Восьмой дом. Исповедь судьбы

      Банатская равнина казалась бесконечной, необъятной и совершенно безжизненной. Ни одного хоть сколько-то большого поселения или иных признаков жизни — в этой пустоши не было ни души. И погода тоже отнюдь не радовала. Всю первую половину дня сплошной стеной шел апрельский дождь, и теперь — когда он наконец прекратился — над темно-зелеными, хлюпающими полями поднялся густой туман. От сырости было трудно дышать. А воздух был необычно прохладным, пах застоявшейся болотной водой. Ветер гулял по равнине, не задерживаясь в низине, и бил прямо в лицо.       Мы шли от Вршаца на Алибунар уже несколько часов, если конечно это передвижение вообще можно было охарактеризовать словом «шли». Ползли? Пожалуй, да. По расчетам, произведенных мной еще в Румынии, наш марш должен был стать стремительным броском к Белграду. Что уж таить, руководство твердило нам о быстрой победе, сродни той, что была в Польше и Франции. На деле же наш хваленый блицкриг буксовал в грязном черноземе по пять раз на дню.       Я сидел на переднем пассажирском сидении штабного «Horch», до самых щек подняв воротник шинели. В руках держал карту, но даже не смотрел на нее — изучил все эти чертовы маршруты наизусть пока мы стояли в заторе. Мой мозг, привыкший к постоянной работе и контролю, сейчас утомленно анализировал ситуацию: средняя скорость колонны полка «Дойчланд» упала до никчемных четырех километров в час. Слева и справа от насыпи, насколько мне хватало взора, простирались бескрайние водные разливы — весеннее половодье превратило канавы и низины в мелкие, грязные озера. А прошедший недавно дождь напитал и без того водянистую землю влагой. Мы были заложниками тонкой и совершенно ненадежной грунтовки, окруженные водой. Стоило одной машине чуть уйти в сторону, как она тут же соскальзывала с импровизированной дороги. И весь полк просто вставал, вынужденный ждать, пока тяжелые тягачи в очередной раз вытянут машину из кювета. Я даже не хотел знать, сколько топлива мы тратим на эти простои.       Это бесконечное, совершенно ничем не разбавленное разнообразие начинало меня раздражать. Весь наш марш представлял собой одну сплошную операцию по вытягиваю из грязи нашей неудержимой моторизованной дивизии. Даже во Франции, когда мы двигались по «старт-стоп» приказам командования, было веселее.       Я поднял глаза на зеркало заднего вида. За моим автомобилем, в густой дымке тумана, растянулась многокилометровая вереница военной техники. Солдаты в кузовах открытых грузовиков сгрудились друг к другу, пряча лица от шквального ветра и влаги, которая пропитывала собой все вокруг. Никто не разговаривал, не смеялся и не шутил. Слишком устали.       Штандартенфюрер Биттих остался в самом хвосте колонны, замыкая марш вместе со штабной машиной и офицерами связи. Как он сам говорил — ему больше нравилось контролировать продвижение с тыла. Мне же досталась сомнительная честь плестись где-то в середине колонны — зажатый, без возможности ускориться или замедлиться — откуда с трудом можно было разглядеть и начало и конец марша.       Краем глаза, через три грузовые машины от своего «Horch’а», я заметил шестиколесный фургон с тонким брезентовым верхом и грязным, заляпанными пятнами грязи красными крестами по бокам. Лазарет. Я не оборачивался напрямую, чтобы не отвлекать внимания водителя. Да и мне нельзя было высматривать санитарные машины с таким излишним вниманием. С ними все было в порядке. Но я все равно проверял этот фургон каждые двадцать минут по зеркалам, будто бы вскользь. Медицинская вереница мерно покачивалась на ухабах, перемежаясь с другими машинами. Я был спокоен, пока точно знал, что с этим фургончиком и его пассажирами все хорошо.       Вдруг ритм движения — который уже въелся в сознание — знакомо изменился. Колеса машины начали тяжело прокручиваться в глубокой колее, выбрасывая грязь прямо на лобовое стекло. Впереди, метрах в ста, вспыхнули стоп-сигналы головного бронетранспортера. Колонна начала замедляться еще сильнее. Одна за другой машины начали замирать, едва не врезаясь в бампера впереди идущей техники. Наша «Horch» до последнего продолжал бороться с мокрой грязью пока, наконец, не встал в глубокий ров. Я обернулся. Сзади нас начали глохнуть грузовики пехоты. Прошла еще минута прежде чем весь наш громадный организм не замер, и на равнину вдруг опустилась непривычная, оглашающая тишина.       Я сидел внутри автомобиля — не давая водителю заглушить двигатель — еще минут пять. Во мне теплилась надежда на «чудо» — надежда, что впереди просто попались изломанные ветки или скользкая грязь. И что это недоразумение сейчас оттащат в канаву, и мы снова двинемся вперед. Я видел уже достаточное количество таких коротких остановок, чтобы понять, что выскакивать из салона каждый раз и сломя голову рваться вперед — не самое разумное решение.       Но минуты шли, я безрадостно наблюдал за тем, как сырость оседает на лобовом стекле противной изморосью и сверял время по наручным часам.       Когда впереди нас окончательно заглохли тягачи, погасли огни и наступила полная тишина, я понял, что чуда не случилось. Это было какое-то издевательство. Честное слово. Нас тормозили не люди, а обыкновенная природа.       Я раздражено рванул на себя тяжелую ручку дверцы и вышел наружу. Тяжелая шинель осталась внутри салона — мне хотелось избавиться от тяжести.       Армейские сапоги — которые я с таким трудом начищал — мгновенно ушли в хлюпкий чернозем по самые щиколотки. Прохладный, влажный туман ударил в лицо, отчего я недовольно сощурился. Достав из кармана портсигар, щелкнул зажигалкой и прикурил, отчаянно пряча маленький огонек в ладони от порывистого ветра.       Сделав глубокую затяжку, я привалился к грязному крылу автомобиля и окинул взглядом представшую мне картину. Мы основательно застряли. На километры вперед по узкой насыпи стояли серые силуэты машин. Солдаты уже повыскакивали из кузовов — кто-то разминал задубевшие конечности, а кто-то блуждал между машин, стараясь разузнать, почему мы опять стоим. Я бы тоже хотел знать, в чем на этот раз причина нашей остановки. Дорога, по которой мы шли, представляла собой грустную картину: это было сплошное месиво, перерытое колесами наших машин, а по бокам от него, в кюветах, стояла грязная вода. Думаю, если бы я шагнул туда, то провалился бы, самое малое — по колено. Мы просто застряли посреди болот. Прекрасно. Просто великолепно.       Проблема была в том, что с той точки, где я стоял, мне не было видно причины затора. Стоящие впереди нас высокие грузовики перекрывали вид, а плотный туман понемногу крепчал, урезая видимость. Прикинув, я понял, что пешком мне до головы колонны плестись добрых полчаса — это при условии если я не потеряю сапоги в югославской грязи. Использовать какую-то другую технику — мотоцикл БМВ или легкий автомобиль — бесполезно. Они намертво сядут в грязь уже через десять метров.       Я затушил сигарету о подошву сапога, бросил окурок в болотистую воду и повернулся к машине. В моей голове уже появилась идея того, как мне добраться до места затора. Если грозная моторизованная техника спасовала перед такой дорогой, то у меня с собой было иное средство передвижение, способное отлично справиться с такими проблемами.       — Ординарец! — четко окликнул я вестфальца, который уже давно вылез из задней двери и растерянно озирался по сторонам, безрезультатно силясь стряхнуть с сапог налипшую грязь. — Веди моего вороного. Быстро. Нам нужно в голову колонны.       Ординарец быстро кивнул и помчался к тыловому фургону, где располагался наш конный взвод, его сапоги с оглушительным шлепанием вырывались из грязи, поднимая в воздух комья чернозема. Я остался стоять у капота «Horch», методично приводя себя в порядок. В моей голове с неожиданной четкостью возник кавалерийский устав Рейхсфера, вбитый мне в голову еще в пехотном училище лет восемь назад. «Командир должен выглядеть безупречно всегда, и особенно когда дела армии идут скверно и солдаты начинают раскисать». Офицер — их главный ориентир и вдохновитель. Если он позволит себе спасовать, то вся система рухнет.       Вытащив из кармана складной нож, я тупой стороной лезвия принялся счищать тяжелые высохшие комья глины с голенищ сапог, сбрасывая их обратно на дорогу. Мера была исключительно временной и эстетической — через пару минут ноги снова будут в грязи, — но эта рутина странным образом унимала мое раздражение и возвращала привычное ощущение, что все под контролем.       Убрав нож, я расправил складки жесткого кителя и плотно застегнул воротник под самое горло, чтобы хоть как-то защититься от промозглого, сырого ветра, который все никак не хотел стихать. Из нагрудного кармана я достал пару кавалерийских перчаток из плотной, добротной черной кожи. Я носил их с собой постоянно и вот они наконец-то пригодились.       Наконец, я поправил козырек фуражки, чуть плотнее надвинув ее на глаза, и в этот самый момент уловил приближающийся глухой стук копыт.       Сквозь серый туман ординарец вел моего вороного мерина. Огромный, черный как смоль Ганновер — под уздечкой кавалерийского образца — шел тяжело, глубоко увязая в распутице, но голову держал высоко. Черная шерсть была начищена и блестела от влаги, а ноздри выдували в холодный воздух густые клубы дыма.       — Спокойно, Rappe, — негромко бросил я, перехватывая у запыхавшегося ординарца повод. Мерин при виде меня запрядал ушами и негромко заржал, чуть поведя головой. Я отгладил коня по шее, внимательно осматривая конскую упряжь.       Левую руку с поводьями и парой прядей черной гривы я зафиксировал на передней луке седла. Левый сапог со шпорой вошел в тяжелое стремя. Короткий, мощный, пружинистый толчком правой ноги помог мне быстро подняться в седло. Это было движение, отточенное до автоматизма бесчисленными часами, которые я проводил на манеже.       Вороной под моим весом чуть присел, но тут же выпрямился. Ловко поймав правым носком стремя, я сел глубже, по старой привычке плотно прижав бедра к седлу, и набрал повод. Вороной покорно сдал в затылке, округлил шею и замер, шумно дыша.       И в эту секунду я практически на физическом уровне ощутил удовольствие, которое охватило меня. После изнурительного восстановления, берлинских кабинетов и дорожного пути я снова был в седле. Впервые со времен Польши. Это были ни с чем не сравнимый момент чистого восторга, триумфа и доминирования над пространством. Скрывать свое внутреннее удовольствие я не мог. Я обучался верховой езде как в училище, так и лично. На службе умение ездить верхом было одним из основополагающих требований, оттачивающимся до идеала еще во времена обучения. Ну а так как мой дед по отцовской линии был прусским кавалеристом я просто не мог не сидеть в седле. Отец учил меня обращению с лошадьми еще когда я был совсем мальчишкой и относился к каждому моему выпадению из седла с присущей ему строгостью. Как-никак я Бауман, а это значит военная служба была предначертана мне — как сыну своего отца — также, как и отцу и деду и, кажется, всем мужчинам моей семьи.       Как только я устроился в седле мир вокруг мгновенно изменился. Теперь банатская апрельская распутица лежала передо мной как на ладони. Я видел раскинувшиеся на сотни миль вокруг равнины, пригорки и нашу непутевую колонну. Но вместе с этим я заметил изменения и вокруг себя. Пехотинцы — до этого уныло сидевшие на бортах грузовиков и раскуривавшие самокрутки — один за другим начали поднимать головы. По рядам пошел шорох, послышались радостные выкрики с дальних машин. Солдаты выпрямлялись, подтягивали карабины и провожали меня взглядами. Я понимал, что мое присутствие в седле действовало на них лучше любого приказа и вселяло надежду. Всем своим видом я будто говорил: командир здесь, командир все видит, порядок будет восстановлен. Для уставших, голодных и промокших солдат это была лучшая мотивация. Мой образ играл и на моральное и на физическое устранение проблемы.       Я обернулся назад, бросив короткий взгляд поверх ряда серых крыш. Лазаретный фургон стоял на своем месте. Сара была там. Я не видел ее, но знал, что она в порядке. Но времени на сентиментальные размышления не было — нужно было решать проблему пока все вокруг не начали замерзать.       — Ординарец, оставаться у машины, — скомандовал я, даже не глядя на парня. Я чуть подал корпус вперед и мягко выслал вороного в собранный шаг. Мерин подо мной пошел ровно, уверенно перешагивая через глубокие колеи и недовольно фыркая от налипающей на ноги грязи. Мы двинулись вдоль застывшей колонны к голове полка.       Я выслал вороного на рабочую рысь по самой кромке кювета. Мерин шел уверенно, высоко поднимая ноги, и крайне чутко прислушивался к малейшим движениям моего корпуса. Я сидел в седле прямо, вытянув спину в струну, левая рука привычным легким кавалерийским хватом держала повод, а вторая рука покоилась на бедре. Солдатские лица мелькали слева от меня и я видел, как сотни глаз почти синхронно провожали меня. И когда мы наконец добрались до самой головы, я плавным, но жестким движением натянул повод, заставляя коня жестко осадить назад.       И тогда я наконец увидел причину всех наших страданий.       Тяжелый грузовик умудрился полностью сойти с размытой грунтовой дороги. Судя по всему машина пыталась маневрировать и левая сторона насыпи, не выдержав веса многотонной груженной машины, просто осыпалась. И теперь несчастная машина по самый капот ушла в мутную стоячую воду. Двигатель, естественно, сдох. Да и толку от него не было в такой ситуации никакого.       Я чувствовал, как внутри поднимается глухая ярость пополам с усталостью. Это был какой-то абсурдный кошмар. За эту неделю, что прошла с момента начала балканской кампании я устал так, как, кажется, не уставал даже во Франции. Но парадокс был в том, что усталость моя произрастала не от боев, не от яростных атак югославов или ночных налетов. Хотя, признаюсь, это действовало на нервы, но воевать с людьми было моей работой. А вот бороться с природой — второстепенной задачей, которая уж слишком часто в последнее время меня донимала — было чем-то совершенно другим. Меня изнуряла эта бесконечная вязкая распутица, эти водные разливы, которым конца и края не видно, проливные дожди и, главное, эта внезапная, парализующая неорганизованность и неподготовленность моих солдат к капризам природы.       Вокруг машины топтались человек десять из подоспевших солдат. Они застыли в каком-то глупом, противоестественном ступоре, тупо глядя, как грязная вода медленно заливает радиаторную решетку и машина все глубже проседает на капот. Эта картина была настолько удручающей и жалкой, что мне хотелось уже самому спрыгнуть с коня, схватиться за буксировочный трос и вытащить эту бедную машину собственными руками. Я отлично понимал, что парни прекрасно знают, что нужно делать в таких ситуациях, они обучались этому по штатным алгоритмам эвакуации техники. Но сейчас, стоя на сыром морозе в какой-то глуши, изголодавшиеся и промокшие, они просто растеряли все крупицы своего мозга. Конечно, они долго не ели и не спали. Их нужно было в срочном порядке встряхнуть и привести в чувство одним жестким приказом. Я направил вороного прямо в центр этой остолбеневшей группы. Мерин издал тихий хрип, привлекая внимание солдат, и те все как один испуганно шарахнулись в стороны от его огромных копыт. Сначала они увидели громадного черного коня, пускающего из ноздрей пар, и уже потом — меня. В темной военной форме СС, с фуражкой, из-под которой виднелись мои серые глаза. Этот образ, судя по всему, произвел на них какое-то сильное впечатление — их глаза округлились, они попытались судорожно выпрямится и изъясниться. Я замер в седле, глядя на них сверху вниз с ледяным безразличием.       — Чего стоим, как на параде? — мой голос был лишен всякой доброты или мягкости, только строгий офицерский тон. — Унтер-офицер! Вы забыли, с какой стороны к машине цепляется буксировочный трос?       Старший по званию — щуплый парнишка с вымазанном в грязи лицом, вздрогнул, словно от выстрела, и поспешил выпрямиться в струнку, едва не поскользнувшись.       — Никак нет, господин оберштурмбанфюрер! Но тут глубина…и уклон…       — Мне плевать на глубину, — оборвал я его на полуслове, жестко фиксируя повод, пока конь подо мной нервно переступил на месте с ноги на ногу. Он отлично считывал мой голос, мое напряжение, что заставило меня собраться. Конь отлично чувствует настроение хозяина и подобного рода перепады отражаются и на скакуне. — Живо подогнать обратно вторую машину. Зацепить стальной трос к переднему мосту. Разгрузить кузов — ящики вытащить на руках и выставить вдоль насыпи. Третьему БТР — взять на буксир. Если сейчас же не сядете по машинам я заставлю вас руками вытягивать этот грузовик. За работу! Марш!       Мой приказ сработал безотказно. Ступор мгновенное исчез, уступив место привычной, слаженной и четкой работе. Солдаты засуетились, забегали, кто-то наконец взялся за стальной трос. Прибежала парочка солдат с большими лопатами. Работа пошла, мы сдвинулись с мертвой точки.       Я, удовлетворенный начавшимся процессом, развернул мерина уверенным движением левого шенкеля, уже собираясь отойти чуть назад, чтобы не мешать тягачам и заодно контролировать процесс со стороны. Мой взгляд на секунду зацепился за фургон с красным крестом, где в этот момент находилась Сара. Я подумал о том, как она, должно быть, измотана этой бесконечной дорогой. Я надеялся, что дело пойдет быстрее и к вечеру мы дойдем до города.       И именно в этот момент, когда первый БТР с ревом сдал назад, натягивая буксирный трос, появился звук, совершенно не характерный для рабочей техники. Из серого тумана на окраине перелеска донесся стрекочущий, ни с чем не сравнимый треск пулеметных очередей. Пули с противным, тонким свистом ударили по металлу головной машины. Я услышал этот свист еще до того, как снаряд ударил в борт БТР. Но это не спасло от начавшегося в тот же момент хаоса.       Конь подо мной среагировал мгновенно. Огромный мерин испугано заржал от резкого звука, вдруг присел на задние ноги и резко выбросил переднюю часть тела вверх, встав на дыбы. Мир вокруг меня вдруг поменял плоскость. Я больше не видел завязшую машину или паникующих солдат — перед моим лицом оказалась крепкая шея коня и его дикие, налитые кровью глаза.       Но паники не было. Мой мозг удивительным образом прояснился. Не было больше мыслей о распутице, усталости или монотонности продвижения. Все мое внимание сосредоточилось на разрывающих воздух пулях и животным под моим телом. За считаные секунды — отделявшие меня от падения с седла — я резко подал корпус вперед, практически ложась грудью на шею коня, меняя центр тяжести, отпустил повод, чтобы не порвать животному рот, и с силой сжал шенкель на боках вороного.       — Вниз! — крикнул я сквозь сжатые зубы, чувствуя, как грива щекочет щеки. Вороной тяжело рухнул обратно вниз, приземлившись передними копытами в грязь. Я в тот же момент резко осадил его, заставив выровняться на грунте. Мне было предельно ясно, что пытаться сейчас связаться с Биттрихом — это значит пустить солдат на верную смерть. Пока в условиях такого хаоса сообщение дойдет в конец колонны мы все будем здесь лежать мертвыми.       — Залечь всем! — мой голос перекричал вездесущий шум. — Пулеметы на обочины! Прикрыть правый фланг!       Я круто развернул коня на месте. Осмотрелся. Пехота начала двигаться: солдаты попрятались в кюветы, оказавшись по пояс в воде, и начали отстреливаться от противника.       — Всем вспомогательным машинам сдать назад! Освободить место для бронетехники! — я выслал вороного рысью обратно вдоль колонны, заставляя солдат шарахаться в канавы. — Не кучковаться на дороге! Двигаемся!       Нужно было срочно развести эту неповоротливую колонну, пока нас всех не перестреляли. Пока солдаты в голове еще могли отстреливаться необходимо было выставить артиллерию на позиции, чтобы открыть огонь по врагу. Сара.       Эта мысль обрушилась на меня молниеносно, на секунду перекрыв собой все прочее. Сара до сих пор находилась в колонне, прямо посреди засады врага. Она была в опасности. Санитарные машины были для партизан приоритетной мишенью. На долю секунды страх за Сару парализовал меня, сердце ушло в пятки, а мозг охватила первобытная паника.       Я крутанул коня прямо на месте и рванул к ближайшей станции связи.       — Связной! — рявкнул я, наклоняясь с седла прямо к испуганному радисту. — Передай в тыл, начальнику санитарной службы! Лазаретным фургонам немедленно развернуться и выйти из зоны обстрела! Взять с собой солдат на прикрытие! Двигаться назад, к хутору у опушки леса, который мы прошли полчаса назад! Организовать там временный пункт сбора раненых под прикрытием солдат! Выполнять!       Только когда санитарные фургоны начали сдавать назад и один за другим двинулись к лесу, я позволил себе вернуться к делу.       Бой разгорался с новой силой. Воздух над равниной стал еще более плотным от порохового дыма, пахло горелым и раскаленным металлом пулеметных стволов. Пехота третьей роты под моим четким руководством вела плотный огонь из кюветов, но из-за плоского рельефа и пыли солдаты плохо видели огневые точки югославов с земли. Поэтому я оставался в седле. Это было безумием с точки зрения личной безопасности — моя высокая фигура, дополненная ростом коня, была идеальной мишенью. Я не знал, как меня еще не задело шальной пулей. Но это было единственным способом получить превосходство. Возвышаясь над насыпью, я видел то, чего не видели мои люди с земли.       — Тридцать метров левее толстого дуба! Огонь! — орал я, указывая пистолетом направление атаки. Мой голос срывался на хрип, но я продолжал кричать. — Осколочными по опушке! Давите их минометным огнем!       Вороной под до мной хрипел, его шея покрылась белой пеной, он прядал ушами от оглушительного грохота нашего MG-34, работавшего в пяти шагах от его копыт, но выучка заставляла зверя стоять насмерть под моей жесткой рукой. Я координировал огонь взводов, разводил машины, смыкал заслоны. Я стал глазами и направляющей силой своих солдат.       Постепенно свист пулеметных очередей начал стихать, сменяясь уже редкими, целенаправленными выстрелами. Я остановился и поднял тяжелый бинокль к глазам. На окраине перелеска я увидел размытые серые шинели. Противник, попав под наш шквальный огонь, спешно отступал вглубь лесов, уводя раненых. Враг был отброшен назад.       Я опустил бинокль на грудь и позволил себе на одну-единственную секунду закрыть глаза. На равнину снова опускалась тишина. Это был поразительный контраст с тем, что происходило буквально секунды назад. Я вдохнул полной грудью, чувствуя, как от адреналина мелко дрожат кончики пальцев. Мой мозг отпускал напряжение и с ужасом осмыслял происходящее. На нас только что напали, и лишь благодаря скорости реакции и всеобщей слаженной работе нам удалось победить.       Вокруг меня солдаты медленно, словно в полусне или вязкой дреме, поднимались из раскисшего чернозема. Их лица были серыми, глаза — пустыми и дикими от пережитого шока. Кто-то судорожно пытался прикурить намокшую сигарету, у кого-то дрожали руки, передергивающие затвор. Они были застигнуты врасплох, но твердо выстояли атаку.       Я выслал коня спокойным шагом вдоль грейдера, возвращаясь к середине колонны. Нужно было лично оценить ущерб, проверить потери и заставить унтер-офицеров шевелиться. Если мы не уберем застрявшую технику сейчас, после всего, что произошло, югославы вернутся с подкреплением, узнав, что мы вязнем в этой гребаной грязи. Мой взгляд судорожно сканировал ровный горизонт, выискивая каменное строение, куда были отправлены санитарные машины. Сердце — до этого момента сжатое от необходимости командовать — теперь тревожно билось под мундиром, отдаваясь в ушах. Сара. Сара в этом хуторе. Она в безопасности.       Вдруг со стороны тыла, тяжело меся сапогами жижу, к моему коню подбежал мотоциклист-связной. На его одежде не было чистого места от грязи, а лицо было бледным, испуганным. Он едва не упал, ухватившись рукой за стремя моего седла, чтобы удержаться на ногах. Быстро поняв, что делает, он выпрямился, отцепившись от края моего сапога.       — Оберштурмбанфюрер... — задыхаясь, попытался произнести он, судорожно глотая холодный воздух. — Доклад от кавалерийского заслона... у хутора...       — Докладывай четко, солдат, — процедил я сквозь зубы ледяным тоном, хотя внутри меня в эту секунду все сжалось.       — Партизаны…Герр штурмбанфюрер…Они не просто отступили. Они зашли с тыла через лесок и наткнулись на временный санитарный пункт. Лазарет отрезан. По последним данным докладывали, что там ведется бой.       Момент осознания всего ужаса ситуации настиг меня мгновенно, как выстрел или удар. На долю секунды я окаменел, почувствовав, как страх парализовал тело. Мои глаза отрешенно зафиксировались на какой-то точке — не то каска, не то пригорок — пока мозг лихорадочно соображал, с трудом вырисовывая пространственную карту местности. Югославы ушли, судя по всему, обогнули лесок в надежде ударить нам по флангу, но наткнулись на лазарет. Или они с самого начала знали, что он там.       В лазарете сейчас находилась Сара. Там. Была. Сара. Она была в опасности.       Моя рука судорожно сжалась на поводе, приструнивая животное подо мной. Я был готов прямо сейчас, один, сорваться с места, наплевав на полк. Но большой опыт кампаний и военная школа, слава богу, остановили меня от глупости. Я до боли, мертвой хваткой сжал шенкеля, не давая возбужденному мерину сдвинуться с места, и заставил себя поднять взгляд на связного.       — Соберите мне отряд мотоциклистов, — мой голос был ледяным, по вместе с тем пугающе спокойным, что даже связной побелел лицом. — Мне нужно пять человек. Из тех, кто уже пришел в себя. Живо исполнять!       Группа из пяти тяжелых мотоциклов BMW R75 обернулись передо мной меньше чем за две минуты. Солдаты в брезентовых плащах от дождя и грязи, смотрели на меня снизу вверх, дожидаясь приказа. Я поравнялся с ним.       — За мной, — бросил я холодно. — Оружие на голове. Пленных не брать.       Я резко развернул коня и с силой ударил шпорами по бокам животного. Мерин истошно взвизгнул, после чего оттолкнулся задними ногами и пустился в сумасшедший карьер, не дожидаясь, пока мотоциклисты нагонят его.       Лазарет, медикаменты, хирургические инструменты и санитарные машины полка — все это было важно по уставу. Все это было необходимо спасти для армии. Но для меня это перестало представлять какую-либо ценность. Сара. Только Сара.       Она была моим личным приоритетом в этой битве. Я вырвал ее из лагеря, забрал из Дрездена, тащил через Францию, хотя не имел на это никакого права. Но я пообещал ей и себе, что защищу ее, что рядом со мной она в безопасности. Я пришел на этот фронт по своей воле, зная, что залью руки кровью, что потеряю людей. Но я не подписывался отдавать Сару. Как я защитил ее во Франции, так я собирался защитить ее и сейчас.       Вороной, чуя мою дикую, звенящую ярость, выдавал какой-то запредельный, самоубийственный аллюр. Мне нужно было успеть.       Спустя, кажется, вечность, передо мной сквозь пелену густого тумана наконец-то начали проступать очертания хутора — низкое каменное здание с рыжеватой черепичной крышей и высаженными в ряд деревьями. Но куда больше меня в тот момент волновали звуки: приближаясь, я отчетливо начинал слышать глухие, осторожные выстрелы, крики и топот.       Вороной с размаху перемахнул через низенькую оградку и влетел во двор хутора. Я не стал дожидаться, когда конь остановится. Вместо этого я выдернул ноги из стремени и прямо на ходу вымахнул из седла. Тяжелый удар тут же отозвался болью в ноге, прострелив бедро, но я просто проигнорировал это. Следом за мной во двор влетели мотоциклы и начали тормозить.       — Трое! Зачистить периметр двора! — распорядился я, не оборачиваясь, лишь указывая пистолетом в нужную сторону. — Остальные — за мной! Блокировать входы! Никого из противников не выпускать живым!       Не дожидаясь ответов, я с силой рванул на себя тяжелую дубовую дверь хуторского дома. Внутри здания стоял противный, сплошной серый туман. Я повел рукой перед собой, но так и не смог развеять этот дым. Ничерта не было видно. Но я слышал как снаружи, во внутреннем дворе, иногда свистят шальные пули противника. Они то и дело пробивали окна или с неприятным звоном отскакивали от камней. Узкое пространство не было предназначено для стрельбы. На полу под моими сапогами оглушительно хрустнуло стекло, где-то надрывно застонал раненый — к которому я отправил солдата — а в глубине дома кто-то крикнул на сербском.       Мое первостепенное желание было сорваться вперед, не разбирая дороги, и звать Сару, лишь бы не терять время. Но офицерская выучка, натренированная годами училищ и службы, не давала мне такой возможности. Бежать в задымленном здании, где на каждом углу может поджидать противник — эта верная смерть. Я мертвым я Саре не помогу. И вряд ли обрадую ее своей гибелью.       Я сбавил ход, насильно заставляя свои мышцы расслабиться, а дыхание — стать ровным. Чуть присел, уменьшая силуэт, и двинулся вперед по коридору, шаг за шагом, мягко переступая с пятки на носок, чтобы не шуметь на битом крошеве. Это было долго, это приводило меня в тихую ярость от нетерпения, но это было правильно.       Глаза слезились от едкого дыма, но я насильно заставлял себя неотрывно сканировать серый туман впереди. Каждая дверь, каждый темный проем, ведущий в жилые комнаты хутора, теперь представляли смертельную угрозу. Мой слух обострился до предела: я ловил каждый шорох, каждое движение за стеной, продвигаясь вглубь этого полуразрушенного дома туда, где должен был быть развернут наш санитарный пункт.       Я шел вперед по главному коридору, стараясь не попадать в просветы. Сзади и по бокам я то и дело слышал глухие, отрывистые звуки: короткие выстрелы, грохот дверей и фразы на немецком. Мои люди зачищали периметр, а противник, судя по всему, затаился.       Но для меня этот звук не был первостепенным. Вместо этого я старался уловить другие звуки, которые помогли бы мне найти Сару. И наконец-то звук проявился.       Сначала тишину разрезал мерзкий скрежет железа по голому каменному полу, а уже следом раздался оглушающий звенящий грохот. Множество мелких предметов застучали по полу. А вслед за этим — короткий, сдавленный звук. Не то вскрик, не то отчаянная попытка предупредить кого-то. Хриплый, сорванный, испуганный, но безошибочно узнаваемый женский голос. Голос Сары. В этот момент я забыл о всяком хладнокровии, армейской выучке или уставных правил. Я одним большим шагом прошел вперед, прямо на этот звук и моей единственной мыслью в тот момент было — успеть.       Сухая дверь легко поддалась мне, когда я выбил ее плечом. Передо мной предстала небольшая, тесная комната с низкими потолками, наспех переоборудованная под операционную. Только теперь вокруг валялись перевернутые ящики, бинты и стекло от разбитых ампул. Но это все прошло мимо моего внимания. Мой взгляд намертво был прикован к людям, что стояли передо мной. Посреди этого хаоса стоял грузный, огромный, широкоплечий четник с заросшим лицом. А в руках он сжимал Сару, удерживая ее перед собой как живой щит против любых моих пуль.       Сара выглядела бледной, ее привычное серое медицинское платье было все перемазано чужой кровью, а белые волосы, обычно аккуратно уложенные под косынку, сейчас растрепались и падали на лицо. Она была жива. Слава богу.       Но стоило Саре только заметить мой силуэт в проеме двери, как она неожиданно пришла в движение. То секундное промедление, вызванное моим появлением, дало ей шанс для маневра. Не медля больше ни секунды, она резко выхватила из-за спины — или из кармана платья — узкий хирургический скальпель. Из-за своего неудобного, зажатого положения она не могла нацелиться точно, но ее удар все равно попал в цель — стальное лезвие по самою рукоять вошло четнику куда-то в область шеи, к ключице. Сара была бесподобна. Она прекрасно понимала, что не выстоит один на один против этого громилы, но знала, что помощь уже в пути. Она выиграла нам время.       Нападавший взвыл от неожиданной, острой боли, и рефлекторно разжал пальцы, выпуская девушку, судорожно хватаясь за область раны, откуда уже во всю хлестала кровь.       Я сделал один стремительный шаг вперед, перехватил Сару за талию и рывком оттолкнул ее себе за спину, закрывая своим телом. Где-то в глубине моего сознания на секунду промелькнула мысль о том, что во Франции я делал примерно тоже самое. Видимо, Сара умеет притягивать неприятности.       Но дело было сделано только на половину. Четник, тяжело дыша, пришел в себя. Слишком крупный, чтобы помереть от одного удара, конечно. Его налитые кровью глаза нашли Сару. Я видел — он был в ярости. Его ранила женщина. Более того, медсестра. Та, что должна была спасать жизни других вдруг решила спасти себя.       Глядя на эту огромную тушу я не сумел сдержать улыбки. Хотя мои губы скорее растянулись в неком подобии злобной ухмылки. Левой рукой я небрежно снял с головы офицерскую фуражку и медленно отложил ее в сторону, даже не глядя куда. Четник заметил мое намеренное движение и все его внимание сосредоточилось на мне.       — Без обид, парень, но ты просто не в ее вкусе, — мой голос прозвучал тихо, невероятно спокойно, с той самой издевательской иронией. Я слегка переставил ноги, занимая позицию. — И вы, ублюдки, за эти дни мне уже поперек горла стоите.       Я понимал, что о классическом офицерском поединке и речи быть не может. В этой маленькой узкой операционной пистолет становился слишком неуправляемым. Один рикошет или уведенная рука и пуля могла задеть Сару, стоявшую позади меня. Поэтому когда эта туша ринулась ко мне, я принял удар на себя. Мы сошлись в рукопашную.       Мы с грохотом рухнули на грязный, усыпанный осколками пол. Моя рука со всей силы врезалась громиле в челюсть. Я ударил его раз, другой, постепенно превращая его лицо в кровавое месиво. Но следующий ход был не за мной. И в следующую же секунду огромные пальцы противника мертвой хваткой вцепились мне в горло, перекрывая воздух. Перед глазами поплыли темные круги, когда четник навалился на меня всей своей грузной массой, припечатывая к полу. Я вырывался из-под его рук, судорожно пытаясь перехватить его запястье и при этом не потерять сознание. Но вдруг, за пеленой боли, я заметил, как его взгляд метнулся куда-то поверх моего плеча. Там стояла Сара, это я знал точно.       Поняв, что со мной быстро не покончить, четник резко дернул одну руку назад, неожиданно выхватывая из голенища своего сапога широкий нож. Я проклял все на свете в ту секунду. Эту войну, этих партизан и бесконечные попытки убить меня или отнять у меня нечто важное и дорогое. Но когда противник замахнулся, целясь явно мимо меня, все мои мысли преобразовались в действие. Страх за Сару подействовал на меня как разряд тока. Вдруг стало наплевать на удушье, которое жгло легкие, наплевать на боль от веса тела надо мной. Поэтому я, собрав всю оставшуюся во мне силу, резко толкнулся вверх, выбивая врага из равновесия. Каким-то невероятным, совершенно чудесным образом мне удалось сбросить его с себя и оказаться сверху. И хотя опасность для Сары была позади, «счастье» для меня только начиналось. Уже задней мыслью я понял, что четник уже опускал нож и замах, предназначенный Саре, поменял траекторию.       В следующую же секунду сталь с мерзким, влажным хрустом резанула мою правую руку, разрубая сукно кителя, кожу и мышцы. Боль прошила мое тело с такой силой, будто мне прижигали руку раскаленным металлом. Но эта же боль удивительным образом придала мне сил. Ярость охватила меня с такой силой, какой я, кажется, никогда раньше не ощущал. Я навалился на противника всем весом и обхватил его толстую шею обеими руками, начиная сжимать. Моя кровоточащая рука заливала его лицо, он начал хрипеть. Его дикие глаза смотрели на меня. И тогда — устав видеть это — я схватил его за загривок и хорошенько ударил по каменному полу. Раз. Другой. Через пару мгновений он обмяк, и его обессиленная голова наконец-то откинулась на окровавленный пол.       На комнату опустилась оглушительная, звенящая тишина. До моего слуха больше не доходил ни один крик, ни один хрип, только собственная кровь гудела где-то в висках. А я так и сидел на теле убитого мою четника. Из моего горла вырывались хриплые, тяжелые вздохи пока я жадно глотал ртом воздух. Сердце бешено колотилось к груди, раненая рука слабела с каждой секундой все больше и больше.       Колоссальных усилий мне стоило оторвать липкую, покрытую кровью руку от головы убитого. Я даже сумел подняться, покачнувшись от боли в ноге, тяжело выпрямляясь во весь рост. Мое тело била мелкая дрожь от схлынувшего адреналина, но я пытался прийти в себя. Мой взгляд лихорадочно заскользил по комнате пока не наткнулся на Сару. Я уставился на нее тяжелым взглядом, в упор, шумно вдыхая через нос.       Сара стояла посреди этой бойни и выглядела абсолютно шокированной. Ее янтарные глаза были наполнены ужасом пополам с облегчением. Она, кажется, не знала, что делать. Смотрела на меня как впервые. И при этом понимала — конечно же понимала — что я снова спас ее. Что я действительно пришел к ней в самый последний момент. И сейчас она не понимала на что реагировать первым делом. На труп, безвольно лежащий у моих ног? На то, что она сама минутами ранее приложила руку к его смерти? На то, что я все-таки пришел к ней и убил ради нее? Или же на мое ранение, кровь от которого уже темным пятном пропитала мою военную форму?       Но зато я отчетливо понимал, что сейчас мне не нужны были ни ее медицинские заключения, ни первая помощь. Мне нужно было убедиться, что все это кончено. Поэтому — окончательно придя в себя — я сделал один резкий шаг к девушке, в миг сокращая расстояние между нами. Сара не остановила меня даже когда я одной здоровой рукой притянул ее к себе. Она не попыталась мне что-либо возразить, когда я обхватил ее плечи своей уже онемевшей рукой, безнадежно пачкая ее белоснежные волосы и одежду своей собственной кровью. Сара просто уткнулась лицом куда-то мне в грудь, а я позволил себе на секунду закрыть глаза, ощущая рваное движение ее грудной клетки у своей груди. Я слышал ее дыхание и это был лучший звук для меня за последние несколько часов. Девушка дрожала под моими руками, отчего я прижимал ее к себе еще крепче, мягко поглаживая по волосам, спине, ощущая, как страх отступает.       События, разворачивающиеся дальше, были размытыми и спутанными, как некое подобие калейдоскопа. Я чувствовал головокружение, из-за которого лица размывало, а звуки раздваивало. Вот мы наконец выходим с Сарой и остальными солдатами из этого проклятого дома. Солнце неумолимо клонился к закату, но все еще слепит глаза. Вот я выслушиваю доклад начальника санитарной службы о оставшихся в живых медиках, утраченном оборудовании и количестве убитых. Тут же мне рапортуют об общем положении полка и докладывают о том, Биттрих требует отчета…       Одним словом — сущий кошмар. Для меня все это слилось в какую-то непонятную кучу, которую я разгребал исключительно на остатках своих сил.       Рану мне первично обработали, продезинфицировали и обмотали прямо поверх формы. Сара работала быстро, с присущей ей безжалостностью и молчаливостью. Это было временной мерой, служившей только для того, чтобы я мог шевелить пальцами и закончить работу. Пока я лично не был уверен, что моей колонне ничего не угрожает, я не имел права расслабиться. Поэтому уже через каких-то полчаса я снова был в седле, благо, левая рука была не задета и я мог управлять поводом. Но, конечно, я отлично управлялся с конем и весом своего тела с шенкелями.       По моему приказу остатки авангарда и присоединившиеся к колонне машины лазарета снова сдвинулись с места. На всей этой грязи, на засаде и на хуторе мы потратили много и без того драгоценного времени. Все рассчитанные ранее временные рамки летели к черту. Когда мы только снялись с места уже практически стемнело. До Алибунара было рукой подать, но город был слишком опасен в темное время суток с уставшими солдатами и раненым командиром. А оставаться на открытой местности было неразумно. Поэтому я отдал приказ развернуть колонну к ближайшему лесному массиву, хоть сколько то способному укрыть нас от ветра и прострела противника. Там — на относительно сухой, безветренной опушке, окруженной деревьями — мы и остановились. Нужно было перегруппировать колонну, согласовать дальнейшие действия с командованием, оценить все риски и, наконец, элементарно отдохнуть. Солдаты были уставшие и измотанные, голодные и злые. А раненых — которых мы уже сутки везли в фургонах и те, кто появился сейчас — требовали осмотра. Хотя бы несколько часов передышки. Хотя бы одна спокойная ночь.       Когда лагерь стал затихать, последние костерки с едой догорели, а палаточные фонари один за другим погасли, я наконец-то смог отойти от дел. Рука чертовски сильно болела уже несколько часов с тех пор как перестало действовать обезболивание. Я знал, что ничего хорошего моя рана из себя не представляет и чем быстрее мне окажут помощь, тем менее серьезными будут последствия. Хотя кончики пальцев уже онемели. Но я точно знал куда мне нужно было идти.       В палатке Сары горел тусклый свет, когда я мрачной громоздкой тенью появился на пороге. Сара не спала. Конечно же, она не спала, размечтался. За время моей работы девушка успела сменить свою грязную медицинскую форму на чистую блузу и юбку и, судя по всему, помыть голову — ее волосы были чуть влажными и тяжелыми волнами падали на плечи, лишенные привычной укладки. Когда я появился на пороге Сара подняла голову. И взгляд, которым она встретила меня, был красноречивее всяких слов. В ее янтарных глазах застыла смешанная эмоция — она чертовски переживала за меня, она была безумно зла на меня за мое упрямство. Но не собиралась говорить мне об этом. По крайней мере прямо. Вместо этого она в своей манере упрекнула меня, склонив голову:       — Мог бы еще завтра прийти, что б уж наверняка рука отвалилась.       Этот ее колючий тон я знал прекрасно. И то, что она не пустилась обвинять меня и упрекать, а просто подстегнула, заставило меня усмехнуться. Но Сара не собиралась дожидаться, пока я сам зайду и сяду. Вместо этого она одним резким движением перехватила меня за здоровое плечо и достаточно грубо усадила на низкий матрас, расстеленный на полу палатки.       — Сиди тихо, — приказала она, когда я уже было открыл рот, чтобы что-то возразить, и отошла к инструментам. Она уложила мою раненную руку на импровизированную подставку из свернутого одеяла, в то время как сама устроилась на низком табурете под светом лампы, разложив на ящике стерильные повязки, тампоны и инструменты. Когда все было готово Сара принялась за первичный осмотр того, что приключилось с моей рукой. Ее пальцы в тонких медицинских перчатках острожно коснулись напрочь пропитавшегося кровью бинта, осторожно отлепляя его. Она была предельно собрана и сосредоточена на деле, но это ничуть не мешало ей вести со мной диалог, в который она с радостью выплескивала все свое накопившееся за день недовольство и страх:       — Твое упрямство, Клаус, достойно учебников, или геройских сказок, что уж приуменьшать, пропагандистских произведений самого Геббельса, — процедила она, ловко поддевая ножницами край повязки и срезая его. — Оберштурмбанфюрер Бауман не может просто командовать полком из безопасного бронетранспортера или укрытия, как все нормальные офицеры. Ему обязательно нужно оседлать коня, выстроить из себя живую мишень для всех партизан Баната, а потом устроить кавалерийский налет на полуразрушенный хутор. Скажи мне, это детство в тебе никак не утихнет, или ты просто твердо решил, что югославским снайперам не удастся тебя застрелить?       — Я просто скучал по верховой езде, Сара, — решил подыграть я, хотя не сильно и лукавил. — Да и дороги здесь, сама знаешь, не располагают к автомобилям. Сегодня мы в который раз убедились в этом, — негромко отозвался я, улыбаясь уголками губ, хотя адская боль прошивала меня от каждого ее прикосновения.       — Скучал он. А по своей жизни ты, судя по всему, не скучаешь, — фыркнула она, не поднимая голову от моей руки. — Очередное невероятное чудо, Клаус. Ты уже второй раз спасаешь мне жизнь. Прусское геройство о котором пишут книги в чистом виде. Но ты хоть понимаешь, что если бы этот клинок вошел бы на пару сантиметров глубже и правее, ты бы сейчас не шутки шутил тут, а лежал бы на каменном полу того хутора либо без руки, либо вообще мертвый? Тебе видимо позарез не хватает повоевать с партизанами.       — Ну я же не виноват в том, что куда не глянь, что здесь, что во Франции одни партизаны. И при этом все они магическим образом притягиваются именно к тебе.       Чтобы проучить меня за то томительное, непростительное ожидание и мой острый язык, Сара намеренно жестко, без предупреждения потянула застрявший в подсохшей сукровице край марли. Острая, резкая боль мгновенно прошила предплечье до самой шеи, заставив меня судорожно втянуть воздух сквозь плотно сжатые зубы. Сару, кажется, это повеселило.       — Больно? — без тени жалости или извинения, внимательно следя за моим лицом, спросила она. — Прекрасно. Значит, нервные окончания еще целы и нам не придется ампутировать твою руку. Хотя ты сделал все возможное, чтобы к этому приблизиться.       — Я очень ценю вашу медицинскую тактичность и заботу, фройляйн Доун, — глухо усмехнулся я, стараясь разбавить эту удушливую атмосферу. — Твои терапевтические методы и прогнозы как всегда на высоте. Из тебя вышел бы отличный следователь Крипо. В Берлине я как раз болтал с одним следователем, тебе бы с ними понравилось.       Сара лишь сурово качнула головой, не реагируя на мою шутку, хотя я видел как складка на ее переносице разгладилась. Вскоре повязка была снята, но запекшаяся кровь пропитала слои ткани и намертво припечатала их к самой ране. Снимать это через руку не представлялось возможным.       — Придется портить казенное имущество, герр оберштурмбанфюрер, — с напускной строгостью произнесла она, беря в руки тяжелые хирургические ножницы с закругленными концами. — Надеюсь, интендантская служба полка не вычтет стоимость этого кителя из моего скромного жалованья. Будет ужасно обидно заплатить кучу денег из-за того, что кто-то не умеет вовремя уклоняться от ножей.       — Этот китель может стоить как твое месячное жалование, — отозвался я, подставляя руку под ножницы.       — Именно поэтому в следующий раз думай головой, прежде чем рваться в бой. На тебя формы не напастись. Мне зато тряпок нашлось.       Я молча стал наблюдать за тем, как ножницы с тихим хрустом поползли вверх от плотной манжеты моего серого кителя до самых офицерских петлиц, которые в данный момент не представляли никакой ценности. Следом на лоскуты пошла и рубашка. Сара срезала одежду уверенными, резкими движениями, но я слишком хорошо знал ее, чтобы понять: она шутит и ворчит исключительно для того, чтобы не сойти с ума от подступающего страха за меня. Одно дело — пачками штопать безликих солдат, и совсем другое — видеть, как мое предплечье буквально распорото на кусочки.       Остатки рукава и левой половины кителя были безвозвратно и жестоко разрезаны, после чего отброшены в сторону. Полностью освободившись от верхней половины одежды, я остался обнажен по пояс. Моя грудь была бледной, покрытая тонкими полосами каких-то старых шрамов, с правильными пропорциями и мышцами, натренированными от постоянной физической нагрузки. На коже — испачканной гарью и подсохшей грязью — рваный порез от ножа выглядел ужасно уродливо — багровые, разошедшиеся края рваной плоти продолжали медленно сочиться темной кровью даже несколько часов спустя. Закончив с чисткой и обработкой раны, Сара отложила марлю и взяла в руки изогнутую хирургическую иглу с тонкой нитью.       — Анестезии нет, Клаус. Последний морфий в ампулах ушел на тяжело больных и раненых после нападения, — предупредила она уже предельно серьезно. — Будет больно. Очень больно. Так что сиди смирно и не смей двигаться.       — Я переживу, — ответил я с прежней ободряющий улыбкой, хотя прекрасно знал, что весь ад только начинается.       Сара внимательно осмотрела мое лицо пепельного цвета, видимо, в который раз удивляясь моему упрямству, и сделала первый прокол. Боль была дикой. Она моментально прошила все мое тело, ударив в голову, и заставив меня до хруста стиснуть зубы. Казалось, будто мне не сшивают кожу, в наоборот — разрывают на части. Но я не позволял себе двигаться или издавать звуки — сидел неподвижно, сосредоточившись взглядом где-то на макушке Сары. Второй стежок. Третий. Скорость, с которой игла прошивала мою кожу, казалась очень медленной. Мое тело била мелка дрожь, но я не позволял себе дергаться, жестко фиксируя руку на подстилке.       В какой-то момент силы окончательно покинули мое тело. Изнуряющая погода, ужасная дорога, засада, нападение на лазарет и последующий бой. Все события пронеслись в моей голове один за другим, и я вдруг отчетливо понял, как же устал. И в ту же секунду вся моя холеная офицерская выправка рухнула, уступив место чистой, человеческой усталости. Я медленно подался вперед и, стараясь действовать максимально осторожно, чтобы не дернуть раненую руку и не помешать точным движениям игры, просто опустил свою тяжелую голову Саре на плечо. Сара едва заметно вздрогнула от неожиданности. Этот мой жест абсолютного доверия к ней напрочь сломал всякую субординацию, которую мы соблюдали на людях. Но мне было плевать. Мне было плевать уже на все, я чертовски устал. Сара лишь тихо и облегченно выдохнула, на долю секунды прикрыв глаза, после чего продолжила работать.       Я полностью расслабил мышцы, плотнее прижимаясь к изгибу ее шеи. И зарылся носом в ее светлые, еще пахнущие освежающей влажностью, волосы, от которых веяло ароматом каких-то невероятно душистых полевых цветов. Этот запах ассоциировался у меня только с Сарой. Еще со времен когда меня мучила агнозия, а фройляйн Доун помогала мне чувствовать мир через другие вещи, этот парах крепко ассоциировался у меня с ней. И только он дарил мне ощущение безопасности. Адская боль никуда не ушла, она все также пульсировала в плече, но я позволил себе забыться в таком редком спокойствии.       Наконец Сара снова взяла ножницы и аккуратно отрезала остаток шелковый нити. Дальше пошел тонкий слой лечебной мази, стерильная тугая повязка и дело было кончено. Моя рана теперь не выглядела как уродливое разорванное нечто. Это была аккуратно сшитая линия с тугим швом.       — Все получилось, Клаус, — прошептала девушка совсем тихо, чуть повернув голову, чтобы увидеть мое усталое лицо. Она осторожно поправила мои белые волосы и провела тонкими пальцами по мокрым щекам. Я неохотно выпрямился, давая фройляйн Доун подняться на ноги, чтобы она сразу же принялась убирать все окровавленные инструменты, пустые ампулы и использованные тампоны. Ее движения стали менее резкими — она успешно сделала свою работу и теперь могла быть спокойна за мою жизнь.       Я же продолжал сидеть на матрасе — обнаженный по пояс, огромный в этой маленькой палатке, заляпанный кое-где грязью и пылью. Мой тяжелый, немигающий взгляд был устремлен на Сару. Я смотрел на нее так пристально, будто видел впервые. На ее изящный, обманчиво хрупкий силуэт. На тонкие, аккуратные запястья, которые в равной степени могут как убить, так и спасти. На белоснежные волосы, что волнами спадали ей на плечи и сейчас падали на лицо, отчего девушке приходилось их постоянно убирать. Глаза. Эти удивительные янтарные глаза, которые сейчас то и дело поглядывали на меня с некой тревогой.       И вдруг, само собой, среди этой оглушающей тишины в моей голове отчетливо вспыхнула одна-единственная мысль: «я действительно мог сегодня ее потерять». Всего пара минут моего промедления у колонны, ошибка коня или просто скорость того четника — и этой женщины больше не было бы. Я бы не защитил ее, как обещал. Я бы потерял ее.       От этой мысли у меня внутри все сжалось в тугой, болезненный узел, дыхание перехватило. Стало слишком плохо от осознания.       Не выдержав этого внезапного осознания, я просто поддался вперед и, когда Сара опустилась на матрас рядом со мной, здоровой правой рукой сгреб ее в свои крепкие объятия. Мои пальцы намертво вцепились в ткань ее легкой блузы на талии. В этот момент я понял, насколько она хрупкая. Ее тело легко и свободно умещалось в моих руках, а широкая грудь укрывала ее, как щитом.       Но Сара не испугалась этой внезапной, яростной вспышки с моей стороны. Не отстранилась, не заговорила и не попыталась оттолкнуть меня, хотя я сжал ее сильнее, чем предполагали обычные объятия. Она все прекрасно понимала. Как и всегда была слишком проницательна и чутка к моим чувствам и действиям. Сара прекрасно знала, чего мне стоило сегодня вновь спасти ее, прекрасно знала, что означает этот бешеный блеск в моих глазах и мои судорожные объятия, продиктованные истинным желанием ее защиты и безопасности. И она сама нуждалась в этом тепле после всего того ужаса, что произошел за день. Постоянное напряжение на войне так или иначе требовало выхода. Поэтому фройляйн Доун лишь судорожно вздохнула, наконец выпуская из груди напряжение последних часов, и прижалась к моей горячей груди.       Было тихо. Мы сидели в тишине и не говорили ни слова — оба слишком устали. Мой голос вообще был сорван от криков, а Сара просто измотана. Я должен был дать ей отдохнуть, просто побыть рядом с собой.       Но несмотря на всю мирную идиллию, на долгожданное спокойствие и тепло ее тела, я все еще был напряжен. Моя спина и плечи были напряжены до предела, будто опасность все еще поджидала нас где-то рядом. Мои руки сжимались крепко, осторожно ощупывая женское тело на признак разных травм, глаза блуждали по темноте. Я никак не мог расслабиться, никак не мог успокоиться. Если весь день до этого я был в движении, окруженный действиями и приказами, то теперь, в этой тишине, появилось время обдумать все произошедшее. События обрушились на меня как лавина. Ужасная бойня на пустоши, оглушительный грохот, крики солдат, кровь, страх. Но самое ужасное было в том хуторе. Тогда мной движила единственная мысль о защите Сары. Сейчас же я понимал, что нам чудом удалось выбраться оттуда. А если бы он был не один? А если бы оказался сильнее меня? Если бы Сара не сумела выбраться? Эти мысли пожирали меня изнутри, забирая последние крохи сил и разума. А что будет дальше? Югославская кампания еще не окончена. Мы почти на подступах к Белграду, но бои, совершенно лишенные классических понятий «фронт» и «армия», были ужасны в своей нетепичности. От четников можно было ожидать чего угодно. Это как бой без правил. И что, черт возьми, будет с моей рукой? Еще пару часов назад я и думать не мог о том, что ранение может быль критичным. Был занят некоторыми другими более важными вещами.       Я тупо посмотрел на белую повязку, прочно стянувшую предплечье поверх швов. Смогу ли я по-прежнему контролировать руку? Удержу ли «Вальтер»? А если пальцы начнут неметь от поврежденного нерва? Быть покалеченным командиром — это приговор. И эта мысль мучила меня. Хотя вместе с этим я размышлял о том, что уже дважды был ранен и благодаря умелым действиям Сары раз за разом возвращался на фронт. Но на долго ли меня хватит? Война не заканчивается, а каждая новая кампания калечит меня все сильнее и сильнее…       Пытаясь спрятаться от этих давящих, отвратительных мыслей, я чуть поджал ноги к себе, удобнее устраиваясь на брезентовом матрасе, и бережно перехватил Сару, устраивая ее легкое тело как можно удобнее в своих руках. Я буквально укрыл ее собой от всего мира. А затем, окончательно сдаваясь на милость усталости и страху, я просто спрятал лицо в изгибе ее шеи, утыкаясь носом в теплую, нежную кожу, не такую горячую и грубую, как моя. Я почувствовал, как ее рука легла мне на голову. Сара начала медленно поглаживать мои короткие жесткие волосы на затылке, поднимаясь ладонью чуть выше, к отросшей макушке, где ее пальцы начали мягко перебирать мои белые пряди. Я еще крепче обвил талию Сары руками, как маленький мальчик обнимает самое дорогое что у него есть. В этом хаосе войны у меня не было ничего дороже Сары. Я боялся признаться себе в этом, но отрицать эту мысль было невозможно. И то, как она мягко, неторопливо поглаживала мою кожу, невероятно успокаивало, заставляя напряжение постепенно сходить на нет.       — Все в порядке, Клаус…Все уже позади, — совсем тихо прошептала она мне куда-то в плечо, чуть поворачивая голову, чтобы увидеть мое лицо. Из моего горла вырвался лишь несвязный хрип и я плотнее зарылся в ее шею, буквально губами ощущая ее теплую кожу. — Я с тобой, я рядом. С рукой все будет хорошо, слышишь меня? Рана чистая, я все зашила как следует. Рука может капризничать, как твоя нога, но с этим можно жить.       Но чтобы Сара не говорила мои мысли не успокаивались. Перед глазами возник образ разгромленной операционной и Сары, посреди этого всего, зажатой в руках у четника.       — Как…Как ты себя чувствуешь после всего?…— мой голос вышел хриплым, тихим и будто бы совсем не моим. Сара чуть отклонила голову назад, чтобы найти мое лицо, и улыбнулась, продолжая гладить мои волосы.       — Благодаря твоему упрямому геройству я в порядке, — произнесла она тихо и ласково, чтобы не раздражать меня громкими звуками. Мои глаза в тот же момент обратились к ее правой руке, где была тонкая повязка. Сара, заметив мой взгляд, лишь крепче прижалась ко мне, обнимая за пояс. — Это маленькая царапина, Клаус. Ничего страшного…Я в полном порядке и в безопасности благодаря тебе. Ты спас меня. Спас, как и обещал. За что я тебе бесконечно благодарна.       Мне не хватало одних тактильных ощущений, мои лихорадочные мысли искали четкого, неоспоримого доказательства того, что все в порядке. Я оторвал голову от ее плеча. В каком-то совершенно судорожном, беспомощном и откровенном жесте я прижался губами к ее виску. Туда, где под кожей мерно и отчетливо пульсировала жилка. Я втянул воздух через нос и сильно зажмурился, ощущая саму жизнь под своими губами. Сара дышала, Сара действительно была здесь и все было позади. Я еще крепче сгреб ее в свои объятия, буквально ощущая, как изгибы ее тела переплетаются с моими. В моей голове промелькнула мысль, что я перебарщиваю — жесткая пряжка ремня, фиксирующая мои брюки, могла быть ей неудобна. Но Сара лишь слегка поерзала, чтобы уже в следующую секунду устроиться удобнее в моих руках, прижаться к моей груди и обхватить здоровую руку своими ладонями. Она лежала на мне и, кажется, не чувствовала никакого дискомфорта.       — Удобно? — все же выдавил я из последних сил.       — Удобно, — отозвалась она тихо, укладывая голову к моему плечу. Но как только я попытался передвинуть раненую руку, Сара перехватила мое запястье, с удивительной для нее силой. Хотя, учитывая, что она сегодня своими собственными руками ранила крупного партизана, мне стоило прекратить удивляться. Сара была сильна, умна и опытна. Уж точно не слаба и глупа. Я знал это с самого начала нашего знакомства и с каждым днем убеждался все больше.       — Только не трогай раненую руку, — она постаралась вернуть мою руку в прежнее положение. — Прекращай двигаться, Клаус. А ну-ка замри!       Я улыбнулся, ловко и легко высвобождаясь из ее ладони, на что Сара возмущено уставилась на меня. Я же в свою очередь перехватил женскую руку и прижался к тыльной стороне ладони в нежном, благодарном поцелуе. Увидев недовольное выражение лица, за которым Сара явно скрывала смущение, я не сумел сдержать тихого смешка.       — Ладно, ладно, буду сидеть тихо, доктор, — с довольной улыбкой я вернул руки обратно на женскую талию. Сара закатила глаза, поражаясь моим капризам. Но совсем скоро расслабилась, напоследок буркнув, прежде чем закрыть глаза:       — Я не буду штопать тебя по второму кругу, если из-за этих твоих джентльменских порывов швы разойдутся.       Я рассмеялся куда-то ей в макушку, жмуря глаза. Мы оба прекрасно знали, что она и заштопает меня если требуется, и будет ворчать, также недовольная моей самоуверенностью.