Она

Длинноволосая девушка опустилась в небольшое кресло, напротив которого размеренно потрескивал огонь костра. Она долго вглядывалась в алые полосы и игры, в бои и поражения, в победы и обиды - в огонь. Она смотрела и что-то пустое зияло в ее светлых голубых глазах, что так не подходили к этому огню. Девушка крепко сжимала челюсти, тяжело дышала сквозь сцепленные зубы, стискивал пальцами потрёпанный корешок, и все смотрела. Что-то хотело, мечтало вырваться из нее, но не могло. Девушка похоронила это давно и глубоко. Ни одна мышца не двигалась на ее лице, замерев слово время ещё десятки лет назад. Наконец она моргнула, отсела на спинку кресла, открыла потрёпанный блокнот и начала писать. - Дорогой дневник, я должна была сделать это ещё семнадцать лет назад. Но лучше поздно, чем никогда. Я помню её. Помню отчётливо. Несмотря на все годы, прошедшие между нами и все слезы, утраченные безвозвратно, я помню её. Ее кудрявые черные волосы, ее кривые зубы с небольшой щелью посередине и вечную улыбку, которой она меня успокаивала даже в самые ужасные моменты. Помню её ласковое "дура, хватит накручивать". Помню наш общий дневник, который мы вели вместе, передавая друг другу. Помню, как я в нём однажды написала стихотворение, посвященное Кристиночке, и как она крепко обнимала меня и радовалась при следующей встрече. Помню её длинные тощие руки, которые так крепко меня обнимали, когда я вновь забивалась в угол, боясь всего на свете. Помню жёлтые полевые цветы, которые она приносила мне каждым весенним, летним и осенним днем, пока снег не замел все. Помню её хрупкое тело, за которым я чувствовала себя, как за каменной стеной. Помню её любимые белые развалюхи-панельки, в который мы постоянно гуляли, так она обожала неизведанное и страшное. Помню её носки, которые всегда отличались друг от друга, потому что так “круче”. Помню прекрасную весну, жаркое лето, счастливую осень, холодную зиму. День, в который мы и познакомились. Совсем случайно. Помню, как она пришла встретить кого-то из своих друзей у моей школы. И так глупо она выглядела ещё ранней весной в своих широких шортах по колено и кепкой, одетой задом наперед. Ещё эта зачем-то громоздкая сумка через плечо. Помню её всегда прекрасную и счастливую улыбку, которая так не вписывалась в атмосферу краха и отчаяния окружающего нас города. Старые развалюхи, грубы люди, плевки на асфальте, гопники там же и вечно серое небо, что видимо хотело задушить, только вот ее улыбке удалось развеселить меня, даже в этот хмурый весенний день. Помню как она подошла ко мне, зачем-то широко расставляя ноги и сказала самый глупый подкат из всех, что тогда существовали "Птичка, такая нежная, может споешь мне что-то, весна ведь пришла". Помню как я засмеялась, толкнула ее в плечо и ушла, гогоча ну всю улицу, а она зачем-то побежала за мной и вновь поравнялась. Помню её глупый рассказ, которым она отвлекала меня от того факта, что только что бросила кого-то из своих друзей у школы, только чтобы пойти за мной. Помню, как у дома она залипла на мои тогда ещё светло каштановые длинные кудри, а потом долго выпрашивала аккаунт в Аське. Помню, как потом написывала мне вечерами, уговаривая выйти погулять и помню, как я соглашалась, сбегая к ней, даже когда приходилось в пух и прах ссориться с мамой или же убегать из окна моего первого этажа. Помню её шестнадцать лет, празднование которых стало лучшим воспоминанием моей жизни, даже несмотря на то, что она потом до моего дня рождения кличила меня "малолеткой". Кроме наверное одного события. Оно то уж точно самое важное и самое теплое воспоминание всей моей жизни. Тогда была глубокая зима. Одна из тех, что зарывали с головой и заставляли давиться снегом. Все улицы замело, дороги остановились, люди ходили хмурые, недовольные, сгорбившиея и ни за что не улыбающиеся, все кроме нее. Она все с той же улыбкой и с лёгкой курткой стояла под моей дверью в последний учебный день того года. Даже Новый год не мог развеселить замёрзших и занесённых пургой жителей нашего небольшого городка. А вот Кристине было все равно. Она и без Нового года улыбалась, а с ним ещё большей разглядывая бездушные панельки и серые окна, в которых будто не жило ничего. Кристина часто так шутила, а может и нет, но она все повторяла " А что если там никто не живёт, и все это лишь декорации, чтоб нам было веселее". Ещё обязательно поворачивалась ко мне лицом и шла задом наперед, пугая меня расставленными во все стороны пальцами. Она так даже грохнулась один раз, споткнувшись о бордюр. Я тогда так смеялась, что живот болел, хотя надо было бы помочь, только вот Кристина сама смеялась, что есть мочи, лёжа ещё в той же лучше, в которую и грохнулась. Ах точно Крис. Она всегда просила называть себя "Крис", чтобы казаться круче. Всем грозила кулаком, если они не делали так, как она хотела и только мне можно было называть ее "Кристиночка" отчего она, конечно, злилась и краснела и все же тихонько улыбалась, когда отворачивалась от меня и думала, что я этого не вижу. В этот же раз ей повезло. Она попугала меня, да развернулась, вновь отдавая свое лицо ледяному ветру. Капюшон она тоже не носила - не круто. Только вот когда я пыталась стянуть свой, она обнимала меня, еле дотягиваясь на носочках, чтобы не дать это сделать. Ах да, ещё Кристиночка была ниже да так, что каждый раз краснела и пыхтела, когда я забирала что-то у нее и поднимала высоко над головой - она просто не могла дотянуться, чтобы отобрать это. А ударить, как бы она поступила с другими, меня она не могла. Никогда и ни за что. Даже когда я специально бесила ее. А мы все шли, обходя по узким протоптанным дорожкам громоздкие уродливые здания и бесцветные лица хмурых людей. Ночь ещё тяжело лежала на земле, только вот тучи оказались тяжелее. От них хотелось задыхаться, а от серости ослепнуть, но Кристиночка все это исправляла. Казалось, она была единственным ярким пятном в это мире. У нее и куртка была соответствующей - кислотно зелёной, пока все остальные считали роскошью что-то хоть на оттенок светлее черного. Я так и не поняла, откуда она раздобыла эту куртку в этом дефиците, но ей она очень шла. Мы обходили огромные кучи снега и избегали людей, стараясь как можно дольше потянуть это время вдвоем, но вот мы дошли до моей школы и пришлось распрощаться. Кристина встала на носочки и поцеловала меня в щеку. В последнее время она часто так делала в шутку меня называя "своей", поэтому я не удивилась, лишь помахала ей, убегая на уроки. Мы и так пришли поздно, а Кристиночке нужно было ещё добежать до своей школы. Она всегда, абсолютно всегда приходила на уроки опоздавшей, но ее учителя уже даже не обращали внимания на это. На самом деле я была бы не против быть "своей" для Кристиночки. Я об этом думала все семь уроков, на протяжении которых от скуки палила в окно, вместо решения стотысячной задачи по физике. Минуты шли так медленно, что мне уже хотелось оторвать их от стены и закрутить самой лишь бы вновь выйти из школы и увидеть мою Кристиночку. Весной и осенью она прибегала ко мне даже на длинных переменах между уроками. Вновь опаздывая на свои уроки и пробегая не меньше километра ради пятнадцати минут. Только вот зимой нас на улицу не выпускали и приходилось досиживать до конца. Если честно, я сначала была против. Когда Кристиночка начала приходить за мной в школу каждый день, мои одноклассники все чаще стали говорить какие-то глупости. Они смеялись надо мной, называя "из этих", и тыкали пальцем. Однажды я попросила Кристиночку больше не приходить за мной в школу. Тогда она меня и спросила, что случилось, а когда узнала - завернула рукава и пошла разбираться с моими одноклассницами. Кристиночка вернулась ко мне минут через пятнадцать с такой же улыбкой, но чуть потрёпанная. А после этого меня никто больше в школе не обижал, и она продолжила приходить за мной каждый день. В этот же день я уже думала, что не выдержу, но все же и последняя алгебра прошла. Я вышла на улицу и вновь увидела лучезарную Кристиночку. Она подбежала ко мне и уже по привычке отобрала мой портфель, надевая вторым слоем на свой полупустой и приговаривая "Не надо такой принцессе тяжести таскать". Мы направились к моему дому, в этот раз уже не жалея друг друга и с ног до головы закидывая снежками. Кристина была в разы лучше меня в этом деле, но когда играла со мной, всегда поддавалась. И я всегда знала это, и она знала, что я знаю, но мы все равно продолжали, раздражая своим смехом всю улицу, обитатели которой ещё немного и превратились бы в амеб. Мы направлялись ко мне домой. По правде говоря, мама не любила Кристину, даже очень, но в этот праздничный день она разрешила ей побыть у нас полдня. "Она плохо на тебя влияет" - приговаривала она, как и все взрослые, когда я прошлым вечером уже битый час уговаривала ее позвать Кристину к себе. И все же я смогла и, она, махнув рукой, сказала "ладно". Теперь же мы все мокрые с ног до головы стояли перед моим домом. Я долго думала как буду оправдываться перед мамой и решила ничего не придумывать. - Привет, мам! - бросила я, зайдя домой, и быстро сняла обувь, желая как можно скорее скрыть низкую смуглую и теперь уж мокрую Кристину у себя в комнате. По правде говоря, она и моей полноценной не была. Там обычно ещё моя мелкая сидела. Хорошо хоть в этот день у нее был какой-то праздник в началке, и вернуться она должна была позже. - Здравствуйте, тетя Оля! - весело закричала Кристиночка и юркнула в мою комнату. - Здрасьте, здрасьте, - мама ответила как всегда - безэмоционально и даже не встала из-за своей швейной машинки. Когда я вошла внутрь, она все еще оглядывалась по сторонам, будто вообще не замечая, что уже оставила добротную лужу под собой из-за таявшего на ее одежде и волосах снега. - Кристина! - разозлилась я, как только увидела все ещё капающую с нее воду, но тут же подобрела, когда она развернулась ко мне с ещё более яркой улыбкой. Она видела мою комнату так впервые. До этого знала о ней лишь из моих рассказов или когда поздно вечером добегала до моего дома и, вставая на забор, заглядывала внутрь, чтобы поговорить пару минут. - Я вас слушаю, - деловито серьезно ответила она, чем ещё больше заставила меня улыбаться. Я вновь скептично посмотрела на нее и открыла свой шкаф, стараясь найти в своих розовых футболках и скинни джинсах что-то подходящее Кристиночке. Я бросила ей одну из тех широких футболок, в которых обычно спала и новогодний свитер с оленями, который ей, конечно, не понравился, но выбора не было. Я услышала звук входной двери - кажется, начали понемногу подтягиваться наши родственники. А вот и сестра вернулась. Я ее визг о носатом деде Морозе ни с чем не спутала бы. - Идите ужинать! - крикнула мама, когда шуму там стало уже намного больше. - Мы сейчас! - также громко ответила я и обернулась на Кристину, что уже оделась в мою одежду, развесила свою на батарее, чтобы поскорее высушить и с недовольным лицом из-за чрезмерного милых зверушек на своей одежде смотрела на меня. Я вновь засмеялась и отвернулась к шкафу, чтобы выудить оттуда уже что-нибудь для себя. Я тоже начала переодеваться, сначала стянув футболку с бюстгальтером, а затем и школьную юбку. Лишь только одевшись вновь, я увидела какими глазами на меня смотрела Кристина. Будто бы увидела что-то странное, страшное и прекрасное одновременно. Она молча встала, приблизилась ко мне и потянула к первой попавшейся кровати. Кажется, это была кровать моей сестры. Она посадила меня и села напротив, смотря так нежно и аккуратно, как она не смотрела ни на что другое, кроме меня. Кристина все ещё держала меня за руки. За обе руки. Она быстро дышала и наконец осмелилась опустить глаза на мои губы. Кристиночка зажмурилась и как можно быстрее чмокнула меня в губы. Она покраснела и отвела взгляд. Даже руки мои отпустила. Я почувствовала что-то странное. Впервые за мои шестнадцать лет, что-то странное начало происходить внизу живота. Не знаю как и зачем, но теперь уж я обвела ладонями лицо Кристиночки и поцеловала ее. Жарко, нелепо, горячо, неумело, но так искренне. Она сначала боялась, но вдруг расслабилась, опустив свои руки мне на талию. За стенкой уже шумела новогодняя музыка по радио. Родственники накрывали на стол, а шум посуды был таким же громким как и их голоса. Я боялась, боялась, но продолжала целовать, не представляя как можно ее отпустить от себя. Вдруг Кристиночка открыла рот и позволила мне скользнуть внутрь. Тогда я начала целовать ее с языком. Было так странно, но приятно. Клубок внизу живота стал туже, а хват Кристиночки на моей талии крепче. Когда стало уже тяжело дышать, Кристина с громким звуком разорвала поцелуй и, продолжая тяжело дышать выдавила: "Можешь снять свитер? Хочу поцеловать тебе грудь". Сначала мне показалось это хорошей идеей, и я уже почти стянула с себя одежду, когда особенно громкий стук тарелки об стол выбил меня из нашего общего настроения. "Не нужно. Давай уже пойдем к остальным", - так ласково, как могла, ответила я, и мы действительно пошли. Конечно, подождав несколько секунд, чтобы краснота щек спала, как и кое-что ещё, что я тогда ещё не понимала. Мы пошли к остальным. Застолье оказалось в разы веселее, чем мы ожидали. Стеклянные ёлочные игрушки и несколько разных гирлянд то и дело привлекали внимание своей яркостью, почти так же как и Кристиночка. Музыка по радио была такой старой, что смеяться от этого хотелось лишь сильнее. А свитер Кристиночки, так неподходящий ее привычной одежде, заставлял нас и вовсе гоготать за всех разом. Так хорошо было проводить Новый Год с Кристиночкой. Мы вкусно ели, шутили, веселились. Нам даже налили по одному бокалу шампанского. Было невероятно весело и, провожая Кртиночку домой, я была уверена, что совсем скоро, ну завтра, встречу ее вновь, и мы точно также повеселимся. Я вернулась к себе в комнату и убедившись, что сестра всё ещё сидела с мамой в гостиной, решила достать свой личный дневник из тайника под кроватью. Давно я туда не писала. Последней записью, кажется, был наш побег с последних уроков ранней осенью, когда Кристиночка убедила и без того заинтересованную меня убежать с двух уроков геометрии и, проскользнув в дряблую электричку, добраться до соседнего города, где по ее словам "самые вкусные сигареты". Электричка тряслась так, будто бы под нами было землетрясение. Ржавые двери с трудом захлопывались и раскрывались на каждой станции. От этого смеяться хотелось лишь больше. Я чуть боялась ехать без билета, но опытная Кристина сказала, что все под контролем. А если Кристиночка так говорит, значит все и правда так. Правда, когда на предпоследней станции зашла контролёрша, я все равно испугалась. Испугался бы любой. Такая тяжёлая хмурая женщина с синими тенями и бородавкой на подбородке. Она уже подняла свой свисток, видимо, хотела остановить нас. Испугался бы любой, но точно не Кристиночка. Она схватила меня за руку и пока электричка не успела набрать скорость, выпрыгнула через те же ржавые полузакрытые двери. Приземлились мы мягко, на зелёную ещё яркую траву, которую осень не успела ожелтить. Я тяжело дышала и испуганно глядела на Кристину, все ещё в шоке от такого приземления. А затем она взглянула на меня в ответ и мы громко засмеялись. Вокруг не было ни живой души. Мы шли недалеко от рельс, чтобы не сбиться с пути, и держались за руки. Кристиночка, как и всегда, рассказывала какие странные рассказы, главными героями в который неизменно становились бегемоты, крокодилы или же черепашки ниндзя, которых она совсем недавно увидела на одном из показов, на который пробралась также, как и на электричку - без билета. Так мы и дошли до нужного года и нашли те самые сигареты. Я попробовала, и мне, если честно, не понравилось. Они были какие-то грубые, тяжёлые и кололи горло. Когда курила Кристина это все выглядело так легко, что и я решила попробовать, хотя она не настаивала и резко закашлялась. Кристиночка смеялась. Поддерживала меня за руки, чтобы я легче отдышалась, и все равно смеялась. Это был такой же прекрасный день, даже несмотря на то, что я вернулась домой позже обычного, и мама наругала меня. И этот прекрасный день был запечатлен в этом дневнике. Но в тот новогодний день я захотела сохранить там ещё одно воспоминание с Кристиночкой. Я потянула руку, и дневника не оказалось на месте. Я испугалась. Жутко испугалась. Неописуемо испугалась. Я подумала, что мама взяла его и вот вот должна была прийти с скандалом. Я испугалась. Я трусиха. Я трусиха. Я прогнала Кристиночку. На следующий день, когда она пришла ко мне, я так и не открыла ей окно. И на следующий тоже. И так ещё две недели, пока у нас были каникулы в школе. Когда я выходила в магазин, Кристиночка стояла у подъезда и дожидалась меня, но и там я ее обходила и будто не замечала. Когда же она взяла меня за руку, я накричала на нее и вновь прогнала. Моя бедная Кристиночка. Она стояла в зимний мороз две недели под моим окном, и так и не смогла меня дождаться. Ее яркая улыбка исчезла. Теперь она сливалась с серостью нашего угрюмого городка. Я смотрела сквозь задернутые шторы и видела, как Кристиночка сидела на лавочке, ходила кругами, заглядывала мне в окно, стояла, холила и наконец просто ждала. Когда же я пошла в школу, она утром пришла ко мне, хотела сопроводить как обычно, но и там я ее проигнорировала. Я боялась. Жутко боялась, что мама сделает что-то со мной, а что ещё хуже сделает что-то с Кристиночкой. И после школы она меня ждала. Ждала неделями, месяцами. Таким прошла зима. Расцвели цветы, расцвели деревья, расцвела весна, расцвели люди все, кроме Кристиночки. Она все также ждала меня после школы, и все также я ее отвергала. Это был последний учебный день для меня. Я заканчивала девятый класс и должна была переехать в другой город для учебы. Она тоже была там. Она вновь была там и вновь была отвергнута. Моя бедная Кристиночка. Я никогда не видела ее плачущей до этого, но в тот день она плакала. Смотрела на меня уже без прежней улыбки и все безмолвно плакала, смотря в след. Мое сердце разорвалось. Больше всего на свете я хотела подбежать к ней и обнять. Больше всего на свете я хотела чтобы Кристиночка, моя Кристиночка вновь улыбнулась той своей улыбкой и не плакала, но я не сделала этого. Я испугалась. Я испугалась и ушла. А затем и уехала. Я уехала из того города и поступила в колледж. С того дня я больше никогда не видела Кристиночку. Теперь я живу в ещё более далёком городе. Ко мне недавно приезжала младшая сестра и спустя столько лет осмелилась сказать, что когда-то в детстве прочитала мой дневник из-за обиды на меня и спрятала его. Теперь мы обе выросли, и она больше не обижалась на меня. Она на самом деле уже и позабыла об этом дневнике и нашла его, когда собирала вещи для чемодана в поездку ко мне и решила вернуть. Для нее это была игра, которую она совсем скоро забыла. А для меня... Теперь мне 33 года. Я одинока. Сестра вернула мне дневник. Он вновь в моих руках, и я вновь пишу в ней о Кристиночке. Кристиночке, что стала самым лучшим воспоминанием моей жизни. И пусть таковой и остаётся. С тех времен, я никогда не пыталась ее найти. Теперь, думаю, я могла бы. Технологии развились, да и я стала более влиятельным человеком. Кристиночке сейчас уже 34 года должно быть. И она всё ещё лучшее воспоминание в моей жизни. Я боюсь это разрушить. Пусть лучше она и остаётся лучшим моим воспоминанием, лишь воспоминанием. Девушка закончила писать и захлопнула дневник. Долго она сидела сгорбившись над ним и держала ручку меж пальцем. Она не двигалась. Она плакала. Не всхлипывала, не кричала, не выла, лишь плакала, стараясь выплеснуть всю накопившуюся боль и тоску по Кристиночке. Лишь согнулась над дневником, будто хотела погрузиться в него с головой, а затем встала. Она шагнула к камину, бросила в него дневник и ушла. Она ушла.