Планка

Жарко до головокружения. В закрытом тренажёрном зале воздуха едва хватает на две пары лёгких. Полный решимости взгляд Субина пересекается с дразняще пылающим взглядом Бомгю, и они ухмыляются друг другу, не намеренные сдаваться — несмотря на то, что уже не одну минуту у обоих нещадно горят мышцы пресса и рук, напряжённые в такой простой, но такой убийственно выматывающей планке. Секунды текут тяжёлым, вязким потоком. Бомгю смотрит на измождённое лицо Субина и ловит смирение в его взгляде — за мгновение до того, как он обессиленно падает на холодную плитку пола. — Да я поддался, — тут же стонет в оправдание Субин, устало переворачиваясь на спину макушкой к Бомгю. — Да я верю, — смеётся тот, придвигается ближе и нависает сверху, с улыбкой глядя на перевёрнутое из-за дурацкого положения лицо Субина. Поцелуй выходит странным, но до одури приятным. Бомгю проходится кончиками пальцев по плечу, груди и ещё напряжённому животу, дотягивается до края майки и мучительно медленно стягивает её с Субина, до последнего не разрывая поцелуя. — Никогда бы не подумал, что наши споры на позиции в постели выйдут на такой уровень, — усмехается Бомгю, вызывая румянец смущения на чужих щеках. Правда, ещё несколько минут назад, когда они зажимали друг друга прямо на одном из тренажёров после совместной тренировки и Субин сам предложил пари, на смущение это не было даже намёка — в конце концов, периодически спорить на то, кто кого трахает, у них давно вошло в привычку. — Если ты опять предложишь камень-ножницы-бумагу, чтобы решить, кто снизу, я точно разочаруюсь в твоём воображении, — выдыхает Бомгю в шею Субину, пока ладони бессовестно обжигают кожу спины под его майкой своими прикосновениями. — Что мы сегодня ещё не качали? — после коротких раздумий спрашивает он, дважды за такой короткий вопрос прерываясь на стон от поцелуев в особо чувствительные точки. — Пресс в планке? — наобум бросает Бомгю, прежде чем прильнуть к его губам и надолго заставить обоих замолчать; слышны лишь отчаянные всхлипы, приглушённое мычание и шорох мнущейся, вслепую стаскиваемой одежды. — Кто дольше, тот и сверху, — предлагает Субин, разрывая испепеляюще-долгий поцелуй и тяжело дыша. Бомгю окончательно стягивает с себя наполовину снятую его руками футболку и довольно улыбается покрасневшими губами. — Погнали. О том, с каким рвением и усилием оба держали планку, даже говорить не нужно. Впрочем, Субина никогда не расстраивали его частые проигрыши. Особенно тогда, когда Бомгю брал его со страстью и силой, а не с привычной обходительностью и нежностью. Так же, как сейчас. — Хочу тебя слышать, — шепчет он Субину на ухо, языком медленно проводит вдоль шеи от мочки до ключицы и вытряхивает из него колотые, разрозненные стоны, сливающиеся в один резкий и громкий, когда Бомгю одной рукой сжимает его вставший член, а пальцами другой проникает внутрь. — А вместе с тобой — и все этажи над нами и под нами? — пытается язвить Субин, но не удерживается и только жалко всхлипывает, чувствуя лёгкое предупреждающее прикусывание на чувствительном соске. — Сейчас почти полночь, и в компании давно никого нет. А если и есть, то работают без продыху, ничего не замечая, или спят в комнатах отдыха и уже видят десятый сон, — отвечает Бомгю и принимается трахать его пальцами с хищной, развязной улыбкой. С такой, что Субин лишь покорно растягивается под ним на полу, поджимая пальцы на ногах. По коже волнами бегут мурашки. Плитка обжигает холодом не меньше, чем руки Бомгю — жаром. Губы его петляют замысловатыми тропами по груди Субина, без малейшего стеснения оставляя влажно-розовые следы, а зубы смыкаются на дразняще выступающих ключицах, на что тело откликается вздрагиванием. — Чёртов засранец, мне опять теперь одежду закрытую носить и даже рубашку не расстегнуть, — бормочет Субин, откидывая голову с шипящим вздохом. — Кого ты обманываешь? — тихо усмехается Бомгю. — Мы оба знаем, как тебе это нравится. Субин вместо ответа протяжно стонет, чувствуя, как почти болезненно пульсирует член от нарастающего возбуждения. Бомгю сжимает его крепче и водит ладонью всё быстрее, пока резко не останавливается и не отстраняется. Субин разочарованно стонет. — Такой красивый, — улыбается Бомгю, внаглую рассматривая разгорячённое тело под собой. — И весь мой. Субин ответить не успевает — роняет только бьющийся о стены вскрик, скатывающийся в протяжный стон, когда Бомгю входит в него одним движением сразу на всю длину. Он блаженно выдыхает, ненадолго замерев и запрокинув голову вверх, а затем подхватывает Субина за поясницу и переходит к неторопливым, но размашистым движениям, на каждое из которых незамедлительно следует громкая, ласкающая слух реакция. Бомгю кроет. Кроет от его шумных вздохов, от надрывного голоса — того самого феерического фальцета, которым он обычно берёт самые высокие ноты в песнях, но то и дело срывающегося сейчас, пока его берёт Бомгю. — Скажи, — выдыхает он, перехватывая царапающие его спину руки Субина и силой убирая их ему за голову, — скажи, как ты любишь, когда я тебя трахаю. — Сумасшедше, — шепчет тот, облизывая пересохшие губы, жадно хватающие воздух. — До дрожи. До безумия. Бомгю улыбается ослепительно, обезоруживающе. Хрипло зовёт по имени, повторяя без конца, словно никак не насытится его оседающей на языке сладостью. Вторит звонким стонам Субина своими, тихими и низкими. И всё быстрее, всё глубже входит в него — до нехватки воздуха, до изнеможения, до онемения и до побеления пальцев, сжимающих чужие покрасневшие запястья. Субин выгибается ему навстречу, слабовольно закатывает глаза и шепчет благословения с проклятиями вперемешку. Тщетно он пытается вырвать руки из стальной хватки, чтобы вцепиться в крепкие, изумительно сложенные плечи, напрягшиеся над ним каждой клеткой, как и всё тело. Бомгю замедляется, на мгновение задерживая дыхание, останавливается и отстраняется, окидывая взглядом млеющего под ним Субина — затраханного, раскрасневшегося, дышащего загнанно, словно подбитый зверь. — Выглядишь бесподобно, знаешь? — восхищённо, с благоговением тянет Бомгю, проводя ладонями от груди до резко очерченных тазовых косточек, на которых так и тянет оставить сочно-багровый след от губ. Субин возмущённо сопит, хватается за него меж плеч и шеи и требовательно притягивает обратно к себе, впиваясь в и без того распухшие губы и прикусывая их зубами в отчаянно-суетливом поцелуе. Бомгю отвечает с той же силой, отчего губы обоих подёргивает лёгкой, противоречиво приятной болью и покалыванием, а руки обхватывают Субина за талию и настойчиво тащат вверх. Повелевая безмолвно и властно, Бомгю поднимает его с пола и впечатывает грудью в зеркало, тянущееся вдоль стены. Взгляд так и искрится, пока он мимолётно наслаждается податливостью Субина: тот улыбается мягко, почти нежно, пылает румянцем ото лба и до самых ключиц и целиком растворяется в его руках, одной щекой прижимаясь к зеркалу, а вторую подставляя под обжигающие поцелуи. — Такой послушный, — мурлычет Бомгю ему на ухо, кусает за мочку и издевательски медленно погружается в него под сдавленный всхлип. Минута слабости своенравно вклинивается меж ними, сопровождаемая нежными прикосновениями и чувственными, глубокими толчками. Однако оба вскоре переводят дыхание, и Бомгю снова переходит на быстрый, рваный темп; Субин снова несдержанно, надрывно стонет. Он буквально растекается весь по поверхности приятно холодящего кожу зеркала, в которое его вжимает Бомгю, а дрожащие ноги так и норовят не удержаться и подкоситься. — Я не могу... — бормочет Субин, почти задыхаясь, и беспомощно, вслепую тянет руку за спину. — Не могу больше так... Бомгю перехватывает его руку и останавливается. Тишину разрезает тяжёлое, прерывистое дыхание, оставляющее узоры туманностей на зеркале; он прислушивается лишь на несколько мгновений, чтобы затем грубо развернуть Субина к себе, подхватить под бёдра и прижаться ещё ближе, ещё теснее, ещё горячее. — В моих руках удобнее? — спрашивает Бомгю, самодовольно улыбаясь уголками губ и снова нетерпеливо заполняя его членом до упора. — Идеально, — с придыханием отвечает Субин, одной рукой держась за его шею, а второй с упоением разгуливая по крепким мышцам напрягшихся предплечий, и улыбается совершенно безумно. — Однако твои ноги всё ещё дрожат, — с издевательским оттенком в голосе тянет Бомгю, толчок за толчком заставляя Субина вздрагивать, а зеркало — звенеть под его спиной. — Заткнись и трахай, — огрызается он, тяжело сглатывая и несдержанно, до царапин сжимая чужую руку. Бомгю срывается и прикусывает его за плечо. Движения становятся ещё быстрее, ещё резче, стоны Субина — ещё громче и пронзительнее, перемешиваясь со звуками соприкасающихся тел, тяжёлого дыхания и дребезжащего зеркала. Расфокусированным взглядом Субин блуждает по Бомгю. Он откровенно пялится на его мышцы, с таким упорным, отнюдь не напрасным трудом накачанные в этом самом зале, и до безобразия довольно щурится и улыбается. Раньше Бомгю едва ли выигрывал у него в реслинг (ещё и с учётом того, что Субин никогда не отличался выдающейся силой), а теперь спокойно носит его на руках, обездвиживает при случае и даже, чёрт возьми, трахает на весу, нисколько не устав. Субин исступлённо вздыхает, откидывая голову назад, и в безумии хватается за чужие рельефные плечи. Он сжимает их почти до боли, оставляет следы от пальцев и ногтей, обводит каждый мускул и задыхается от восхищения и страсти, изгибаясь под Бомгю дугой и крепко сводя дрожащие ноги у него за поясницей. — Хочу, чтобы ты взял меня ещё жёстче, — шепчет Субин в его губы, на которые тут же нападает с глубоким, влажным поцелуем, пока от нехватки воздуха в глазах темнеет, а в ушах шумит. Ответа из-за этого он не слышит. Чувствует лишь, как исчезает за спиной гладкая зеркальная поверхность, а ноги обессиленно опускаются на пол, всё ещё дрожа. Бомгю его не отпускает — только разворачивает, обнимая за талию, и неожиданно резко сначала заставляет упасть на колени, а затем перегибает через сиденье рядом стоящего тренажёра. — Так любишь извиваться и стонать подо мной и моим членом? — шепчет он Субину на ухо и вплотную прижимается к его бёдрам сзади давящим каменным стояком, отчего у того жгучие электроразряды проносятся от самого копчика и до шеи. — Хочу слышать, как сильно тебе нравится. Субин снова разговаривает с ним на ином языке — развязном языке испепеляющей страсти. Бомгю резко, почти грубо в нём двигается, и звенящие стоны Субина заполняют собой каждый уголок пространства. Он оставляет следы от зубов на загривке и плечах — Субин несдержанно вскрикивает. Рассыпает тлеющие угли поцелуев раскалёнными губами по всей спине — у него сбивается дыхание и вырываются рваные, шумные вздохи. Сжимает талию до белеющих следов и вбивает всем телом в тренажёр — он громко, почти жалобно всхлипывает, но вместе с тем просит больше, словно в бреду. Бомгю от каждого издаваемого им звука медленно сходит с ума. Он всё быстрее и хаотичнее двигается, всё неразборчивее шепчет смущающие комплименты поочерёдно с откровенными пошлостями и всё яростнее истязает поцелуями, засосами и лёгкими редкими укусами тело под собой, подобно татуировкам выжигая страстью на коже послания, понятные одному Субину. И тот, в конце концов не выдерживая первым, как и с планкой, сначала бормочет что-то бессвязное и крепко, почти до боли сжимает устроившиеся у него на талии руки Бомгю, а затем захлёбывается стонами и безвольно растекается по кожаной поверхности сиденья вместе со спермой на полу под ним, пока комом поперёк горла становится собственный обезумевший пульс, а колени сами собой разъезжаются в стороны. — Такой очаровательно слабый и беззащитный, — почти жалобно шепчет Бомгю, ненадолго замедляясь и нежно проводя ладонью по расслабившейся пояснице. — Такой красивый. А следом снова срывается на безжалостно быстрые и резкие движения и выбивает из Субина последние, особенно отчаянные вскрики, впиваясь пальцами в обмякшие бёдра и с долгим раскатистым стоном кончая внутрь. Оба замолкают и устало валятся на пол, и слышится лишь неровное хриплое дыхание. — На уборку тоже пари предложишь? — с тихим смешком спрашивает Бомгю, лениво, бесконечно нежно массируя плечи лежащего под боком Субина. — Иди ты к чёрту, — обречённо вздыхает тот, но не может блаженно не улыбаться от немыслимо приятных прикосновений. — Ладно, расслабься, — заливисто смеётся Бомгю, — я сам всё уберу. — Спасибо, — с искренней благодарностью и теплом в голосе отзывается Субин, всё ещё без сил распластанный по горизонтальной поверхности, и с тёплой улыбкой наблюдает за тем, как Бомгю, не менее утомлённый и обессиленный, всё же встаёт, одевается и принимается убирать последствия их затянувшейся тренировки. — Но в планке я с тобой больше соревноваться не буду, так и знай. Бомгю в ответ лишь звонко, заразительно смеётся.