Олег садится на кровать, не покидая его тело, не прекращая коротко двигаться, утягивает его длинные ноги к себе на плечи, сгибает его почти под прямым углом и скользит глубоко внутрь, прижимает колени к своей груди. Сережа жмется затылком в подушку, жмурит веки, когда чувствует что где-то внутри, куда ещё он сам в своих одиноких играх никогда не доставал, начинает приятно жечь. Нарастающее по мере его движений, ощущение, усиливается в разы, когда Олег просовывает между крепко сжатых бедер свою руку и большим пальцем принимается гладить клитор. Немного сильнее, но так правильно, что все тело сводит, будто ломает, но приятно. Сережа не знает, куда деть свои руки, не может пошевелиться, никак, из-за прижатых к телу Олега, ног, и это вносит своей остроты. Это все заставляет кричать на каждый толчок внутри его тела. Он даже и не понимал, что так может, всегда сдерживал себя, когда хотелось, сейчас же будто чувств настолько много, и все разом, Олега много, внутри сводит мышцы, и каждое движение его члена отзывается этим жжением. Сережа даже не понимает, когда его тело одновременно скручивается в спазме и разом расслабляется, посылая такое удовольствие, что перед глазами на миг темнеет, а сам он выгибается и громко кричит, глотая воздух. Это кажется слишком быстрым, он так не хотел, но не смог сделать вообще ничего против этих сильных его рук и такой откровенной позы, где его член двигался на всю длину, очень глубоко и так, как нужно. Волков отпускает его не сразу, он замедляется почти полностью, позволяет сжиматься на себе, пока Сережу мелко потряхивает, гладит клитор совсем невесомо, чтобы не было неприятно, только хорошо. Разумовский со стыдом осознает, что скорее всего, под его задницей сейчас мокрое пятно от смазки, все-таки залили следами эти вычурные шелковые простыни. Он тихо смеется, трет лицо ладонью, когда Олег опускает его трясущиеся ноги на мягкое. — Понравилось? — Он снова целует ему колени, гладит аккуратно ладонями, успокаивает дрожь. — Понравилось… — Сережа смеется. — Не то слово, блин, Олег… — Ты какой-то не искушенный, я тебе столько штук покажу, и все они тебе понравятся. — Да? — Ага. Просто мне нужно чуть больше практики, чтобы тебя изучить, чтобы не сделать плохо. — А ты можешь сделать плохо? — Любой может, если партнера не чувствовать и не слушать. Сережа приподнимается, голова немного кружится. Он смотрит, действительно, на мокрое пятно на простыни, на что Олег пододвигается к нему ближе. — Забей, — шепчет, — не стесняйся, это отличная реакция. Так и должно быть. Было бы хуже, если бы ты на меня не так реагировал. Разумовский чуть толкает Олега ладонью, заставляя опереться его о мягкую бархатную спинку, меняет их местами. Мужчина понимает, чего от него хотят, подхватывает того под бедра, приподнимает, и Сережа аккуратно опускается сам на его член. — Хороший… Какой ты хороший, Сережа… Тебе не больно так? — Нет, уже нет… — Ты говори мне, если что, сменим положение. Теперь его можно обнять, обхватить руками, прижаться к крепкой груди, целовать с него хриплые тихие стоны, гладить по голове, куда достанут ослабленные, дрожащие от неги, пальцы. Сережа все это делает, целует глубоко, как впервые, как человек, который все не может насытиться, которому всего этого мало. И как человек, который знает, что все это временно, все это не навсегда. Он скользит губами по колючему подбородку, лижет чужую горячую шею, сжимает её с другой стороны, пока Олег растягивает толчки, движется медленно, глубоко, придерживая Сережу под бедра. Он чуть забывается и кусает его губы. Он забывается и жмет его на себя, насаживая, впиваясь пальцами в бедра. Этого всего очень много, самого Олега, здесь, рядом, и внутри тоже, в самой душе, будто вывернул все наружу и заполнил все собой. Чужая ладонь медленно движется по пояснице, Олег целует его в ответ, скользит языком в рот, вплетается пальцами в волосы, чтобы тут же потянуть их назад, открыть себе его белую шею и начать целовать уже самому. Это все не похоже на просто секс. Сережа растворяется в этих глубоких толчках, внутри его тела, растворяется и рассыпается в сильных руках, под горячими губами, абсолютно точно открытый ему. Абсолютно ему принадлежащий. — Давай сам… Покажи мне, как делать… — Просит Олег, останавливаясь. Парень на пробу приподнимается на коленях, затем опускаясь снова. Он находит ту амплитуду, двигаясь по которой, крупная головка задевает что-то внутри, посылая по телу приятные искры. Это совсем немного, он больше трется, чем движется, но Волков перехватывает. Перенимает его ритм, движется сам так, как делал это Разумовский. Сжимает рукой его ягодицу, ускоряется. Сережа стонет, прижавшись щекой к его щеке. По всему телу и лицу течет влага, его так сильно жарит, что почти нечем дышать в этой комнате. Совсем скоро под бедрами у Сережи мокро, он почти скользит, но настолько расслабляется, что почти об этом не думает. Он трется лицом о чужую кожу, трогает его волосы, прижимая к себе, и почти скулит от переизбытка нежности к этому человеку. Как он мог так проебаться?.. Эмоции настолько сильные, что его просто разъебывает. Слезы текут внезапно по лицу градом, уже сдерживаться никак не выходит. Сережа прижимается лицом к его шее, пока внутри закручивается узел удовольствия. Это приятно, внутри жжет, и вот уже бы почти, но не хватает совсем немного. Олег понятливо тянет руку вниз, чуть разводит его половые губы двумя пальцами и указательным быстро доводит его до оргазма. Сережа рефлекторно опускается ещё ниже, ещё глубже, добивая себя, откидывает голову назад, пока хватает губами воздух. Олег ведет большими пальцами по его щекам. Ну только не сейчас… — Я сделал что-то не так? — Он почти укладывает его на себя, обнимает слишком бережно, гладит по спине. — Обидел тебя как-то? Скажи мне, Сереж… — Нет, нет, Олег… Я не знаю… Просто не смог справится… Эмоции слишком сильные от этого всего… Он поворачивает Сережу к себе и тревожно вглядывается в его лицо, Разумовский нервным движением стирает капли с щек и целует его, продолжая движение. Олег аккуратно останавливает. — Чш, Сереж, я сейчас кончу. Посиди немного вот так… — Он ведет губами по его лицу, не выпуская из объятий. — Можно мне… ну… — Делай что хочешь, все тебе можно. Разумовский соскальзывает с члена, наклоняется, стягивает с него презерватив, и тут же насаживается ртом. От чего-то хочется чувствовать его полностью, без всякой преграды. Мокро ведет ладонью по стволу и прикрывает глаза. Какой же он твердый, стоит просто колом, и большой, он может взять только часть, даже не половину, и это какое-то сумасшествие, все то, что сейчас между ними происходит. Его ресницы мокрые от пота, глаза даже немного жжет, рука дрожит. Он делает несколько движений, и рот наполняет горьковатая сперма. В этот раз хочется не кашлять, поэтому он глотает почти сразу, но все равно капля стекает по подбородку, и он утирает губы ладонью, приподнявшись. Олег тут же сгребает его в охапку, целует мокро, разгоряченный и будто счастливый. Улыбается в поцелуй, чуть успокаиваясь, валит собственным весом на спину, в другую сторону от изголовья, и долго-долго ещё вылизывает, шарит лениво ладонями по телу, пока оба не расслабляются, пока запал не спадает подтаявшим куском льда. Растекаются по мягкости кровати, оставляя друг на друге сотню поцелуев уже. Будто. Это. Не. Просто. Секс. Сереже так кажется, ему очень хочется в это верить. Он уставший, дико просто уставший, тело, будто из ваты, не его тело. И всё это перенапряжение от графика их работы, переживания насчет их недоотношений, от недосказанности, от желания, чтобы это не заканчивалось, от восхищения им самим, Олегом, он такой… Сережа снова трет пальцами глаза, Волков перехватывает его руки. — Скажи мне, что происходит? — Шепчет он, поглаживая сжатые ладони большим пальцем. — Не беги от меня, хорошо? Просто расскажи, и тебе будет легче. — Зачем ты меня сюда привез? — Его голос звучит жалко, противно самому. Никогда перед Олегом не хотелось быть слабым. — Хотел побыть с тобой вдвоем, без этого всего, что в Питере. — Он чуть морщится. — Думал, что ты тоже этого хочешь. — Он смотрит на него с опаской, с зарождающейся болью в синих глазах с огроменными черными зрачками. Вот почему он всегда думал, что у него темные глаза. — Я тоже хочу. Конечно, Олег, я хочу. — Почему ты тогда плачешь? Я не понимаю, расскажи мне. — Почему мы раньше этого не делали? Вот так, по-настоящему. — Ну… Ты не был готов. Да и места и момента подходящего не было. Я когда к тебе просто подходил, ты краснел, бледнел, потом вообще меня избегал. Вроде и да, а вроде и нет. Да и если бы я в первую нашу встречу не сдержался, напал бы в тачке на тебя, крыша тогда ехала. Очень тебя хотел. Получилась бы жуть полная. Может, ты и был бы мокренький, но от страха, я видел твое лицо тогда, перепугался ты знатно меня. Да и я сам виноват. Ничего бы хорошего не вышло, и как минимум ты бы на хуй меня послал, а как максимум — заяву бы на стол кинул на следующий день. Да и потом тоже, где? В офисе? В машине? Я не хотел тебя обижать, я не хотел так. С тобой так не хотел. Ты бы расслабиться не мог. Я удивляюсь вообще что в кабинете у меня ты кончить смог, думал, просто потрогаю тебя, расслаблю, покажу, что не долбоеб, и что насчет меня ты ошибаешься. Думал же, наверняка, жесть всякую. Хотел чтобы ты привык ко мне, к моим рукам, чтобы шугаться перестал. Учесть если реакцию твоего тела, я вот так пристань к тебе, по жесткой, без прелюдий, будто мне плевать на твое желание, кольнет где-нибудь больно, всё, ты же потом меня на километр к себе не подпустишь. А если учесть, как иногда мне башню рвет, точно постепенно все надо. Я терпел, пиздец. В туалете на твою инсту в офисе дрочил. — Олег смеется, прикрывает ладонью лицо. — Стыдно-то как… — Реально? — Да все руки себе стер! Потом работа навалилась, даже номер в отеле не снимешь, со временем все беда. Думал, так лучше будет, в итоге расстроил тебя. Пиздец. Вообще думаю, может снимем поближе тебе что-нибудь, район хороший, тебе ездить поменьше, спать подольше? — Не, я не могу принять. Не заставляй меня. — Сережа морщится. Когда Олег наиграется, он сам не сможет платить такую аренду, которая в «хорошем» районе Питера исчисляется сотнями тысяч. — Я так и думал. Ладно, ещё подожду, пока ты ко мне привыкнешь. Сережа сначала молчит, а потом думает, что ну, ничего же такого? Если Олег может позволить себе откровенничать, то он тоже может? Я уже привык, Олег. Я сильно привык. — Говорит и понимает, что боится реакции. — Я тоже сильно привык. И меня это пугает. — Меня тоже пугает. — Значит, будем бояться вместе. Вместе же сподручнее бояться, да? — Вместе больнее бояться. — Не, одному больнее, а вместе нормально. Вместе заебись. Олег убирает с лица его волосы, пододвигается ещё ближе, почти касаясь его носа своим, гладит пальцами, и Сереже очень сильно хочется сдохнуть от того, что он, наконец, услышал что-то в ответ. Теперь это приобретает вкус настоящей безысходности, настоящей проблемы, он не понимает, как будет обратно привыкать к тому, что придется быть без Олега. И не понимает ещё больше после того, как они спят вместе почти до вечера, а ложатся под утро, иногда встречая яркие Казанские рассветы сквозь панорамные окна, с бутылкой виски на дне, рассказывая свои истории из детства, то, что их поразило, то, что теперь приходится обсуждать с психологами. После того, как обходят все доступные бары, пробуют огромные бургеры, идиотских страшных медведок, выпивают по литру кофе в день, носят в кармане его кожаного плаща игрушечный пистолет. После храмов, парков и дворцов, после совместных фоток на фоне Кремля, где Сережа уже устал, а Олег только разгулялся, после множества видео с Олегом, где он пытается поймать ртом чипсу, где моет в душевом поддоне высокие бокалы из-под шампанского, где он дергает с обочины дорожный знак и где расслаблено прижимает ко лбу пакет со льдом, прикрыв глаза, дремлет, пакет сползает с головы, и он просыпается. Улыбается радостно протянутой бутылке пива, где пьет её без рук, обхватив губами, разливает всю её на себя. Сережа носит его черную рубашку, спит, прижимаясь лицом между его лопаток, вдыхая его запах, обхватывая руками поперек торса. Сережа кончает молча, закусив до крови губу, пока Волков движет пальцами по его клитору, прикрывая себя краем плаща, прямо в филармонии, прямо среди массового вальса лебедей, среди лоска людей в строгих костюмах и громкой музыки, проникающей в самое сердце. Наравне с Волковым, не более, никакой музыке уже с ним не сравниться. Ничему в этом мире уже с ним не сравниться. Он встречается с Алтаном за день до выезда, в каком-то модном современном кафе, где за салат нужно отдать пол зарплаты. Выглядит тот как всегда ужасающе потрясно, но Сережа рядом с ним больше не чувствует себя так, будто не дотягивает. Взгляд у него теплый, от него, как обычно, несет каким-то терпким парфюмом, даже тяжелее, чем у Волкова. Сережа страшно рад его видеть. Настолько рад, что они болтают несколько часов, без умолку, пока Алтан не допытывается до того, что написано у него на лице. Сережа вываливает все. Рассказывает про Олега, рассказывает всю историю, и то, что он по этому поводу чувствует. Становится, будто, легче. И ощущение такое, что ему все равно, что на это скажет ему Алтан, просто нужно было рассказать. Парень смотрит внимательно, потом скользит пальцами по экрану телефона. Сережа хмурится, ковыряет десертной вилкой чизкейк, не понимая, как можно быть таким равнодушным. — Твой Волков красавчик… — Алтан кивает и поднимает на него смеющиеся глаза. — В смысле? Где? — Сережа склоняется над телефоном, его брови ползут вверх. На экране фотографии с их последней конференции. На экране картина, где Сережа касается чужого плеча, улыбаясь, буквально сияя, у Волкова напротив него совершенно такое же лицо. — Вы так друг на друга смотрите, что вам над головами не хватает плаката с надписью «мы ебёмся». — Смеется Алтан. — А вообще… По-моему ты накрутил себя уже настолько, что сам от своего страха еще уйдешь от него ненароком. Если ты это сделаешь, я лично приеду в Питер и стукну тебе по ебалу. Такого мужика себе отхватил — при бабках, на машине, глазища на тебя огромные, ещё и с членом. Прими и возрадуйся. — Он жмет плечами. — Думаешь? — Точно тебе говорю. Только попробуй, Разумовский… — Алтан неторопливо потягивает ядрено-зеленый коктейль. — А если он?.. — Что? Уйдет сам? Пусть чешет, зато ты прекрасно проведешь время. Может, вообще все в другую сторону повернётся, и он с тобой останется. — Нет, он слишком любит своих детей, он никогда на это не пойдет. — Ты плохо знаешь мужчин. Дети никого ещё в семье не удержали надолго, если ты сам говоришь, что у них не все хорошо с женой. Об этом лучше подумай, и хорошо, нужен ли тебе левый мужик в твоей спокойной квартире. Жить с кем-то то ещё удовольствие. Он, наверное, привык, что его обстирывают и кормят, женщины иногда идут на большие жертвы ради члена. Бедняги. Сережа смеется. Алтан так правильно надменный, знает, чего хочет и не терпит, когда что-то идет не так, как ему надо. Но в этот раз он не видит никакого осуждения на его лице, может, привык, что все всем изменяют и мир не такой, как нам обещали в детстве. Что вся модель семьи — это полная хуйня, если ты видишь её со стороны любовника. Что сегодня он в тебе души не чает, а завтра обоссать готов. Выбросить, как ненужную вещь, которой он уже наигрался. Олег забирает его на арендованном мерсе, ещё не успевший проснуться, когда Сережа уходил, он спал. Торопливо его целует, гладит по волосам, предлагая где-нибудь поесть. Разумовский показывает ему найденные Алтаном фотки, на что тот теплеет взглядом и смеется. «Ты здесь такой счастливый» — тянет он, переводя на него глаза. На реплику о том, что это палево, выдает коронное — «вообще до пизды» и везет его в ресторан поблизости с отелем. Вечером, перед плазмой, Сережа грустно и часто вздыхает. Ему здесь так спокойно и хорошо, что возвращаться обратно просто не хочется. Волков лениво поглаживает его по плечу, пока на экране меняются образы и реплики, Сережа не следит за картиной, только за своими мыслями. Вздыхает опять, укладывается головой на крепкие чужие колени и гладит по ноге. — Ты снова чем-то расстроен… — Олег обнимает его поверх, заставляет чуть приподняться. — Не хочу уезжать. Мне здесь хорошо. — Признаётся Сережа, обхватывая его руку своей. — Мне с тобой хорошо… — Мне, знаешь, тоже… С тобой… И я не чувствую себя так, будто делаю что-то плохое. Наверное, так быть не должно… — А как ты должен себя чувствовать? — Олег смеется, Разумовский поворачивается на спину, смотрит ему в лицо. — Не знаю… Как шлюха, наверное. — Пиздец… — Тянет Олег и смеется опять. — Как шлюха, Серёнь, ты просто пиздец. Знаешь, прикол такой есть: сегодня моя мать назвала меня сукин сын и я ей въебал, потому что никто не смеет оскорблять мою мать. — Олег! — Сережа смеется тоже. — Ну а что? Вот здесь так же. Никто не смеет оскорблять моего мальчика, даже он сам. Вообще считаю, что это понятие нужно исключить за ненадобностью, потому что это полный бред. Вроде бы и общество стало прогрессивнее, но остались люди, которые до сих пор вешают друг на друга ярлыки. Таких людей не стоит воспринимать, о них стоит забыть. Понимаешь? — Понимаю. — Я не хочу, чтобы ты даже допускал такие мысли на свой счет. Потому что в этом нет никакой истины. Не позволяй себе об этом беспокоиться, оно не заслуживает твоего внимания. Человек может делать все, что ему хочется, и это пора бы уже принять. Их спокойный, и в чем-то даже нежный, разговор прерывает трель звонка Серёжиного телефона. Он хмурится, чуть поворачивается, но понимает, что не дотянется рукой. — Олеж, глянь, что там такое. — Просит Волкова. — Вадик звонит. Это наш Вадим Сергеевич, что ли? Когда он успел стать для тебя Вадиком? По телу катится тревога, но быстро утихает. Ошпаривает кипятком, но Разумовский понимает, что не сделал ничего, поэтому расслабляется. — Нет, это другой. — Какой другой? — Олег. — Он встречается с ним глазами. — Тебе реально это нужно знать? Он тут же жалеет о сказанном, когда Волков приподнимает его со своих колен, сильно и опасно ведет рукой по плечу и смыкает ладонь на шее. Вроде бы и в шутку, но вроде бы и нет, Сережа не понимает. — Что. За. Вадик. Говори? У тебя с ним что-то есть? — Да ничего у меня с ним нет! — Разумовский скидывает с себя чужую руку. — Это в прошлом. Если хочешь, можешь сам ответить. — А он в курсе? Что у вас ничего с ним нет? Сережа молчит, впервые об этом задумавшись. Олег цокает и усмехается. — Ушел в закат, значит, и не сказал ничего. От меня так же тихо быстро уйдешь? И даже не объяснишь? — А у нас условность какая-то есть? — А у нас, что, её нет? Разумовский дергается, как от пощечины, хочет вскочить с дивана и избежать этого неприятного разговора. Ловит себя на мысли, что — да, так всегда делает. И с ним бы точно так же поступил, если бы почувствовал ответный холод. Его мало волнуют чужие чувства, свои всегда важнее, и даже то, что Олег с этим не согласен — его проблемы. Волков дергает его обратно на себя, сжимает его запястья одной рукой, а другой тянется к его телефону. «Да сиди ты, блять, куда бежишь все время» — шипит себе под нос, чуть расслабляется, бездумно, может уже привычно, поглаживает Сережино острое плечо. «Слушаю… А вы кому звоните… Вы можете ему больше не звонить… Всего хорошего…» — говорит низким голосом, и Разумовский закатывает глаза, какие мы важные, какие мы ревнивые, куда бы деться. «Ничего, что у тебя в Питере целая семья, а мне всего-лишь по дурости бывший набрал?» — думает и молчит. Сопит обижено, но недолго, ровно до того момента, как Волков поднимает его на руках и усаживает на свои колени, четко, близко, прямо напротив своего лица. — Что хмуришься? Съебаться собрался от меня? — Да никуда я не собрался! Я вообще думал, что это ты решил меня бросить, устроил последнее свидание, притащил меня в эту Казань, чтобы все как у людей! Ты же весь такой правильный, весь из себя ахуенный!.. — Я? Ты сейчас серьезно, или прикалываешься? Мне с чего бы вообще тебя бросать? — Да откуда я знаю… — Поднятые вверх руки опускаются, и на Сережу накатывает какое-то злое бессилие. — Потому что я до сих пор не понимаю зачем я тебе нужен. — Серёнь, — Олег поворачивает его отвернутое лицо обратно к своему, — я же тебе и сказал не загоняться, потому что вижу, как ты каждый день что-то в голове своей глупой перемалываешь. — Глупой… — Разумовский нервно смеется. — А что не так? Хватит, пожалуйста, я тебя прошу. Если тебя что-то беспокоит, поговори со мной сначала об этом, потом уже решения принимай, ладно? — Ладно. И ты тоже сначала со мной говори, а потом за шею меня хватай, понял? Я и по лицу заехать могу. Волков подвисает, переваривая, потом как-то весь и полностью обмякает, ведет ладонями по лопаткам, привлекает к себе. Обнимает нежно, тычется носом в шею. — Я переборщил. — Вздыхает. — Я просто боюсь того дня, когда ты скажешь мне, что влюбился в кого-то и хочешь построить нормальные отношения, а не это всё. Что со мной. Я же не смогу тебя на цепь посадить. Я же вообще никак тебя остановить не смогу и не стану, потому что ты заслуживаешь больше, чем… То, что я могу дать тебе. — С чего ты решил, что мне нужны нормальные отношения? — Всем нужны. — Это тебе бабушка в детстве сказала? Какие, типа, нормальные? Ты думаешь, я, может, жениться хочу, или детей, там, хочу, так? Что моя пансексуальность это эксперимент? Я взрослый мальчик, я знаю, что мне нужно, а ты, нихера меня не знаешь, Волков. — Но я хочу тебя узнать… — Шепчет Олег ему в губы и целует насильно, снова крепко сжимая в тисках своих рук. — Очень-очень хочу, Сереж… — Разумовский сопротивляется больше для вида, чем на самом деле. Ему нравится, когда Олег ведет себя вот так. Нравится ощущать на себе его силу, нравится, когда он держит ему руки и ограничивает в движениях. Нравится, как останавливает, и как признаётся в том, что Сережа так хочет слышать. — Тогда не бесись ты, и не пугай меня так. — Я не буду, прости… Может, уже и правда заслужил от тебя в морду. — Он смеется, и продолжает, — реально бы ударил меня? Прямо в глаз? — А что мне делать? Ждать, пока ты в порыве своей ебанутой ревности меня прикончишь? — Да не… Скорее, знаешь, всех вокруг тебя прикончу, а тебя терпеть буду, потому что по факту ты мне ничего не должен, но я все не могу никак это принять. Этот разговор делает их обоих задумчивыми и тихими. Они досматривают фильм, каждый молча собирает свою сумку, завтра вылет. Сережа даже ложится на край кровати, замечая, что Волков делает то же самое. Он обиженно пыхтит, потом плюет и пододвигается к жаркому телу Олега, трется щекой о широкую спину и обнимает. К нему тут же поворачиваются и сгребают в объятия. Олег долго молча целует его лицо и вздыхает как-то горько. Сережа проваливается в сон, чувствуя, как до самого утра Олег не выпускает его из кольца рук, как просыпается и бездумно целует, засыпает потом снова. Ночь — не ночь, в каком-то полупьяном бреду. На утро, Разумовский, естественно хмурый и сонный. Полностью собраный и одетый, листает ленту, сидя на диване в большой гостиной, пока Олег громко ругается по телефону, закрывшись в ванной. В плаще уже немного жарко, такси, наверняка, стоит под зданием. Сережа пытается убедить себя в том, что ему все равно, но качает нервно ногой, блокирует экран и смотрит в потолок. Когда из ванной выходит Олег, воздух в комнате начинает потрескивать от электрических разрядов его настроения. И, конечно, что может ещё сильнее испортить такое утро? Звонок от Вадима. Волков смотрит на Сережу, Сережа жмет на экране красную кнопку. — Поговори с ним. Что ты его дрочишь? — Предлагает Олег, и Сережа вспыхивает. — Давай, я как-нибудь с этим сам разберусь. — Тебе будто нравится, что он за тобой бегает. — Это в тебе сейчас мужская солидарность заговорила, я не понимаю? Он вздрагивает, поднимая на него глаза. Видит, как Олег делает шаг к нему навстречу и думает, что на этот раз точно его ударит. Серёжа вскакивает с дивана, но Волков, вцепившись больно ему в волосы у корней, толкает его обратно. — Меня, блять, бесит, что он тебе звонит! — Рычит Олег, вдавливая его в мягкое ладонью между лопаток, и Сережу насквозь прошибает таким неуместным сейчас возбуждением. Он выдыхает и стонет, не болезненно, а наоборот, и Олег это замечает. — Ты и сейчас меня провоцируешь? Наверное, я поэтому так на тебе повернут, нахуй, что шизофреником скоро стану? — Он одним движением скидывает в сторону его плащ и давит пальцами в районе пуговицы на брюках, расстегивая. — Убивать их всех начну, из тюрьмы дождешься меня? — Сует руку между сжатых бедер и удовлетворенно жарко выдыхает ему на ухо. — Мокрый совсем, я хуею… Так нравится тебе то, что я с ума схожу? Что готов на весь мир забить, всю жизнь свою до тла сжечь, чтобы только тебя коснуться? Нравится? — Да, нравится, блять, психопат ты херов… — Нравится… — Тянет Волков, резко дергая ткань брюк вниз, так, что слышится треск. — Блять… Новые куплю… — Куда-ж ты денешься… — Стонет Сережа, а потом дергается под прижатой его к дивану, ладонью, выгибается, когда Олег широко ведет по его вульве языком. Делает несколько спешных движений, мажет между половых губ, и вдруг так же сильно тянет на себя за волосы, роняет резко себе на крепкую грудь и приподнимает, насаживая одним движением на стоящий колом член. Разумовский громко вскрикивает, царапает ногтями сжимающую его поперек груди руку. — Олег, больно… Это приводит Волкова в чувства. Он чуть ослабляет хватку, вжимается лицом во взмокшую его шею, торопливо хрипло шепчет, — тише, тише, не напрягайся так, я же играю с тобой, я же не серьезно, не больно тебе, тебе страшно, не бойся, не кричи, на нас сейчас администрация отеля полицию вызовет, не успеем дотрахаться… Сережа смеется, трется затылком о его голову, откидывается, чувствуя, как Волков мокро и сильно его целует, и так хочется сразу, чтобы остался след. Чтобы все его видели. — В рубашке моей… Хороший такой… Красивый… — На работу в ней приду, чтобы тебе башню не сносило. — Прямо на столе тебя выебу… На Юлькином теперь. — Разумовский снова смеется, смех мешается с громкими стонами на каждое движение внутри. — У нас-то пока стола такого нет, но можно и на полу, на чертежах… — Ебанутый… — Стонет Сережа, сводя брови. — Какой же ты ебанутый… Так и просится изнутри это «люблю тебя», но Разумовский прикусывает до боли губу. «Ну, ты же знаешь, блять, ты же это уже понял, сука» — кусает еще сильнее, пока топит все внутренности, заворачивает в узел, и остается только кричать, стиснув крепко Олегову руку до синяков, наверняка. Его снова начинает ломать, выкручивать, бедра напрягаются настолько, что где-то сводит мышцу. Это так хорошо, что о том, что у них вылет, он напрочь забывает, растворяясь в «здесь и сейчас». — Олег… — Выстанывает он его имя, делает попытку свести бедра, но не может из-за такой позы и от того, что Волков просто не позволяет. — Что?.. — Олег, ну пожалуйста… — Что «пожалуйста»? Попроси? — Он несильно кусает его зубами за мочку, и Сережа дергается от спазма, но не может дойти до конца. Разочарованно жалобно стонет, облизывает губы. — Коснись меня… Я не умею вот так… Без стимуляции. — Я знаю, знаю, мой хороший… Чуть-чуть потерпи, и все получится. Не думай о том, как быстрее кончить, это же не соревнование. Просто кайфуй. Просто расслабься. Я сам все сделаю, я же без оргазма тебя не оставлю, если первым кончу, потом язычком доведу, или пальцами, как больше нравится. — Олег… — Хнычет Сережа, поджимается весь, когда он опускает руку вниз и гладит неспешно по мокрому, не касаясь клитора, по нежным складочкам половых губ, в месте, где натирает крупный тяжелый член. — Чш-чш… Расслабься… Напряженный какой весь… — Да не могу я! — Можешь, Серёнь, попробуй просто… Приятно же? Я тебя не тороплю никуда… Все хорошо… — Он переходит на короткие частые толчки, как делал сам Разумовский. — Все нормально… Продолжает неспешно поглаживать рядом с клитором, недостаточно сильно, не там вообще, где нужно, но вопреки этому, Разумовского все равно накрывает оргазмом. Все равно обжигает внутри и расходится по телу. Он кричит громко, Олег успевает накрыть его губы рукой, которой обхватывал. — Умничка… Мальчик мой, совсем не сложно, да? Хороший мой… Молодец… — Волков не прекращает двигаться, накрывает пальцами клитор и ведет круговым движением. Сережа не успевает отойти от предыдущего ощущения, как его снова сжимает в оргазме. Неожиданно и более сильно. Теперь трясет всего, даже немного стыдно за реакцию своего тела. Но Олег, наоборот, обнимает, откидывает ещё сильнее на себя, шепчет, — вот так… Ещё разок… Ну, всё, всё уже… Ты отлично справился, тише… Наряд уже едет, блять, за нами, устроили… Он резко выскальзывает из его тела, задирает рукой ему тренч и рубашку, упирается лбом в спину и матерится сквозь зубы. Дышит тяжело, сильно стискивая его плечо, что ощутимо больно даже сквозь сливовую кожу и одежду. — Блять… — Выдыхает и хрипло смеется. — Кажется, я испачкал нашу одежду… — Кажется, мы проебали самолет. — Выдыхает Сережа и тоже смеется. — Проебали совершенно точно… — Он снимает с себя футболку и вытирает Сереже поясницу. Разумовский нервно скидывает с себя плащ, а потом на пол, Олег тянет его на себя, укладывает себе на грудь, целует во взмокший лоб. — Там таксисту сейчас придется пол зарплаты отдать. — Волков шарит по дивану ладонью, в поисках выпавшего из кармана телефона. — Я отменяю. Завтра полетим. Сережа приподнимается, заглядывает ему в глаза. — Тебя же там ждут, наверное… Дома… Олег молчит. А потом переводит тему, — сейчас узнаем на ресепшене, есть ли свободный номер до завтра. Этот, скорее всего, расписан после нас. Разумовский жмет плечами и ложится обратно ему на грудь. — Курить так хочется… — Олег гладит его по волосам. — У тебя случайно нет сигарет? Прикинь, десять лет уже не курю, а тут захотелось. — Я тоже бросил. Но тоже сейчас бы покурил. Когда они оба выходят из номера, взъерошенные и потрепанные, на них в две пары глаз ошарашено смотрят администратор и горничная. Сережа растерянно убирает с лица волосы, а Олег обворожительно улыбается. — Здравствуйте, мы не успели на рейс, можете организовать нам номер до завтра? *** В Питере снова льет дождь. Погода премерзкая, как и настроение, как и нежелание и апатия вообще что-то делать. Сережа склоняется над монитором, указывая пальцем на нужную графу таблицы, обучая нового сотрудника на свое место. Он успокаивает себя тем, что тоже когда-то таким был, смотрел на это всё огромными глазами и понимал только процентов десять от всего происходящего. Невольно думает о том, что нужно разобрать с Казани фотографии, может, выложить что-нибудь, наверняка Олег сделал неплохие кадры. Чтобы его сотрудники не думали, что он умеет только орать. Хотя его это мало беспокоит. Он тоскливо поглядывает на полоску света из жалюзи, там Олег объясняет Пчёлкиной что делать с договорами, что делать с двумя тоннами проволоки, которую по ошибке заказал Андрей, пока их не было на месте. Сережа посмеивается, представляя, как к башне подъезжают фуры с проволокой и качает головой. Андрей уже ищет себе новую работу, ходит с хмурым видом, иногда стреляя в Разумовского глазами. Сережу зовут, и он оставляет свою голову в покое. Внутренний голос участливо молчит, и на этом спасибо, можно сосредоточиться на работе. Или заставить себя сосредоточиться на работе. Он подходит к сотруднику, и тот подзывает женщину в светлом пальто. Поднимает на нее глаза. У него сейчас абсолютно нет времени решать личные вопросы, это все к Олегу, а она не напоминает никого из корпорации. — Могу вам чем-то помочь? — Устало спрашивает он, и вдруг узнаёт её. Понимает кто она, и весь воздух в помещении разом кончается. Это Лиза, жена Олега, он видел в инсте её лицо. Она непонимающе осматривает его, а потом в её глазах мелькает что-то катастрофичное, какая-то эмоция, которая заставляет их заблестеть. — Какой парфюм у вас… Интересный… — Спасибо. — Сережа кивает и собирается, а потом начинает злиться. — Так я могу вам чем-то помочь? «Или мы, блять, так и будем друг друга разглядывать?» Её глаза скользят по черной рубашке, которая, естественно, Сереже не принадлежит. Вот нужно было ей прямо сейчас сюда прийти? Хотя, мало ли сколько в Питере таких рубашек… — Волков у себя? — У себя, но он занят. — Ничего, я ненадолго. — Он прекрасно понимает, что Олегу это не понравится, но жмет плечами и просто уходит. У него нет ни сил, ни желания выяснять чужие проблемы, тем более, семейные. Он думает, что неплохо было бы сейчас покурить, но вспоминает, что давно не курит, последняя ашка дома. Поэтому хватает со спинки стула свой рюкзак, машет рукой, почти истерично, и уходит, понимая, что внутри начинает назревать шторм. Вот и всё. Под ливнем ситуация кажется не такой страшной, ну и хер бы с ним, с этим Волковым, но от осознания произошедшего сердце больно сжимается в тиски. Он прекрасно понимает, что сейчас будет — если она что-то знает, то Олег, естественно, выберет свою семью. Они вместе много лет, у них двое детей, Сережа не может даже рядом с ними со всеми встать по важности. В машину садится полностью вымокший, просит водителя включить печку и долго пялится в окно, в котором из-за стекающих капель, ничего не разобрать, и без этого невидящим взглядом. — Плохой день? — Доносится с водительского, и Разумовский стирает пальцами, как по команде, стекающую слезу. — Устал очень. Домой хочу. — Не жалеете вы себя, Сергей, совсем. В ваши годы и на такой должности. Очень тяжело, наверное. — Бывает и тяжело. Бывает нормально. Вы завтра за мной не заезжайте, я отгул возьму. — Вот это правильно. Отдохните пожалуйста. Остальной путь едут молча. Дома Сережа звонит делопроизводителю и говорит что простыл. Дома его прорывает, как неумело построенную плотину на реке, выматывает слезами настолько, что их просто не остается. Он бродит призраком, машинально переодевается, машинально падает на кровать и берет в руки телефон, крутит его между пальцев, сам не понимая, чего ждёт. «Того, что никогда не случится» — он фыркает и смеется, вот же идиот. В лучшем случае — он неплохо провел время. Ему хочется написать Алтану и спросить, не нужен ли кто в их компанию, в Казани ему понравилось до жути, но внутренний голос подсказывает: «это потому, что там был Олег», и Сережа громко кричит в подушку. Около двенадцати в дверь кто-то стучит. Сережа в это время почти дремлет, но упрямо снующие туда-сюда тревожные мысли уснуть полноценно не дают. Он сует ноги в мягкие тапки и, спустя несколько раскатистых ударов по двери, все-таки к ней идет. Открывает не глядя. Замирает и неверяще, хмуро смотрит на мокрого от ливня Волкова. — Серый… Я пьяный… — Он грустно улыбается. — Мне Татьяна сказала что ты заболел, ты заболел? — Нет. — Я так и знал… — Олег цокает и опирается предплечьем о косяк. — Пустишь? Сережа жмет плечами и отходит, Олег буквально вваливается к нему в квартиру и тихо смущенно смеется. Снимает с себя мокрую кожаную куртку и бросает на пол у порога, под ней тонкая кофта, тоже мокрая. — Эй? — Разумовский хмурится. — Тебе для полного счастья только менингита не хватает? — Он тянет ладонь к кофте, но Волков перехватывает, подносит к губам, целует, не отрывая от него мутных поплывших глаз. — Может… — Он хочет притянуть Сережу к себе, но тот упирается. — Давай, душ прими сначала, теплый, я тебе чай сделаю, хорошо? Олег? — Слушаю и повинуюсь, новый хозяин… — Хрипло и низко отвечает Волков, шутливо пытаясь отдать ему честь. У него не получается, и это даже смешно. Пока Олег разносит его прихожую, пытаясь снять джинсы, Сережа ставит чайник. Потом достает из верхнего шкафчика банку Полисорба и колотит раствор. Судя по виски на дне бутылки, которую Волков притащил, завтра он совершенно точно будет при смерти. Сережа вздрагивает и фыркает, когда со спины к нему прижимается мокрое тело Олега. Капли щекотно текут за шиворот, и Разумовский смеется, качая головой, ощущая, как отступает тревога. Как поднимается изнутри необъяснимая нежность. Один вопрос — «хули он тут делает, если сейчас должен быть дома с женой», вспыхивает и тут же утихает, затоптанный ногами в пушистых тапочках. Если он здесь — значит, это его решение, хоть и не совсем трезвое, он взрослый человек, и Сережа не обязан за него отвечать. — Там полотенце, если что, было. — Да?.. Где? — На стене висит. — Сережа думает, нужен ли вообще сейчас ему чай, будет ли он его пить. Насыпает в кружку пару ложек сахара. Олег возвращается с белым полотенцем на плечах. Заворачивается в него, немного дрожа, смотрит хмуро на мутную жижу Полисорба, потом умоляюще на Сережу, и качает головой. — Я это не буду… — Будешь, Олег. Тебе это сейчас очень надо. Завтра плохо будет. — Мне похуй на завтра. — Пей, блин, Волков. — Сережа чуть нервничает, все-таки уговорить пьяного человека не так-то просто. Он по себе знает. Мужчина долго разглядывает жидкость в черной кружке, потом вздыхает и делает несколько глотков. Он икает, пока пьет, его лицо меняется. — Пиздец… — Он тяжело хватается за край стола и поднимается, направляясь к ванной комнате. Сережа слышит, что ему плохо, ещё бы… Олега немного жалко, но что он может сделать? Против такого количества алкоголя, он же не господь бог? Потом слышит, как снова льется вода, думает даже зайти спросить все ли в порядке, но отдергивает себя. Вообще-то он на него злится. Хотя… На него-то что злиться? Кому это поможет? Он же знал, на что шел. Волков уходит сразу в комнату. Сережа думает все-таки попробовать залить в него Полисорб, или на крайний случай, сладкий чай, но когда он входит, Олег уже спит поперек кровати, половиной ног на полу, накрыв себе плечи полотенцем. Разумовского пробирает смех. Злиться на него не получается. — Олег? — Он присаживается на корточки. — Олеженька, солнышко… — Трогает аккуратно его за плечо. Волков отзывается мычанием. Сережа опять тихо смеется. — Олеж, давай положим тебя нормально, давай? — Да-вай… — Отвечает ему мужчина, не открывая глаз. — Давай, помоги мне, я же тебя не подниму. — Он гладит его по лицу, Волков фыркает и позволяет себя поднять, развернуть и сначала крепко держит в руке край полотенца, но потом отдает. — Молодец, вот так… Сережа хмурится, достает из шкафа вторую подушку, кидает её рядом. Укрывает Волкова одеялом, потом собирает разбросанную по прихожей одежду, достает из кармана куртки в ноль разряженный телефон. Сначала он ставит его на зарядку, но потом отсоединяет и кладет рядом с ним, надеясь не понять на что. Очень глупо. Щелкает выключателем и ложится рядом, его тут же утягивают в тяжелые крепкие объятия чужие сильные руки. Олег целует его мокро, со вкусом зубной пасты, дышит тяжело, со свистом, и Сереже кажется, что это жестоко. — Я люблю тебя, пиздец… Сереж… Сереженька мой… Мой маленький… «Вот это действительно жестоко» — звучит в голове. Разумовскому хочется расплакаться, но он успокаивающе гладит Волкова по плечу. — Олег, мне тяжело. — Прости. Да и вообще за все меня прости. — Он перекатывается на место рядом, обнимает его поперек груди и тут же засыпает. У Сережи в глазах стоят слезы. Он хмурится, смаргивает их и зло шепчет сам себе: «спи, нахуй, тоже». И засыпает быстро, хотя думал, что не сможет спать вообще. Слышит, чувствует, как под утро под боком ворочаются. Как Волков тихо встает с постели, тяжело вздыхает, щелкает зарядкой для телефона. Спустя несколько секунд, сыплются уведомления и тут же затихают, он переводит телефон в бесшумный. Потом следует вибрация звонка и тихнет тоже. Все вообще тихнет. Олег аккуратно лезет на свою сторону, медленно проталкивает свою руку между Сережиной и его животом, обнимая. Гладит кончиками пальцев теплую после сна кожу и вжимается носом в место между шеей и линией роста волос, дышит спокойно, щекотно, чуть дергается, засыпая обратно. Сережа не понимает, что он чувствует, но совершенно точно — такого не было ещё ни к кому. И это жутко. Он не успевает об этом подумать, глубокий утренний сон тут же затягивает в мешанину образов, топит в мягкости кровати и рук Олега. Топит в эмуляции счастья, в демоверсии, оригинал он себе никогда не сможет позволить. Когда просыпается, то Олег тут же следом открывает глаза. Трет лицо пальцами и рушится тяжело в подушку, прикрывая лицо. Сережа поворачивается на бок, гладит его по плечу, молчит, не зная, что нужно здесь сказать. Он поворачивается тоже, почти касается его носом, скользит кончиками пальцев по скуле, убирает волосы за ухо, чуть улыбается, но глаза остаются болезненно грустными. Он прощается с ним, и Сереже это понятно. Разумовский поднимается на кровати, опускает ногу на пол, но его тянут обратно. — Собрался куда-то? — Хрипло шепчет Олег, аккуратно укладывая грудью на кровать. Скользит ладонью по бедру, следом по ягодице и поднимает его зад к верху. — Не надо тебе никуда… — Тянет с него белье, тут же лижет себе пальцы и опускает их на клитор, неторопливо поглаживает. Волков задирает его белую футболку свободной рукой, тянет её выше, к голове. Касается горячими после сна губами его оголенной спины, целует так медленно, что тут же просыпаются мурашки. Сережа тихо стонет и думает, что обида обидой, но потрахаться напоследок — милое дело, поэтому позволяет себе млеть под крупными ладонями, под его губами, чуть прогибается в спине, невольно попадает задом на его стояк, прикрытый бельем. Олег шумно выдыхает. — Снимем футболочку с тебя, Сереж… — Шепчет он, не прекращая его целовать, и Разумовский помогает себе избавиться от одежды. Он стонет тихо, лижет губы, когда Олег гладит пальцами его соски, аккуратно, едва касаясь, и все это после сна кажется язвительно нежным, слишком приятным. Тело очень даже за утренний секс, это парень ощущает по влажным теперь прикосновениям пальцев Олега к его промежности. Он оставляет поцелуи на его плечах, убирает со спины волосы на бок, прижимается губами к шее, чуть прихватывает зубами, несильно, нежно, и эта нежность затапливает намертво. Сережа чувствует, как Олег ведет головкой члена между его половых губ и прячет лицо в свои руки, сейчас здесь все прекрасно видно, и Волков, наверняка, смотрит. От этого лицо заливает стыдливым жаром. — Давай сам, котенок, садись аккуратно, как тебе хочется… Я давить не буду, не буду сильно… — Шепчет Олег, и Сережа подается назад, на член, чувствуя как крупная головка растягивает нежные стенки. По ощущениям, Волков буквально раскаленный. Сережа нетерпеливо стонет, чуть громче, чем хотелось сразу, вдыхает тяжело, начинает медленно двигаться, пока ладони Олега широко оглаживают его бока. Он подается ещё назад, насаживаясь почти до упора, до приятного импульса, который заставляет его вскрикнуть и почти упасть на простыни. — Узенький какой… Давай вот так, я помогу… — Он тянет его за бедро, призывая лечь, подползает ближе, укладывает его ноги к себе на колени и медленно, на пробу, толкается внутрь. Наклоняется и целует снова спину, ведет губами по лопаткам, не прекращая коротких медленных толчков внутри его тела. Обхватывает рукой поперек талии, обнимая, прижимая к себе и опускает руку на клитор, гладит, несильно давит, обводит пальцами, находя общий ритм со своими движениями. — Ух ты… Что это у нас тут такое? — Олег чуть приподнимается, тянется пальцами к маленькому вибратору, о котором Разумовский просто напросто забыл. Сережа видит это, матерится про себя, когда становится страшно стыдно, будто поймали на чем-то нехорошем, хотя он взрослый человек, живет один, и в своей кровати может хранить что угодно. Все равно это увидел Олег, и становится не по себе. Но кажется, Волкова это не чуть не смущает. Он жмет кнопку, но ничего не происходит, следом зажимает и держит. Игрушка заходится вибрацией. — Если я что-то не так сделаю, ты меня поправь. — Он целует его в плечо и прижимает игрушку к клитору, Сережа тут же дергается, стонет и продается рефлекторно назад, насаживается, и Волков принимается двигаться. — Олег, я так очень быстро… — Так и надо, Серёнь, это же очень хорошо… Олег ведет ей аккуратно, жмет несильно, скользит силиконом по естественной смазке, пока Сережа отзывается задушенными стонами в подушку. Он сжимает руки в кулаки и выгибается. С мужчиной пользоваться этим ещё не доводилось, только соло, но так тоже очень хорошо. Так даже слишком хорошо. — Ты так сладко сжимаешься… Чувствую, как тебе приятно… Сережа подается назад пару раз особенно сильно, так, что член скользит глубоко и правильно, и сжимает подушку руками, вскрикивает, когда оргазм рушится на тело, вполне предсказуемо, но от этого не менее сладко. Олег убирает игрушку в сторону и доглаживает его пальцами. Размазывает смазку, толкается ещё несколько раз и выскальзывает. Сережа чувствует, как ягодицу заливает горячая сперма. — Боже… Ты невероятный… — Говорит Волков, тяжело дыша. Гладит его бедро, и Сережа поворачивается к нему, указывая на полотенце, сиротливо лежащее на кресле. Именно то, что пьяный Олег ночью так не хотел отдавать. Сережа хихикает, пока Волков стирает с тела свои следы, улыбается ему тоже, будто прочитал его мысли. — Да, понимаю, это пиздец… — Говорит он, качает головой. — С кем не бывает. — Да со мной не бывает. Я так не напивался со времен универа. Голова раскалывается, мы же поспим с тобой ещё немножко? — А ты всегда такой? Когда голова болит. — Спрашивает Сережа, ищет глазами свою футболку и трусы, но забивает и ложится прямо так, нагим, зло наслаждаясь, как жадно по его телу скользит взгляд Волкова. — Какой? — Нежный. — Он жмет плечами. — А я тебе нежный больше нравлюсь? — Олег не выдерживает и нависает сверху. — Не знаю, ты мне всякий нравишься. — И бухой? — И бухой. — Сережа смеется, когда Олег его целует. — У меня с похмелья колом стоит, так что да, наверное, всегда такой. — Уговариваешь? — А как иначе? Лезет какой-то полупьяный мужик к тебе с утра, конечно только лаской брать, можно и прохватить. — Боишься, значит, меня? — Вообще пиздец как… — Шепчет Олег и целует снова, мягко и расслабленно. Стонет в поцелуй и разочарованно рычит, перекатываясь на свою половину кровати. — Я если сейчас тебя целовать продолжу, у меня опять встанет. — Сережа смеется, а потом становится задумчивым. Когда она стала его половиной, Сережа понятия не имеет, но от чего-то так думает. В своей голове. Это глупо. Это с примесью боли, но он гонит плохие мысли и встает. — Ну куда ты? — Я в ванную быстро и вернусь. Посплю я с тобой, никуда я в своей квартире не потеряюсь. Олег с похмелья такой тревожный, будто неопасный и вовсе беззащитный, что его хочется гладить, обниматься, лежать рядом. Разумовский прекрасно знает, что это все не так. Что пройдёт время, и полезет из него эта вся напускная сила и резкость, и он осознаёт, что ему, и в правду, все нравится в нем. Любое его проявление. Когда Сережа возвращается, Волков вздрагивает, просыпаясь. Моргает пару раз, приподнимается, хмурится и морщится на протянутый ему стакан с раствором Полисорба. — Ну, нет, Серый… — Пей, говорю, давай, Олеж. Выпьешь это, поспишь, будешь как новенький. — Настаивает Разумовский, и мужчина берет стакан в руку. Он неторопливо заливает содержимое стакана в себя и откидывается головой на подушку. — Доволен? — Хрипло интересуется, облизывает губы, не отрывая от него глаз. — Более чем. Они спят ещё пару часов, Волков не выпускает Сережу ни на минуту, жарко нежит в своих руках, шумно дышит в загривок, иногда чуть щекотно. Хоть пил только он, Разумовский тоже совершенно никак не может проснуться, открывает глаза, тут же падает в сон обратно. С ним хорошо. С ним тепло и безопасно. Жаль, что ненадолго. Когда Сережа просыпается окончательно, Олег рядом шарит пальцем по экрану своего телефона, видимо отвечает на ворох сообщений, от которых утром так яро отказался. Он хмурый и немного недовольный, как обычно, но наклоняется к Сереже поцеловать, когда видит, что его глаза открыты. — Не хотел тебя будить, ждал, пока проснешься… — Шепчет между поцелуями. — А ты не знаешь, я вчера на тачке приехал, или нет? Ключи не могу найти. — Не знаю. Не было ключей. Не видел, на чем ты приехал. — Надеюсь, хватило ума вызвать такси. Он собирается торопливо, принимает душ, натягивает на тело не до конца высохшую одежду. Разумовский следит за этим всем, и у него ломается сердце. Прямо сейчас его хочется вытолкать за дверь, чтобы никогда больше не смел поступать с ним вот так. Это жестоко. Это вообще не по-человечески. Хотя, чего он ещё ожидал? — Ты дома вечером будешь? Я приду? — Олег берет с полки его парфюм, открывает крышку, подносит к лицу и затем делает пару пшиков на свою грудь и шею. Сережа хмурится и непонимающе сводит брови. Что вообще происходит? «Возможно, просто хочет перебить запах алкоголя» — подсказывает внутренний голос. — А где мне ещё быть? — Сережа почти вспыхивает. — Откуда я знаю… — У Олега опускаются плечи. — В Казани, нахуй, или в ёбаной Москве, где угодно, тут лететь два часа… — У меня зимой отпуск. — Отлично, я никогда не был в Дубае. — «Какие, нахуй, дубаи» — думает Разумовский. — Два с половиной. — Бурчит он, и Волков переводит на него глаза. — Ты мне, может, скажешь, что происходит? Или я для тебя какая-то шутка? Мне чего ждать? Что ты в один прекрасный момент перестанешь со мной разговаривать и сделаешь вид, что не было ничего, или?.. Мне реально билеты начать смотреть? Что? Олег замирает. Выдыхает шумно себе куда-то под ноги, прячет от него глаза. Сережа истерично себе кивает, значит, смотреть билеты. Переезд — это ведь всегда прекрасно, новые люди, новые возможности и… — Я развожусь. — Что?.. — Вырывается само. Сережа вздрагивает, когда Олег на него смотрит вот так. — Я там тебя жизни учил, в Казани, а сам… — Он горько усмехается. — Когда время пришло, два слова связать не могу. Я понимаю, нужно было это всё раньше сделать, и не мучать тебя, себя и… её. Просто… Я все думал, раскладывал это всё в своей голове и не знал, с какой стороны подойти, а получилось… Ну, как получилось, значит, так надо. К лучшему, наверное. — Это все звучит так, будто я к этому не имею никакого отношения. — Ты и не должен. Я сам все это решу. Тебя эта история никак не коснется, я обещаю. Просто… — Он вздыхает, будто собирается с мыслями. — Я ещё кое-что хотел спросить. Может… Мы бы могли попробовать с тобой эти самые отношения, которые тебе не нужны? Ну, по-настоящему. Взять себе что-нибудь, или снять побольше, что захочешь, собаку завести большую? Я даже не спросил, какую ты хотел, добермана, или там лабрадора, может даже лайку? И как назвать хотел, тоже не спросил. Я мог бы возить тебя на работу, еду заказывать, может даже… — Что? — Я неплохо коктейли делаю, на бармена учился. — Сережа иронично поднимает бровь. — Просто… Я даже, понимаешь, не знаю, что тебе предложить? Ты как-то спросил «зачем тебе я», вот сейчас я абсолютно не понимаю, зачем я тебе, потому что у меня кроме бабок нет нихуя. Ничего. Я абсолютно пустой. Ты меня с той стороны ещё знаешь, где только грязь и лицемерие. И вранье. А я смотрю на себя и думаю — да, бля, так и есть. Олег вздыхает снова. Выпрямляет спину и группируется, будто готовится к удару в лицо. — Тебе просто нравится меня трахать. — Сережа жмет плечами. Волков становится серьезный и испуганный, поднимает даже руку выше, облизывает губы, возразить, но когда у Разумовского больше нет сил сдерживаться, и уголки губ сами ползут вверх, заметно расслабляется и улыбается широко, качает головой, смеется. — Да! Да нравится, блять, трахать тебя! И говорить с тобой нравится, и спать в одной постели, и когда ты в тачке моей сидишь рядом, тоже очень нравится. И отдыхать, и работать и вообще все, походу! И я очень сильно хочу тебя знать, всё с тобой хочу, понимаешь? — Понимаю. Понимаю, Волков, что ты долбоеб. — Долбоеб, да. Полный. Он неловко делает шаг вперед, но останавливает себя. — Люцифер. — Что? — Я хочу назвать собаку Люцифер. И чтобы это был черный доберман. И, наверное, кинолога сразу надо, чтобы он нам ебальники не повыгрызал, пока мы спать будем, так что… Деньги твои тоже пригодятся. Можешь не переживать, я найду им применение, я… — Олег одним движением подтягивает его к себе и перебивает поцелуем. Он немного дрожит и его чуть шатает, видимо, Полисорб не до конца достал его с того света. Сережа обвивает его крепкую шею своими руками, касается кромки не до конца высохшей кожаной куртки, и чувствует, как спадает с плеч тяжелая тревога. Как камень больше не тянет на дно болота. Конечно, все, сказанное Олегом о нем — правда, но кто лучше? Сам он лучше, что ли? Нихуя он не лучше, такой же абсолютно пустой. *** Сережа дышит прерывисто, успокаивает себя, нервно теребит пальцами край отчета, пока Волков, будь он проклят, спокойно и четко озвучивает план на следующий год. Его голос слегка хриплый и низкий, и Разумовский мстительно улыбается на одну сторону, затем резко сжимает зубы, когда импульсы на вибраторе учащаются. Он переводит глаза на Олега, встречается с чернотой и безумием в них, каким-то бешенством, и сжимает бедра, чуть ли не кончая сразу, только от его колкого острого взгляда. Телефон оповещает о сообщении. Рука немного дрожит, пока он смахивает блокировку и заставляет себя молчать, когда хочется нервно усмехнуться и послать его в зад. «Приятно?» — пишет Волков. И зачем он только показал и рассказал, для чего предназначен этот девайс, что Олег нашел под его подушкой. Что он подключается к смартфону, работает совсем бесшумно, но имеет хорошую мощность. Сережа совершенно не предполагал, что будет вот так сидеть на совещании, не пошевелиться, ничего, даже не думал, что стул под ним попадется скрипучий, и будет привлекать внимание, если на нем ерзать. «Наш Волков тот ещё извращенец…» — и с этим Сережа абсолютно согласен. Он снова пишет, — «потерпи немножко, осталось совсем чуть-чуть», и Сережа снова стискивает зубы, смотря на время до окончания совещания. Ещё гребанных семь минут. Семь минут сидеть с мокрыми насквозь трусами и слушать его властный, местами жесткий, тон голоса. Он издевается, зная, что все это Разумовского страшно заводит. Сережа страдальчески чуть гнет поясницу, когда становится совсем невмоготу. Смотрит на Олега скорее рефлекторно, ни на что не надеясь, рисует кривую подпись в листе доведения и передает сидящему рядом Павлу Андреевичу. Мужчина в возрасте чуть наклоняется и интересуется, все ли в порядке. Сережа отмахивается, что здесь душно. — Коллеги, всем спасибо, на этом всё, мы продолжим завтра. — Говорит Олег, упираясь в Разумовского голодным взглядом. — Олег Давидович, у меня здесь ведь ещё… — Я что-то не так сказал? — Рычит Волков, и Сережа выдыхает шепотом «ублюдок», Анна из IT-отдела, сидящая по его правую руку улыбается, услышав и кивает ему, поддерживая. — Вопросы в соответствии с часами приема, напоминаю, кто забыл — с трех до пяти. Люди спешно поднимаются со своих мест, Сережа тоже. Он мечтает, как сейчас избавится от этой штуки в своем белье и сможет вздохнуть. А потом покурит в туалете, и доделает свое письмо поставщику. — Разумовский, останьтесь. Мне нужно с вами переговорить. — Громко говорит Олег, и Сережу снова прошибает удовольствием. Да почему его тело так реагирует?! Он подходит к его столу на совершенно ватных ногах. Олег поднимает на него глаза, и даже немного хочется попятиться назад, но это ощущение быстро проходит. Сережа шумно сглатывает, чувствуя, как за шиворот стекает капелька пота. — Закрой дверь. — Олег… — Дверь. — Повторяет Волков четко, в голосе скользят рычащие нотки, и Сережа не может сопротивляться. Сережа поворачивает замок на двери и возвращается. Олег нетерпеливо поднимается с кресла, гладит его пальцами по скулам, всматривается, и вдруг широко улыбается, обнимает его. — Ну прости… Натерпелся, маленький мой… Я чуть с ума не сошел, пока старался на тебя не смотреть. Это… Это просто пиздец, Сереж… Иди сюда. — Он сдвигает в сторону содержимое стола, карандашницу, пару папок с документами. — Я тебе помогу чуть-чуть… — Блять, Волков, там полный отдел за стенкой, ты ёбнулся? — Шипит Разумовский, но Олег уже расстегивает его брюки. — Да, да, бесповоротно. Ложись на спинку… — Вопреки своим словам, он одним движением подхватывает его под бедра и сносит со стола карандашницу, которую убрал недостаточно далеко. — Кто её сюда поставил, сука, руки повырываю… — Шепчет, пока скидывает на пол с него кроссовки, следом берется руками за края брюк… — Я тебя уволю! — Шипит Сережа, но тело подается навстречу. — Обязательно… — Тянет Олег, окончательно избавляя Сережу от штанов. — Конечно уволишь… — Он снимает с него трусики, убирает игрушку вместе с ними в сторону. — Какие мы мокрые здесь… — Шепчет ему в губы и впивается кусачим поцелуем, устраивается между разведенных бедер и ведет пальцами по промежности. Тихо стонет вместе с ним. — Только тихонечко, мы же не хотим, чтобы нас услышали, правда? Совсем тихо… — Я не смогу. — Сережа сводит брови, когда Олег ускоряет движения пальцев по его клитору. — Я же совсем так не смогу… — Сожми зубки посильнее, котеночек… Мы быстро, мы же ведь умеем быстро с тобой. Волков расстегивает ширинку, достает из брюк возбужденный твердый член, спешно шуршит фольгой презерватива, и входит медленно на всю длину, прижав его бедро к своей талии. Его хватка такая крепкая, что Сережа выгибается, подается навстречу, и, действительно, сжимает челюсти. — Вот так… Ты моя умничка… Хороший мой мальчик… Он движется размашисто и быстро, фиксирует Сережу на месте, но пара папок падает на пол, на что Олег фыркает «заебали» ему в губы. Целует его мокро, рука Разумовского впивается в край стола, чтобы найти какую-то опору, и когда его начнет трясти в оргазме, не упасть с него на ебучий пол к папкам. Волков несколько раз движется особенно глубоко, и с губ Сережи срывается стон, тут же рот ему закрывает крупная ладонь Олега. — Тише, приятно, хорошо, знаю… Он толкается даже грубовато и замирает, убирает руку и целует его губы. Сам рычит в поцелуй, сглатывает и шумно выдыхает. — Пиздец… Невозможно это просто терпеть… — Шепчет ему и выходит. Но как только Разумовский приподнимается на локтях слезть со стола, валит его обратно. — Не-не, с тобой я еще не закончил. Он забрасывает его длинную ногу к себе на плечо и вводит в него по мокрому пару пальцев, сгибает, начинает движение, большим пальцем другой руки скользит по клитору в такт. Сережа отворачивается и закусывает зубами губу, из горла так и говорит вырваться стон, но он держится. Тело скручивает долгим вымученным оргазмом, приходится самому закрыть себе рот рукой и зажмуриться. Он пытается отдышаться, пока Олег все ещё гладит его. — Дома на мне оторвешься потом… — Тихо говорит Волков, открывая шкаф и достав пачку салфеток. Останавливает его, — полежи, я вытру. Все нормально. Сережа хихикает. Обычно, после секса на него накатывает какая-то эйфория. — Волков, нас с тобой скоро ссаными тряпками обоих из корпорации попрут. — Да конечно… — Он смеется тоже. — Не нашелся ещё такой человек, который сможет меня сместить. Ты только. Но ты же так со мной не поступишь? — Не знаю… — Сережа улыбается. — Назови мне хоть одну причину этого не делать? — Ну… По моим пальцам ты еще долго будешь скучать в таком случае. — Это верно… — Разумовский вздыхает, и ему уже как-то не хочется вставать, но Олег подает ему руку. Он отряхивает брюки, прячет влажное белье в карман пиджака и приглаживает трясущимися руками волосы, понимая, как сейчас выглядит. Щелкает замком, отпирая двери, все-таки закрываться надолго как-то подозрительно. Хоть и Олег уговаривает забить, они же теперь вместе. Сережа просто не считает нужным афишировать это на работе. — Нормально с тобой всё. — Олег ловит его руку. — Если что, можешь сказать, что бил меня ногами вот и запыхался. — Мне никто не поверит. — Тебя в лик святых возведут. Серёнь, ты квартиры смотрел? Нашел что-нибудь? — Да, пару неплохих вариантов нашел, сейчас до своего компа доберусь, скину тебе на почту. А ты сам смотрел? Волков подвисает и хмурится будто непонимающе. — Ну… и? Показывай давай. — Предлагает Сережа и подкатывает к столу кресло. — Я тут остыну пока. Олег щелкает мышкой по экрану, открывает ему объявление о продаже. Квартира большая, двухуровневая, в темных тонах, все в ней почти черное, за исключением зелени. Большие панорамные окна и вид на залив. Сережа листает фотографии с хмурым видом, Волков аккуратно вынимает из его пальцев мышь. — Ладно. Подожду твои варианты. — Он будто разочаровывается, хотя Сережа ещё не успевает ничего сказать. — Нет! Олег! Это очень крутая квартира! Она потрясающая. Это дорого? Блин, наверное, очень. — Да похер на цену. — Ну и всё… Проблема в чем-то? — Не знаю… Черное всё… Убирать такую площадь очень трудно. — Будто кто-то из нас будет её убирать, мы на работе всегда. Уборщицу наймем, сейчас так все делают. — Он жмет плечами. — Там темно будет всегда пиздец. — Отлично. Тебе мои шторы по всей квартире сказали о моей огромной любви к свету? — Да не особо. Но… Зелень эта… Поливать надо будет все время… — Пропишем уборщице в оффере уход за растениями. Олег. Это какая-то проблема? Сережа переводит на него взгляд, а Олег наоборот, опускает глаза. Рассматривает ручку, катает её между пальцами, и приходит осознание, что, может, это вовсе не его слова. Может, он привык в прошлых отношениях к тому, что его мнение о чем-то мало учитывалось, и думает, что с ним теперь будет так же. Это всего-лишь мысли, но становится как-то не по себе. — Олеж? — М? — Он снова смотрит на него, спокойно и почти как обычно. — Тебе нравится эта квартира? — Да. Очень нравится. — Отвечает он тихо и низко. — И мне очень нравится. Давай, может, будем тогда в ней жить? — Может и давай. — Он улыбается, подносит к губам его руку. Чуть медлит, что-то вспоминая, и продолжает, — я уже говорил, да, что я тебя люблю? — Говорил. Я думал, что ты ничего не помнишь. — Все я помню. Кроме того, как доехал до тебя. — Он смеется, и вдруг становится серьезный. — А ты не поверил, да? — Не поверил. — А сейчас? Веришь? — А сейчас я тоже тебя люблю… — Дверь… Закрой? — Олег! — Давай-давай, закрывай, или я сам сейчас встану и закрою, а потом мы разнесем к хуям собачим эту переговорную… Когда Сережа выходит, все заняты своей работой, как и всегда. Коллектив уже привык, что два этих чокнутых постоянно решают все вдвоем, только у Сережи работы больше, с ним не боятся обсуждать проблемы, от него никто не прячется, сразу рассказывают, если что-то происходит. Однажды он жутко смеялся над ситуацией, при которой присутствовал: один технолог ходил к Волкову с личным вопросом, а когда вышел из его кабинета, другой технолог покрутил пальцем у виска и выдал что-то типа «ты что дурной к нему вообще заходить? Он с людьми ниже начальника отдела не разговаривает». Олег такой. И в целом, Сережу это устраивает. Ближе к вечеру он едет к Юле за документами. Они курят ментоловые сигареты в окно её кабинета, рассказывая друг другу о рабочих проблемах. Сережа ощущает себя расслаблено, когда речь заходит об Олеге. Он уже настолько адаптировался, что ничем себя не выдает. — Волков развелся, знаешь? — Говорит она, выдыхая дым в окно. — Ну да… О ком я говорю… Наверное, вы друг друга там даже не встречаете, башня огромная. — Знаю. А что такое? — Да просто. Интересно. Заебал, видимо, жену. Она у него очень хорошая. — Была. — Да, была. А не знаешь, есть у него кто? Может, видел как-нибудь? Он же не может один быть, его быстро к рукам приберут, хотя я очень сочувствую этой бедной женщине. Спит, наверное, с кем-нибудь… По-любому… — Наверное… — Татьяна просто спрашивала. Я, конечно, не осуждаю ее вкус на мужчин, но по-моему он у нее так себе. Он как развелся, она мне уже всю плешь проела своим «спроси у Сергея». Откуда, говорю, ему знать, с кем Волков твой спит? — А я знаю… — Сережа давит в себе смешок, но он рвется наружу. Юля заинтересованно переводит на него взгляд. — И с кем? — Со мной. — Он жмет плечами и затягивается. Олег научил его самому главному — не обращать внимания на чужое мнение. Но Юля растягивает губы в улыбке и смеется, теплеет взглядом. Он не видит в ее глазах ни капли осуждения, и его затапливает нежность. — Так… — Тянет она. — Сережа? Ты не прикалываешься? Он же страшный! — Да никакой он не страшный. — Страшный, блять, он очень страшный! И злой. У него ебало как у каннибала, Разумовский! Признавайся, он держит тебя в заложниках? Сережа тоже смеется, вспоминая, что на нем до сих пор нет трусов. Затягивается в последний раз и щелчком отправляет фильтр в окно. — Он нормальный. Хороший он, я бы даже сказал. Потрясающий. Я за него готов глотки грызть, Юль, со мной никогда такого не случилось. Он сделал меня живым, будто я раньше просто с закрытыми глазами бродил по подвалу какому-то, а он меня за руку к выходу привел. Мы оба. Друг друга туда привели, будто. Можешь Татьяне сказать, да и всем сказать, кто спросит, мне по барабану. Мне с ним хорошо, я будто своего нашел человека. И я хуй его отдам кому. — Воу… — Юля смеется. — Разогнался, никто не забирает твоего бешеного, себе дороже. Сережа фыркает и улыбается на сообщение от Олега «жду внизу, я у Пчёлкиной со стола новый пароль от системы безопасности спиздил». — Тут бумажка лежала, блин, Серый, ты не видел? — Юля хмурится и сводит брови, шаря по столу руками. Разумовский машет головой «нет».