Приручи меня

      — Он мазохист что ли?       Тянь кивает в сторону рыжего парня поодаль, который вот-вот с кем-то драку затеет и снова затягивается.       — Не думаю, скорее просто ёбнутый.       Его одноклассник усмехается, тушит сигарету об стену и поднимает с земли сумку.       — Я в класс. — Кивает.       — Давай.       Тянь кивает в ответ, но глаза неотрывно следят за рыжим затылком. Минута, замах и вот уже этот парень и ещё какой-то мутузят друг друга на земле, а другие ребята, находившиеся поблизости, пытаются их разнять. Мда.       Тяню честно говоря плевать, но этот рыжий не первый раз появляется в поле его зрения и каждый раз он либо срётся с кем-то, либо дерётся, либо срётся, а потом уже дерётся. Хочешь не хочешь, да запомнишь.       Тянь замечает как в сторону дерущихся бежит дежурный учитель и, быстро сделав последний затяг, тушит сигарету: мало ли, ещё загребут под шумок за курение. Разворачивается и уходит, попутно думая, наверное, и правда просто ёбнутый.       Всего лишь через месяц после этого дня Тянь убеждается лично — не "наверное".       Рыжего парня зовут Мо Гуань Шань и в этот раз он затеял драку с Цзянем. Повод высосан из пальца, разойтись можно было на раз два, но у него походу маниакальная зависимость стачивать об людей кулаки. Тянь тут уже не мог не вмешаться.       Такое себе знакомство, знаете ли.       В течение пары недель Тянь убеждается, что проблески адекватности в нём всё-таки есть и взаимодействовать с ним вполне можно. А ещё он готовит на удивление очень вкусно. Единственное, что Тянь никак не может понять: сабмиссив этот Шань или доминант.       Он странный и для тех, и для других.       Когда Тянь приближается слишком близко, смотрит подолгу в глаза, Шань подбирается весь, настораживается. Он хоть и пытается выглядеть внешне непоколебимым, бычит, огрызается, но по глазам видно: пасует, теряется — ментально прогибается — и как будто именно от этого ещё больше бесится. Может просто слабый дом? Всё-таки для саба он слишком уж своеволен, агрессивен и ершист.       Тянь развеивает свои сомнения самым простым способом — спрашивает прямо. Ну как спрашивает...       В один прекрасный день, когда Шань снова приходит к нему домой готовить, они срутся из-за какой-то ерунды и без задней мысли Тянь говорит:       — Был бы я твоим домом, давно язык бы тебе с мылом вымыл.       То, как Шань меняется в лице после этих слов пугает. В его глазах отражается такое, что Тянь понимает: одно резкое движение и миска, в которой Шань взбивает яйца для омлета, полетит ему прямо в голову.       — Может ты, сука, сразу гвоздь мне в него вобьёшь?       Шань отбрасывает венчик, чуть не переворачивает миску; у него руки начинают ходуном ходить. Да что руки — его всего колотит.       — А может вообще вырвешь к чертям собачьим?!       Тянь от такой реакции не на шутку теряется, потому что это не просто ненормально — это болезненно ненормально. Шань продолжает орать, ругаться и в целом выглядит, как человек на грани психоза. Он может и в драку бы кинулся, если бы Тянь не заиндевел в ужасе.       Дыхание тяжёлое, лицо красное, глаза влажные и голос хрипит: Шань уже выдыхается, но всё ещё не в себе.       — К чёрту всё! — Бросает в какой-то прострации между вдохами. — Всех вас к чёрту! Ненавижу, блядь! — И срывается к выходу.       У Тяня проносится в голове: "он принял что-то"? Потом: "даже в сабдропе так не накрывает". И тут же: "да что я такого сказал-то"!?       И вдруг щёлкает: резко так, оглушающе, пробирая холодом до самых костей, и он подрывается, пугаясь собственной догадки, бросается следом.       Он хватает Шаня за шкирку, когда тот уже тянется к ручке двери, чтобы выйти. Хватает, дёргает на себя и тащит обратно вглубь квартиры. Шань вырывается, начинается драка. Тянь скручивает его быстро, придавливает всем своим весом к полу, потому что тот несмотря ни на что продолжает брыкаться и орать.       — Пусти, тварь!       — Успокойся, придурок! Просто успокойся и я отпущу!       Но Шань не слушает, Шань в неадеквате и Тянь не выдерживает — орёт в два раза громче него.       — И куда ты пойдёшь, блядь?! Домой? Ты правда хочешь чтоб тебя в таком состоянии мать увидела?       Шань тут же замирает, а Тянь внутренне ликует: хвала богам, есть ещё рычажок давления.       От резко вставшей тишины в ушах звенит; отчётливо различается их тяжёлое дыхание. Никто не шевелится. Шань уткнувшись носом в пол молчит, его тело потихоньку обмякает, мышцы расслабляются. А вот в Тяне наоборот вдруг с остервенением начинает клокотать такая дикая злость, потому что все кусочки пазла в голове наконец складываются в полноценную картину и он понимает, какой именно пиздец только что произошёл.       Шань идиот. Абсолютно конченный, невозможный и непрошибаемый идиот. А ещё сабмиссив, который судя по всему очень долго свою сабмиссивность подавляет. Это же буквально прямой путь к потере рассудка, господи! О чём он вообще думал?!       Отторжение своей сути, подавление желания подчинения давит на психику исполинской глыбой, выворачивая её наизнанку. Постоянная невозможность отпустить себя вызывает под кожей — в самих внутренностях — безудержный фантомный зуд, который нельзя утолить или подавить. Но можно попытаться перекрыть. Например, болью. Вот почему Шань бросается в драку с каждой встречной собакой: боль единственное, что временно перекрывает зуд и даёт хоть какую-то передышку. Но так не может продолжаться вечно: в конечном итоге он либо искалечит себя до смерти, либо сойдёт с ума.       Эмоциональная нестабильность в период воздержания в порядке вещей, но чем дольше это продолжается, тем опасней и неконтролируемей вспышки истерики. От любой мелочи, в любой момент — взрыв.       То, что Тянь увидел сейчас — результат подавления себя больше года.       Идиот, какой же идиот...       Тянь закрывает глаза, делает глубокий вдох, затем выдох. Ещё раз. Нужно успокоиться. Нужно подумать.       — Шань...       Реакции не следует. Тянь сглатывает.       — Я предлагаю сессию. Короткую, без каких-либо обязательств, просто, чтобы хоть немного тебя стабилизировать. Или я звоню врачам, твоей матери, кому угодно... Одного я тебя в таком состоянии не отпущу.       Проходит минута, может две. Тянь знает, что его услышали, он ждёт. Наконец Шань чуть ведёт плечами, говорит тихо и очень хрипло:       — Слезь с меня.       Тянь слезает, отходит в сторону. Шань начинает медленно подниматься: у него немного дрожат руки, на лицо дезориентация и вселенская усталость. Даже взмах его ресниц пропитан слабостью.       Тянь садится на край кровати, на пол у своих ног кладёт подушку.       — Иди сюда. Сначала тебе нужно очухаться. У тебя откат после резкого эмоционального всплеска, поэтому так ведёт и тело — кисель. Давай...       Он говорит мягко, тянет к нему руку; Шань руки не принимает, но послушно подходит на нетвёрдых ногах, опускается коленями на предложенную подушку. В глаза не смотрит, молчит.       Тянь кладёт руку ему на затылок, аккуратно притягивает к себе, утыкает лбом в своё бедро.       — Ты сейчас закрой глаза и просто дыши. Начнёт клонить в сон, не сопротивляйся, будет даже хорошо если ты ненадолго отключишься. Дыши...       Он начинает гладить его по голове, приминая рыжий ёжик, массировать кончиками пальцев кожу, спускаться ими к шее: не только для ласки, но и для считывания пульса. Сколько проходит так времени не ясно, но Шань и в самом деле впадает в дрёму, потому что его сердцебиение и дыхание выравниваются. Когда Тянь чувствует, что мышцы затекли сидеть в одном положении, он тихонько Шаня будит.       — Шань...       Его ресницы вздрагивают, веки медленно поднимаются. В мутных от сонной дымки глазах постепенно прорисовывается осознание. Шань несколько раз моргает, окончательно пробуждаясь, а потом резко поднимает голову, отворачиваясь. Его лицо, уши, шея моментально заливаются румянцем. Тянь уверен: задери ему футболку, там и грудь вся в красных пятнах будет.       — Хоть кому-нибудь об этом расскажешь — убью.       — Всё, что произойдёт в моей квартире, за её пределы никогда не выйдет.       Шань смущён сейчас, растерян, но если угрожает, значит более менее пришёл в себя, а это не может не радовать. И то, что он хоть и отворачивается, но продолжает сидеть, а не убегает — тоже. Ведать пересрался от произошедшего не меньше, чем сам Тянь. Понимает: сессия крайне необходима, других вариантов нет. Вот и ждёт.       Тянь прочищает горло, привлекая внимание.       — Если всё хорошо, то начнём. Минут тридцать-сорок, не больше. Само собой никакого сексуального контакта. Называй хозяин или господин, как хочешь. Будет что-то не так, просто говоришь "стоп", ясно?       Шань глубоко вздыхает.       — Ясно. — Как будто сквозь зубы.       Да, это будет тяжело, думает Тянь, и откуда только такое отторжение, что с этим дураком не так?       — Искупай меня.       Шань на мгновение зависает от услышанного, а потом обескураженно поднимает на Тяня взгляд, смотрит. Он, конечно, много к чему был готов сейчас, внутренне уже подобравшись, но это... Что это вообще?       — В смысле? — Выдыхает.       Растерянность на его лице настолько яркая и кажется Тяню настолько умилительной, что он только улыбается краешком губ, даже не думая напоминать о субординации.       — В прямом. Помоги мне принять ванну.       Шань открывает рот, но не найдя что сказать, закрывает. Тянь вскидывает бровь.       — А что, ты ждал, что я прикажу ноги себе вылизать? Нет, ну если ты фут-фетишист какой-нибудь, то ради бога, вперёд, только учти: мне такое не очень нравится. Щекотно.       Шань всё ещё смотрит на него во все глаза, молчит, не шевелится. Он не понимает: над ним смеются что ли? Тянь терпеливо вздыхает.       — Шань, не забывайся, сессия уже началась. Я больше не буду напоминать. Ни о чём не думай, просто делай. Доверь мне себя на эти полчаса.       Шань опускает взгляд.       — Для начала пойди и набери ванну.       — Да, хозяин.       Он поднимается и уходит в ванную. Возвращается через несколько минут.       — Ванна готова, хозяин.       — Раздень меня.       Тянь встаёт, а Шань едва уловимо вздрагивает. Уши у него до сих пор полыхают, как и лицо, как и шея. Он делает неуверенный шаг вперёд, берётся за края футболки, медлит. Тянь спокойно поднимает руки.       — Можешь не смотреть в стратегически важные места, так уж и быть, разрешаю.       Шань зыркает на него исподлобья, насупившись, больше по привычке, огрызнуться он себе не позволяет: они сейчас не псевдодрузья-недовраги, нельзя. Сглатывает и снимает Тяню футболку через голову. Складывает её, кладёт на диван, потом так же снимает и складывает штаны. Специально делает всё медленно: внутреннее желание подбесить Тяня хоть в чём-то прямо под коркой скребётся, даже в таком раздрае. Но Тянь только хмыкает.       — Удовольствие растягиваешь?       Шань стискивает зубы: желваки проступают и он уверен, Тянь это видит.       Боксеры Шань снимает ему быстро: за резинку тянет вниз, а взгляд отводит в сторону. Кладёт их к остальной одежде и смотрит Тяню в глаза. Старается выглядеть спокойным, но лицо-помидор его выдаёт.       — Готово, хозяин.       — Спасибо.       Тянь проходит мимо него в ванную без капли стеснения, не прикрываясь. В ванной очень тепло, вода приятно обжигающая. Он опускается в неё и блаженно выдыхает от удовольствия.       — Там, — Тянь указывает пальцем на настенный шкафчик, — гели, шампунь, губка...       Шань долго роется среди десятка разномастных бутыльков: все этикетки на иностранном языке, попробуй разбери что есть что. В итоге берёт какую-то бутылочку наугад, достаёт губку. Он чувствует ленивый, но внимательный взгляд Тяня из-под полуприкрытых ресниц, чувствует и начинает мандражировать сильнее. Не выходит расслабиться, не выходит заглушить эмоции, не выходит ни о чём не думать. Ничего не выходит...       — Шань...       От тихого, но твёрдого — предостерегающего — тона душа уходит в пятки. Собственная внутренняя слабость, как пощёчина. Хочется удавиться.       Он оборачивается, но тон Тяня тут же смягчается.       — Вымой мне голову.       — Да, хозяин.       Шань включает лейку, мочит волосы, выдавливает на них шампунь. Он вспенивается под пальцами очень быстро; приятный цветочный аромат расплывается в воздухе. Шань вдыхает его полную грудь и начинает бережно массировать Тяню голову.       Тишина ванной разбавляется только их дыханием и редким всплеском воды. Шань наблюдает за движением своих рук и эта монотонность увлекает, гипнотизирует, помогая успокоиться. Счёт времени плавно теряется.       Голос Тяня ложится на слух, как пушистая пена: "потри спину", "помассируй плечи", "намыль", "смой". С языка слетает "да, хозяин" всё легче, всё естественней. В голове туманным маревом растягивается завеса, заглушающая страх и дурные мысли, образуется вакуум покоя, умиротворения. Мозг перестаёт думать, тело действует по инерции, наступает состояние подобное трансу.       Тянь выдыхает с облегчением, видя, что у него получилось. Не сразу, не идеально, но получилось.       Он как-то заметил, что вечное недовольство и напряжение в лице Шаня уходит во время готовки, мытья посуды или уборки. Морщинка меж бровей разглаживается, взгляд становится отрешённым, задумчивым. Мелкая работа руками его на удивление быстро отвлекает. Этакая незатейливая медитация, помогающая перезагрузиться. Поэтому ванна первое, что пришло Тяню на ум: не тяжело, руки заняты, да ещё и постоянный физический контакт. Идеально.       Шань проводит пенящейся губкой по его руке — от плеча до кисти — следит неотрывно за этим движением, а Тянь следит за ним: без единого отпечатка стресса на лице Шань безумно красивый. Эта мысль будоражит что-то в груди, обдаёт теплом.       — Достаточно. Подай мне полотенце.       — Да, хозяин.       Тянь поднимается, вылезает из ванной; Шань сразу же оборачивает полотенце ему вокруг бёдер, затыкая один край за другой, чтобы оно не свалилось. Они стоят настолько близко в этот момент, что могут ощутить кожей дыхание друг друга.       Тянь берёт в ладони лицо Шаня, приподнимает, чтобы встретиться с ним взглядом — в его глазах пелена — и целует коротко в лоб.       — Ты молодец, — потом в правую щёку, — хорошо справился, — и в левую, — я доволен.       У Шаня начинают пульсировать зрачки. Он моргает раз, второй, втягивает шумно носом воздух и вот оно — пробуждение — он отшатывается от Тяня прочь, как ошпаренный, почти влетая спиной в дверь. Кожа, которая только-только вернулась к своему естественному оттенку снова пунцовеет на лице, на шее; в глазах чуть ли не паника. Не сказав ни слова, Шань вылетает из ванной. Меньше, чем через минуту слышится хлопок входной двери.       Тянь поворачивается в сторону зеркала, смотрит на своё отражение: зрачки расширены — сплошная чернота. На теле фантомом щиплется отпечатки мозолистых пальцев, а перед глазами всё ещё стоит видением красивое, не обременённое тревогой, лицо.       Тянь вздыхает уже который раз за день. Что с этим дураком всё-таки не так? И почему ему до этого есть дело?

***

      Шань плещет в лицо холодной водой, умываясь, но это совершенно не помогает. След от губ Тяня продолжает плавить кожу: на лбу, на правой щеке, на левой. Он моргает, подавляя внезапное тугое ощущение в горле. Похвала. Всегда похвала. Она так сильно действует на него, как ничто в этом мире, моментально превращая в примитивного эмоционального саба.       Кем ты собственного говоря и являешься, болван, самым едким тоном проносится в мыслях.       Шань горько усмехается, перекрывает воду и наваливается на раковину, упираясь в неё руками. Где-то в глубине души может ему и хотелось бы сдаться, отпустить себя по-настоящему и просто получать удовольствие от своего второго "я", но как, если это воспринимается поражением и кажется до отвращения жалким. Он ненавидит в себе ту сторону натуры, которая мечтает пресмыкаться, угождать и терпеливо стараться заслужить награду и хоть одно слово похвалы от своего дома.       Дома...       Тянь.       Лицо начинает пылать по-новой. Почему он? Почему из всех людей на свете Шаня угораздило сломаться именно перед ним? Есть ли шанс, что он сохранит произошедшее в секрете? Обещал, конечно, но кто его знает...       Шань отрывается от раковины, смотрит на себя в зеркало. Как бы там ни было, но Тянь действительно помог: пусть его сейчас одолевает дикий стыд и смятение, но фантомного, выворачивающего нутро зуда под кожей Шань больше не испытывает. Если прислушаться — тихо. Так тихо, как давно уже не было. Больше года. Жаль, что это ненадолго.       Шань вздыхает, вытирает лицо и идёт к себе в комнату. Он не знает, как теперь быть. Избегать Тяня бессмысленно, тот везде найдёт, делать вид будто ничего не случилось тоже не вариант, актёр из Шаня так себе. Но как раньше общаться не получится, а значит что-то придумать необходимо.       Тянь как выясняется на следующий день уже придумал всё за него.       — Я не буду копаться в твоих тараканах и выяснять почему ты так отчаянно подавляешь свою природу, прекрасно зная, каким пиздецом это может грозить, хер с этим. Но ставлю почку и миллион долларов сверху — повторения того припадка ты не хочешь, а значит моё предложение для тебе сейчас практически панацея.       — Но тебе-то какая выгода, а?       — Сам подумай, если ты в дурку съедешь, кто готовить мне будет? Возвращаться к полуфабрикатам не хочу, искать нового повара тоже: муторно, да и в еде я стал тот ещё привереда. К тому же, если есть возможность сэкономить деньжат, оплачивая часть твоей готовки сессией, то почему бы и не сэкономить? Состояние моей семьи огромно, но всё-таки не бесконечно.       Тянь смеётся, а Шань отчаянно бегает глазами по его лицу в надежде найти хоть какой-то подвох. Как бы ни хотелось признавать, но его предложение действительно...       — Я не заставляю, но очень настойчиво советую подумать и...       — Хорошо. Ладно. Я согласен. Но никаких обязательств: разовая акция по мере необходимости, не больше. Не надейся одеть на меня ошейник.       — Пф... Не шибко-то и хотелось.       — Я могу прекратить в любой момент.       — Конечно. Как и я.       — Без секса.       — Без секса.       — И никто не должен об этом знать. Ты мой хозяин только в своей квартире, как только я её покидаю, ты мне никто. Не смей на меня влиять за её пределами, приказывать или...       — Я понял. Идёт.       Шань облизывает губы, ощущая в груди странное томление.       Как же бесит.       — Я приду в четверг.       — Как скажешь.       И ведь Шань в самом деле приходит. И между ними складывается вполне не плохая связь.       Несмотря на все его опасения, Тянь сдерживает слово: никому ни о чём не треплется, границы не переступает, ни на что большее не намекает, а главное никогда потом эти сессии Шаню не припоминает. Не подъёбывает ими даже в шутку. Только за одно это хочется отдать должное и сказать спасибо.       Шаню бы расслабиться наконец, но он слишком сильно привык к тому, что в его жизни вечно всё идёт по одному месту и "хорошо" долго не бывает. Чаще всего он со временем портит всё сам. Было бы странно если бы этот раз стал исключением.       Эта сессия начинается как обычно.       Тянь гладит его по голове уже какую минуту: их маленький обязательный ритуал, без которого Шаню трудно быстро успокоиться и переключиться. Встать перед Тянем на колени, приволиться головой к его бедру, закрыть глаза и дышать, сосредоточившись на сильных пальцах массирующих кожу и треплющих волосы — просто, но всегда эффективно.       Тянь за подбородок аккуратно приподнимает его голову, вынуждая посмотреть на себя.       — Всё хорошо?       — Да, хозяин.       — Начнём?       — Да, хозяин.       У Шаня взгляд немного размазанный, как спросонья; он ждёт. Тянь почему-то в этот раз долго ничего не говорит, глаз с него не сводит. Ни с того ни сего затянувшаяся тишина заставляет против воли насторожиться. Но потом Тянь отмирает и вдруг улыбнувшись тычет пальцем Шаню в точку между бровей над переносицей, туда, где обычно залегает глубокая хмурая морщинка.       — Знаешь, а ведь ты и правда очень красивый, когда не смурной.       Шань теряется.       — Твой разлёт бровей, — Тянь очерчивает своим пальцем его левую бровь, — нос, скулы, — палец, как карандаш продолжает вести невидимую линию по лицу Шаня, — твои хоть и светлые, но пушистые ресницы, а ещё губы... — Палец невесомо ложится по центру его губ. — Говорят, что полные губы самые чувственные... Твои вот тонкие, но зато симметричные и чётко очерченные. Мне такие больше нравятся.       Щеки Шаню от этих слов начинает печь с немыслимой скоростью. Тон Тяня ровный, выражение лица флегматичное, оттого складывается впечатление, что он Шаню не комплимент делает, а про погоду рассказывает. Но вот взгляд... Взгляд совершенно особенный: тёмный, пронизывающий. Шань сглатывает не понимая почему так заходится сердце. Палец на губах чуть соскальзывает вниз, оттягивая нижнюю губу и наверное в мозгу Шаня срабатывает какой-то дебильный рефлекс, потому что он обхватывает палец Тяня губами, не давая ему окончательно упасть. Не задумываясь "зачем" и "почему" — чисто машинально. И оба замирают в этот момент.       Тянь смотрит на свой палец в плену губ Шаня, Шань смотрит на удивлённое лицо Тяня, а потом их глаза встречаются и сердце гулко ударяется об рёбра: Шань увязает в гипнотическом взгляде Тяня, как королевская кобра в звуках дудки заклинателя змей. В комнате становится жарко. Тянь медленно вынимает палец и Шань облизывает губы будто желая стереть оставленный им невидимый след. Тянь от этой картины шумно втягивает воздух. Между ними повисает странное, незнакомое ранее напряжение: от него опасно гудит в голове.       Тянь поддевает этим самым пальцем его подбородок, тянет вверх, вынуждая запрокинуть голову, а потом чертит линию вниз по шее через кадык до ярёмной впадинки.       — У тебя красивая шея. Красивые ключицы. — Тянь забирается через ворот под футболку и слегка сжимает сосок. — И кожа такая...       Слова до Шаня доносятся как сквозь вату: кровь так сильно шумит в ушах и собственное дыхание кажется до безумия громким. Он дышит через рот, он дышит неровно; зажмуривается до цветных мигающих кругов перед глазами и не замечает, как уплывает. Только когда его лицо оказывается в тёплых ладонях, а голос Тяня становится достаточно громким и твёрдым, чтобы пробить это внезапно охватившее его марево, Шань более менее приходит в себя.       — Шань. Шань, посмотри на меня.       Атмосфера непонятная. Ощущения непонятные. С Шанем сейчас что-то не так, но он не понимает что. Это пугает. И дрожь пугает, и слабость, и жар, и сухость в горле, и...       — Прости, — продолжает в это время Тянь, — я не знал, что ты до такой степени чувствительный.       Шань непонимающе моргает, раз, второй, а потом Тянь опускает куда-то взгляд и Шань опускает тоже. Вид своего же стояка вышибает из лёгких воздух. Очень хочется, чтобы это оказалось галлюцинацией, но нет — у него действительно стоит и стоит крепко: спортивные штаны, как парус на ветру натягиваются. Он багровеет до самых кончиков волос, теряет дар речи. И только Тянь продолжает оставаться совершенно спокойным, невозмутимым, ни капельки не смущённым.       — Хочешь, чтобы я к тебе прикоснулся?       Вопрос, как удар под дых. Шань отшатывается.       — Нет, — заикаясь, — я хочу прекратить. На сегодня в смысле.       — Да мы ничего ещё и не начали...       — Я пойду.       Шань поспешно поднимается, не оглядываясь собирает свои вещи и уходит.       Самое ужасное, что в следующий раз всё повторяется.       Нет, Тянь больше не трогает его так — он вообще его не трогает — но снова начинает говорить ему комплименты. Ни с того ни с сего, в любой рандомный момент: то ему нравятся его родинки на плечах, то его длинные тонкие пальцы он считает красивыми. Эти слова — эти приятные глупости — как афродизиак по крови Шаня растекаются. А ещё голос Тяня: он всегда в эти мгновения становится тихим, бархатистым, почти мурлыкающим, до мурашек просто. И когда Шань с ужасом снова замечает у себя стояк, Тянь повторяет свой вопрос.       — Ты хочешь, чтобы я к тебе прикоснулся?       Наверное, дефицит кислорода в мозгу от отхлынувшей в иное место крови сыграл свою роль, или ретроградный меркурий, магнитная буря, или ещё бог есть что; или он просто сошёл с ума в конце концов, но губы шепчут "да, хозяин" быстрее, чем здравый смысл успевает проанализировать вопрос и зарядить ментальную оплеуху.       Рука Тяня уверенно оказывается в штанах Шаня и того разматывает от яркости ощущений. Его впервые кто-то трогает и это оказывается во сто крат лучше, чем когда он трогал себя сам. Оргазм наступает до позорного быстро.       Вот с этого самого момента всё и идёт по пизде.

***

      — Когда ты в последний раз дрочил?       Тянь упирается ступнёй между ног Шаня, слегка надавливает, заставляя его тем самым вздрогнуть.       — Пару дней назад.       — Ты делал это под порно?       — Да.       — Какая категория твоя любимая?       — Я не ищу что-то конкретное. Просто смотрю популярное.       Тянь ненавязчиво продолжает потирать ступнёй его член через штаны и Шань напрягает бёдра то ли в попытке усилить давление, то ли наоборот — остановить.       Он не поднимает глаза, отвечает тихо; уши дико горят, а лицо с шеей наверняка давно пятнами покрылись, и не понятно — это больше от возбуждения или стыда.       — Какое ты смотрел в тот раз, расскажи? В какой позе трахались актёры?       — Дом поставил саба на четвереньки. Брал сзади.       — Он вылизал его перед этим?       — Нет. Перед этим саб ему отсосал.       — А ты бы хотел, чтобы тебя вылизали?       — Не знаю.       Тянь резко надавливает на член сильнее и Шань, не ожидая, срывается на стон, наклоняясь вперед, падает лбом ему в колено. Он сглатывает, выдыхая. Это вроде бы и больно, но в то же время и чертовски хорошо, а ещё безумно мало. Недостаточно для разрядки.       Тянь проводит пальцами ног вкруговую, поддразнивая.       — Уверен? — Усмехается.       Шаня потряхивает. Член нестерпимо ноет, пульсирует, и желание потереться о ногу Тяня, как какой-то псине, не кажется в таком состоянии уж слишком-то унизительным. Он так давно и сильно возбуждён.       — Я жду.       — Да, — Шань облизывает губы, сдерживая скулёж, — да, я хотел бы.       — Хотел бы, что?       — Чтобы меня вылизали, хозяин.       Тянь кладёт руку на затылок Шаня и тот чувствует, как его пальцы зарываются ему в волосы, массируя кожу головы. Неторопливо и нежно. Очень приятно. Потом обводят пылающее ушко, скользят по шее: тело Шаня отзывается волной мурашек на ласку, млеет. Тянь наклоняется к нему очень близко, так, что губы касаются ушной раковины, когда он говорит. Буквально шепчет в неё твёрдо и чётко.       — Если ты будешь хорошим мальчиком, я вылижу тебя с ног до головы, покруче, чем в любом порно.       А потом он дёргает Шаня на себя, заставляя подняться. Ноги того подводят: колени слабые, будто стоял он на них целые сутки, дрожат и подгибаются. Шань думает, что упадёт сейчас, но Тянь подхватывает его и так ловко усаживает к себе на колени, что он только вздрогнуть испуганно успевает. Тыкается носом Тяню в висок, глубоко вдыхая запах его безбожно дорогих духов, и растекается по нему, обмякая.       Тянь оглаживает его бёдра, спину, бока, уверенно, с нажимом, как если бы хотел разогнать кровь по онемевшим конечностям или заземлить с реальностью. Оттягивает резинку штанов, вытаскивает член, обхватывает его ладонью. От первых движений Шань издаёт какой-то жалкий нечленораздельный звук: не то стон, не то скулёж, не то вой.       — Тише...       Тянь мажет губами по его скуле, набирает темп. Дрочит быстро, жёстко. Шаня расшибает на атомы, он не может быть тише. Он ждал этого облегчения целую вечность, в шаге был от того, чтобы начать умолять, но Тянь всегда так тонко чувствует грань, так умело к ней подталкивает и никогда при этом не позволяет себе перегибать.       Плечо Тяня становится влажным от его жаркого дыхания, на футболке расползается тёмное пятно от слюны. Шань глушит в ней свои стоны, когда удовольствие прошивает нервы. Когда грубый кулак прячет в себя чувствительную головку, когда собирает и размазывает капельки предэякулята. Неумолимо приближая его оргазм, Тянь присасывается к шее Шаня, оставляя в качестве вознаграждения для себя на ней багровый засос. Любоваться им позже — низменное наслаждение собственника.       Шань кончает, содрогаясь всем телом. Сквозь звон в ушах, размякший до киселя мозг различает тихое:       — Ты молодец. Ты умница. Хороший мой...       И на глаза предательски наворачиваются слёзы, потому что он на самом-то деле ничего особенного не сделал, чтобы заслужить такой похвалы, только позволил себе сегодня чуть больше довериться, осмелился быть откровенней, честней.       Он впитывает эти ласковые слова с такой жадностью как будто никогда и ни одного доброго слова в своей жизни не слышал. Внутренний голос Шаня вечно твердящий ему, что он жалок и слаб, что он тряпка и ничтожество раз чувствует себя таким счастливым и благодарным за это, наконец отключается, и Шаня прорывает.       Сильные руки Тяня продолжают крепко обнимать его, гладить и нежить, губы продолжают шептать милые глупости, оставлять поцелуи на спутавшихся волосах и слёзы отказываются останавливаться. Шань плачет и дрожит в объятьях Тяня уже бог знает сколько времени, но Тянь не выказывает недовольства или раздражения.       Тянь терпелив, внимателен и заботлив.       Тянь лучший дом на свете.       Сперва — в тот самый раз их первой интимной близости — Шань практически был уверен, что Тянь потребует от него взаимного сексуального удовлетворения. Но доведя Шаня до оргазма, Тянь побыл рядом ещё немного, пока он окончательно не пришёл в себя и отпустил. Даже крохотного намёка на ответную услугу не упало с его стороны. Шань тогда испытал невероятное облегчение и радость: он пока не был готов на это. Но Тянь не потребовал ничего взамен и на второй раз, и на третий, хотя был возбуждён. Каждый раз — каждую их сессию — Шань получал всё, но ничего не отдавал. И это стало пугать.       Ему было хорошо с Тянем, он не хотел терять его как дома, но сколько ещё тот будет согласен поддерживать связь, в которой из раза в раз остаётся неудовлетворённым?       Шань в конечном итоге попробовал проявить инициативу и после очередного собственного оргазма сам потянулся к ширинке Тяня. Но Тянь мягко отвёл его руку.       — Не нужно.       Этот отказ окончательно ввёл его в тупик. А потом одна догадка всплыла в голове и Шань внутренне скривился: неужели Тянь хочет, чтобы он вымаливал у него разрешение удовлетворить его? Есть у многих домов такой пунктик, Шань не понаслышке об этом знал и терпеть подобного не мог.       Но прошло ещё пару сессий...       Шань в итоге взвесил все "за" и "против" и уступил. В первую очередь себе: если это единственное, что стоит потерпеть в прекрасной в целом связи, то так уж и быть. Искать бочку мёда без ложки дёгтя за гранью фантастики и излишне эгоистично.       Только вот когда он вновь потянулся к ширинке Тяня, отказ получил уже более твёрдый.       — Пожалуйста, хозяин. Я буду стараться и сделаю тебе очень хорошо, я...       — Прекрати.       Шань вздрогнул: никогда он ещё не слышал в тоне Тяня такой звенящей стали.       — Что ты делаешь?       — Я просто хочу...       — В том-то и дело, что не хочешь.       Шань не нашёлся тогда с ответом. На самом деле в тот момент он всё ещё не до конца понимал свои желания, но был уверен, что готов попытаться.       — Почему ты мне лжёшь? За эти несколько месяцев я прекрасно тебя выучил и знаю как ты выглядишь, когда на самом деле чего-то хочешь.       Шань не осмеливался поднять глаза.       — Я жду ответа.       — Прости, хозяин.       Тот усталый взгляд Тяня не забудется никогда.       — Господи, ты, наверное, самый неуверенный и упрямый саб на свете... Я сейчас сделал что-то из-за чего ты решил, что я тебе на это намекаю? Или сказал? Мне важно знать, Шань, ответь.       — Ты ничего не получаешь от нашей связи. Не то, что сексуальную разрядку, ты даже банально ошейник на меня надеть не можешь, чтобы покрасоваться перед друзьями. Это... нечестно.       — Чушь какая-то. Я получаю достаточно. Даже больше, чем ты можешь себе представить. И если ты помнишь, то изначально секс в нашей связи был вообще табу, но это же не значит, что первые сессии были неполноценными или плохими? Что никто из нас ничего не получил друг от друга? Ты следовал моим приказам и смог отключить мозг, расслабиться и снять напряжение. Тебе наконец было легко и спокойно. И мне тоже. Мне доставляет удовольствие заботиться о тебе. Одна только мысль о том, что именно благодаря мне ты из взвинченного и язвительного превращаешься в податливого, умиротворённого, мягкого доставляет мне действительно огромное удовольствие, Шань. Если бы ты только знал как мне нравится держать тебя после в объятиях и говорить какой ты хороший...       Шань слушал и жмурился, чтобы не дать наворачивающимся слезам пролиться, стискивал зубы, чтобы не вырвался всхлип; чувствовал как от каждого слова трещит по швам рассыпаясь на крошки сердце в груди и не мог понять почему он такой дурак.       — Я отказываюсь от ответных ласк не потому что не хочу или считаю, что ты недостаточно хорош, а потому что ещё не время. Здесь, — Тянь постучал показательно пальцем по его голове, — до сих пор есть барьеры через которые я не пробился. Но я пробьюсь. А пока... Чтобы это было в первый и последний раз, понял?       — Да, хозяин. — Шёпотом.       — И не смей мне больше лгать.       — Да, хозяин.       Шань вспоминает сейчас всё это и начинает рыдать с новой силой: такой никчёмный саб, как он, не заслуживает такого замечательного дома, как Тянь. Не заслуживает его крепких утешительных объятьев, нежных слов и прикосновений. Не заслуживает его внимания и времени.       Судорожный всхлип вырывается и тонет в шее Тяня. Тот вздыхает, а Шань смущённо шмыгает носом.       — Я знаю, что ты не хочешь говорить об этом, но всё-таки... почему тебя каждый раз так ломает? Почему ты так сильно ненавидишь свою суть?       — Не надо, хозяин.       — Быть сабом естественно, как и домом. И у тех и у других есть определённые потребности отрицать которые глупо. И опасно. Нет ничего постыдного в желании отдать контроль и забыться, найти того, кто будет оберегать и направлять, кому захочется угождать и подчиняться.       — Пожалуйста...       — Если я не найду того, кого смогу вот так вот баюкать в своих руках, я буду чувствовать себя бесполезным.       — Я не хочу быть пустой игрушкой! Опуститься до уровня животного!       Тянь резко замолкает от такого откровения, а Шань прикусывает язык. Он смог смириться со своей природой, но только потому что знает — её не изменить. Но принять и полюбить он не смог и не сможет никогда. Он уверен. Если бы только была возможность вырезать из себя как опухоль эту отвратительную слабость, задавить на корню эти ломающие гордость желания Шань бы не раздумывая сделал бы это.       — Ты сейчас чувствуешь себя игрушкой?       Этот вопрос задевает что-то в груди; сердце больно сжимается. Нет. Сейчас — нет. С ним — нет. Наоборот: он никогда ещё не чувствовал себя таким живым и целостным, как в последнее время. И признаться в этом оказывается безумно страшно даже самому себе.       Шань молчит, надеясь, что тема замнётся, но Тянь похоже настроен поговорить и разобраться.       — Тебя... обидел кто?       — Я не дам себя обижать, я не беспомощный, ясно! Может я и саб, но это не значит, что каждый встречный дом сможет вытирать об меня ноги, а я буду терпеть, я...       — Шань, — голос Тяня становится серьёзным, тон — не терпящим пререканий, но тем не менее и не ультимативно приказным, — просто расскажи мне всё. Как есть. Пожалуйста.       Шань долго не решается, но потом вздыхает и сдаётся.       — Это было больше года назад. Я не был знаком с тем сабом лично, но не раз видел его в нашей школе. С чего всё началось — что он сделал, в чём провинился — не знаю, я застал уже наказание. Тот дом он... Он обращался с ним как с шавкой подзаборной, на виду у своих припевал, столпившихся зевак, он просто издевался над своим сабом, а тот... Я до сих пор не могу забыть его взгляд — абсолютно пустой, мёртвый. Что должно происходить с человеком и на протяжении какого времени, чтобы он так смотрел? Я... В общем я заступился за него тогда и мне за это тот дом проколол мочки уха канцелярской кнопкой. А потом начал преследовать: он захотел, чтобы я стал его сабом, ведь я так хорошо терплю боль. — Шань горько усмехается. — Я отказал. Он дал понять, что либо он, либо никто. Мне и так всегда нелегко было найти себе партнёра, а он отваживал даже те несчастные единицы. Уж не знаю: подкупал или запугивал, но от меня, как от саба, отказывались все домы. Он был уверен: рано или поздно я к нему приползу. — Шань сжимает зубы. — Да я лучше сдохну! Я никогда не стану таким, как тот саб, никогда не позволю с собой так обращаться, как бы меня от зуда не выворачивало! Я не дам своей природе низвести меня до уровня животного. Я... — Голос устало переходит на шёпот, но решимость в нём пугает до дрожи. — Я лучше сдохну.       Повисает тишина. Рука Тяня гладящая Шаня по волосам уже давно не движется, просто лежит. Он не торопится что-либо отвечать на это откровение и Шань не уверен хочет ли он вообще ответа. В глубине души ему становится легче: рассказать хоть кому-то, не вариться во всём одному — более, чем достаточно.       — Как звали того дома?       Шань сглатывает; непонятный озноб разбегается по коже.       — Шэ Ли.       — Ясно.       Больше эта тема не поднимается. Сессия заканчивается как обычно.

***

      Через несколько дней, когда Шань едва успевает войти в ворота школы, в него на всех парах влетает ошарашенный Цунь Тоу.       — Братан! Я тебя искал! Там... Там... — он заикается, пытаясь отдышаться от бега, — там Хэ Тянь Шэ Ли избивает!       Шань вздрагивает; сердце пропускает удар, а потом заходится бешеным галопом. Цунь Тоу говорит что-то ещё, но он больше не слушает: срывается с места так резко, что поднимает с сухого асфальта пыль.       Тянь находится быстро. Ну как находится... Он сам к нему выходит со стороны одной из негласных курилок. Живой, целый. Помятый правда, одежда грязная, губа разбита, но в остальном, к счастью...       Они замедляются, увидев друг друга. Шань взмыленный весь, дышит, как загнанный на скачках конь, а Тянь спокоен, точно сонный удав, улыбается ещё удивлённо. На расстоянии вытянутой руки они останавливаются.       — Куда торопишься? Там уже все разошлись.       Шань лихорадочно мечется по нему взглядом, пропуская слова мимо ушей, и, наконец, замечает капающую с зажатого в ладони платка кровь. Нет, всё-таки не целый...       Тянь увидев куда он смотрит, поднимает руку.       — Я пришлю тебе счёт за медицинские расходы.       И опять улыбка. Шань чувствует, как начинают дрожать губы, как начинает щипать глаза. Он снимает непослушными руками рубашку, комкает её и аккуратно придавливает к порезанной ладони. В груди бушует такой ураган эмоций, но сил хватает только на то, чтобы сипло прошептать:       — Дурак. Какой же ты дурак... хозяин.       Больше Шэ Ли в жизни Шаня не появляется.       С того дня проходит пара месяцев. Как-то само собой время и границы их сессий размываются и отношения выходят на новый уровень. Теперь нет чёткого начала и конца, теперь не сдерживают стены квартиры. Они не объявляют о своей связи, но и не пытаются её намеренно скрыть. Шань на самом деле и не задумывается об этом, не понимает насколько всё изменилось, пока случайно не находит в квартире Тяня подарочную коробочку с ошейником внутри.       Прибрался по-быстрому, пока тот в ванной, молодец.       Ошейник классический — без каких-либо украшений — тонкий, мягкий, очень приятный на ощупь. И дорогой, наверное, жуть.       Шань держит его в руках, смотрит и прислушивается к себе. Когда всё только завертелось, лишь один намёк на то, что Тянь захотел нацепить на него ошейник моментально привёл бы в бешенство, а сейчас...       Внезапная мысль, что это может быть даже не для него больно царапает, заставляет поморщиться, но маленькая открытка и почерк Тяня на ней как бальзам: "не закрывай гору, закрыл моё сердце". У Шаня по коже мурашки. Он подходит к зеркалу и надевает ошейник. Почему-то руки в этот момент дрожат. Ничего кардинально в его виде не меняется, но зато с первого взгляда становится ясно, что у него есть дом.       Шань разглядывает себя ещё какое-то время, а потом делает глубокий вдох и выдыхает так, будто принимает самое судьбоносное решение в своей жизни. Он возвращается к коробочке, закрывает её и убирает туда, где взял. Идёт на кухню: ужин почти готов, можно начинать накрывать на стол.       Спустя пять минут дверь ванной открывается. Шань слышит шаги Тяня и его сердцебиение учащается, бросается кровь в лицо. Тянь не доходит до него, останавливается на половине пути. Шань и это слышит, но повернуться не осмеливается. Он раскладывает по тарелкам еду и каждой клеточкой тела чувствует на себе непрерывный прожигающий взгляд. Тянь видит ошейник, не может не видеть: на Шане свободная футболка с широким воротом, шея полностью открыта, поэтому ошейник просто обязан бросаться в глаза. Но почему он тогда до сих пор молчит? Это напрягает. Всякие дурные мысли сразу же начинают лезть в голову. А вдруг он поторопился? Вдруг Тянь ещё не уверен? Или наоборот был уверен, когда покупал, но потом по каким-то причинам передумал? А вдруг это всё-таки не для него? За этим горьким ворохом трусливых предположений Шань не замечает, как Тянь приближается к нему вплотную и обнимает со спины. Он касается поцелуем плеча, затем шеи и останавливается за ушком. Голос тихий, чуть хрипит.       — Помнишь, я говорил, что если ты будешь хорошим мальчиком, я вылижу тебя с ног до головы?       Шань забывает как дышать.       — Помню, хозяин.       — Так вот... Ты был очень-очень хорошим. Хочешь получить свою награду прямо сейчас?       У Шаня подгибаются колени, голова идёт кругом. Нужно быть полным дураком, чтобы не понимать, какой смысл Тянь вкладывает в эти слова, на что именно намекает. Шань не дурак. Всё тело прошивает мощной волной возбуждения несмотря на смущение и страх. В горле пересыхает. А Тянь тем временем обхватывает ошейник зубами, оттягивает; его горячий выдох через рот обжигает нежную кожу шеи. Шань хочет застонать. Плевать на ужин, плевать на объяснения, плевать на всё — подождёт.       Он облизывает губы.       — Хозяин...       Тянь резко отстраняется, целует коротко в висок, всё так же оставаясь за спиной Шаня.       — Ты сейчас пойдёшь в ванную, быстро ополоснёшься и вернёшься ко мне. Заново не одевайся, накинь халат.       — Да, хозяин.       — Иди.       Тянь отпускает Шаня и отходит на шаг. Шань не поворачиваясь, снимает фартук, кладёт его на стол и идёт в ванную.       Вода не остужает, не приводит в чувства, не помогает унять дрожь. Предвкушение настолько сильное — его ничем уже не перебить. Он моется быстро, быстро вытирается, а потом накидывает на обнажённое тело только халат. Ещё ошейник на шее, но это само собой.       Из ванной он выходит тихо.       Тянь сидит на кровати, смотрит в окно, в его руках тёмная повязка для глаз. Когда он замечает Шаня, он улыбается ему — у Шаня от этой улыбки сжимается сердце — поднимает руку, демонстрируя эту самую повязку во всей красе.       — Ты мне веришь?       — Да, хозяин.       — Подойди.       Он завязывает Шаню глаза, потом заставляет его вытянуть руки перед собой и связывает ещё и запястья. Толкает аккуратно на кровать: Шань падает на спину; халат задирается. Тёплая ладонь Тяня тут же оказывается на его оголившемся бедре и Шань вздрагивает, замирая. В темноте всё ощущается острее, в темноте против воли чувствуешь себя уязвимым. Поцелуй непозволительно близко к паху бьёт током, от него поджимаются пальцы на ногах. Тянь берёт его связанные руки и заводит их ему за голову.       — Не смей опускать.       Шань кивает. Сглатывает. Чувствует, как Тянь развязывает пояс халата, как разводит в сторону его полы; чувствует его пробежавшие по груди кончики пальцев, а потом мягкий поцелуй в шею. Ещё один и ещё. Язык обводит кадык, падает в ярёмную впадинку и медленно продолжает спускаться дальше. Шань уплывает. Он больше не старается сдерживать дрожь, он больше не может контролировать тяжёлое дыхание; сердце грохочет, грозясь оглушить, а кожа горит и плавится. Язык Тяня — как он и обещал — исследует каждый миллиметр его тела, без исключения. Неторопливо, внимательно, а иногда жадно в особо нежных местах.       У Шаня дёргаются бёдра: член стоит и он неосознанно пытается выпросить ему тоже ласки. Тогда язык Тяня пропадает с его тела и оказывается в ушной раковине. Шань сжимается весь за секунду.       Тянь смеётся.       — Не спеши. — Выдыхает.       Он снова опускается к груди и обхватывает губами сосок. Прикусывает. Шань прогибается в спине, руки впиваются в подушку, как тиски. Тянь всё-таки сжалившись опускает ладонь к его паху и обхватывает член, обводит влажную головку.       Шаня почти подбрасывает на кровати — то ли от неожиданности, то ли от переизбытка ощущений — он впервые стонет. Закусывая губу, рвано поддаётся навстречу плотному кулаку. Тянь видя всё это качает головой.       — Ты слишком нетерпеливый. И слишком чувствительный. — Он наклоняется и целует его в губы. — Ты лучший.       Они замирают. Осознание, что это только что был их первый поцелуй накатывает на обоих.       Они много чего пробовали за время сессий, очень часто Тянь в конце доводил Шаня до оргазма руками, но при всём при этом они никогда по-настоящему не целовались. Это казалось слишком личным, слишком интимным, не для простых партнёров в сессии, а для возлюбленных. Поэтому Тянь никогда не пытался поцеловать его в губы и Шань не тянулся за поцелуем сам.       Тёмная повязка не даёт их глазам встретиться, но они чувствуют жгучий взгляд друг друга даже через неё. Тянь обводит кончиками пальцев контур губ Шаня, вырывая у того прерывистый вздох, наклоняется и снова целует. Плавно, глубоко, тягуче. Чем дальше, тем напористей. Шань охотно отвечает, распаляется ещё сильнее. Напрочь забыв о том, что ему в начале велели, он опускает руки, закидывает их Тяню за шею, притягивая того к себе плотней, так же закидывает ноги ему на поясницу. Точно осьминог — облепляет как только может. Тянь не противится, он сам крепко хватает его за бёдра, подначивая; трётся, нежно кусается, собирает стоны.       Шань шепчет, припухшими от поцелуя губами:       — Трахни меня, хозяин.       Тянь шумно втягивает воздух носом.       — А волшебное слово?       — Пожалуйста.       Шаня отпускают. Он разваливается на кровати, сбивчиво дыша, используя эти минуты, чтобы хоть немного прийти в себя. Тянь копошится где-то рядом: чем-то щёлкает, чем-то шуршит. Шань охает, когда ему внезапно под спину пропихивают подушку, когда ноги укладывают на плечи. Когда влажные от смазки пальцы касаются сжатых мышц входа он замирает, а когда обжигающий рот накрывает член — умирает.       Ему кажется, что он действительно сейчас закончится, что просто рассыпится на миллионы — миллиарды — кусочков и не соберётся обратно. Ощущения слишком яркие, их слишком много; Шань теряет счёт времени: стонет, дышит, опять стонет. В какой-то момент он сам начинает насаживаться на пальцы Тяня; в голове белый шум. Тело мокрое, невыносимо горячее и податливое; требовательное, ненасытное — от него невозможно отвести взгляд.       — Ты такой красивый, — Тянь целует лодыжку, — такой соблазнительный...       Шань всхлипывает: то ли от этих слов, то ли от того, что пальцы в этот момент особо интенсивно проходятся по и так уже не слабо раздразнённой простате.       — Ты дурак, хозяин.       — Эй...       — Я сейчас умру.       Тянь улыбается, Шань уверен в этом, а ещё он уверен, что у Тяня самого терпение на пределе и выдержка вот-вот затрещит по швам. Если уже не... Так чего же медлит?       Его мысли как будто читают: пальцы исчезают, заботливые руки подтягивают и устраивают поудобней, а к раскрасневшемуся, пульсирующему входу пристраивается головка. Миг и она плавно скрывается внутри, второй — Тянь входит полностью. Шань выдыхает. На его лицо опускаются поцелуи: мягкие, мимолётные, как бабочки. Первые толчки осторожные; дрожь проходится от макушки до кончиков всех пальцев, пробивает обоих. Тянь набирает темп постепенно и с каждым новым толчком Шань тонет в удовольствие всё сильнее.       Воздух пропитывается их возбуждением, желанием, кочует из лёгких в лёгкие отравляя и дурманя мозг; об стены разбиваются вздохи, стоны, звонкие шлепки перемазанных в смеси смазки и пота бёдер. Они почти одно целое и оргазм тоже ощущается, как один на двоих взрыв, даже несмотря на то, что Шань кончает первым и только потом, следом за ним, изливается Тянь.       Опустошение космическое. Шань и не представлял, что можно чувствовать себя настолько уставшим, настолько выжатым, но при этом настолько счастливым и эмоционально заполненным. Залюбленным в конце концов.       Тянь развязывает ему руки, снимает с глаз повязку.       — Резко не открывай, защипет от света.       Шань сперва трёт глаза, а потом медленно, опустив их вниз, открывает. Первое, что видит: собственную заляпанную засосами грудь, второе: растекающуюся по животу сперму. Стыд накатывает быстро, выплёскивается красными пятнами на скулах и шее. Он сводит ноги, садится и запахивает полы халата. Глаза всё ещё не поднимает и тут теперь дело не только в ярком свете. В его щёку тыкается бок холодной бутылки. Он пьёт много и жадно, а Тянь тем временем садится рядом и разглядывает его.       — Спасибо. — Шань закручивает бутылку и возвращает её.       — Пожалуйста. Всё хорошо?       — Да, хозяин.       Тянь выставляет ладонь сбоку от его лица, перпендикулярно, закрывая луч солнца и просит:       — Посмотри на меня.       Шаня от такой трогательной заботы разматывает. Их глаза встречаются, а через пару секунд и губы. Поцелуй лёгкий, больше игривый.       — Ты можешь не носить ошейник за пределами квартиры.       — Могу...       — Но?       — Не дави, хозяин.       Тянь улыбается.       — Не буду.