День, когда нас всех не стало

Через три месяца настанет конец света. Минхо, в общем-то, и не знает, как именно этого света не станет. И даже Бан Чан этого не знает. Но это произойдет. Все что веками создавалось, зарождалось и умирало, будет непременно стерто. Все ради чего Минхо сражался и страдал, умрет. *** — Бомба! — молвит голос вдалеке Оглушающий взрыв. Душераздирающие крики. И кровь. Повсюду кровь, перемешанная с грязью. Огненные грады, словно падающие с неба метеоры. Еще один охлаждающий нутро свист и ещё один разрушительный взрыв. Было ли так всегда? Нет. Когда Минхо было шесть, он ещё не знал ужасов войны. Он потерял родителей и был пристроен в детдом, откуда его забрал Полковник К. Нет. Чуть раньше. Минхо всего пять лет от роду. Солнце высоко на небе светит сквозь окно новенького Морриса, а на ногах только что купленные детские сандалии цвета земли. Прогулка по магазину выдалась долгой и выматывающей, поэтому маленького Минхо медленно утягивает в сон, а яркое летнее солнце на зло так приятно согревает, убаюкивает. И ничего в этом мире не важно. Безмятежный сон, новый Моррис и солнце прямо в лицо. — Как хорошо спал! Аж слюнки текли Минхо отрывают ото сна. Мама тепло улыбается, вытирая лицо сына своим носовым платочком, а на щеке и вправду чувствуется высохшая слюна. Они уже приехали. Отец несет его домой, чуть покачивая на руках, а солнце светит ярко, высоко. Минхо не помнит многое из своего раннего детства, будто всего этого искреннего и такого простого детского счастья никогда не было, а эти взрослые женщина и мужчина вовсе не его родители, а прохожие, чьи лица так отпечатались в сознании ребенка. Минхо, может, многое из детства не помнит, но этот солнечный день лета запомнился ему навсегда, как самый беззаботный и спокойный день в его жизни. Как мимолетный сон, который с каждым годом неизбежно растворяется, оставляя свои частицы в далеком прошлом. *** Однажды тормоза Остина А30 отказали. Может тормозные шланги износились, а может уплотнители в тормозных цилиндрах. Бог его знает. Тормоза отказывают, Остин пытается объехать впереди идущий грузовик и влетает во встречный новенький Morris-minor на скорости 90 км/час. Изуродованные тела вытаскивают из груды металла, когда-то звавшейся автомобилем. И в одно мгновенье жизни некоторых людей уже никогда не будут прежними. Люди такие хрупкие существа. Они умирают от неудачного падения в ванной; умирают от вирусов, поражающих их тело; умирают от крошечного свертка собственной крови. Они гибнут пачками на войне. *** На этот раз оглушающего свиста не слышно. А потом уже ничего не слышно и не видно, будто снова спишь в автомобиле родителей, а на ногах новые сандалии и солнце слепит. Нет ничего вокруг и детская безмятежность окутывает теплым одеялом. Лишь спустя время голос, далекий голос доносится до твоего сознания. Минхо Минхо — Минхо! Вставай! Очнись! Идем отсюда! Помоги его оттащить И так далее, и так далее… Минхо просыпается уже в полевом лазарете. Звуки фронта громыхают где-то вдали, а рядом сопящий Джисон. Широко известно, что солдаты умеют спать в любых условиях. Это очевидно. Сон — самая обыкновенная потребность любого человека, но на фронте здоровый сон — это мираж, что-то едва ощутимое и недостижимое. Если бы была хоть одна возможность каждый день прикасаться к этому миражу, может и не было бы на войне так паршиво. Поэтому будить Джисона не хочется, пусть ребенок хоть немного ощутит этот мираж, хоть немного почувствует себя не так паршиво, хоть немного почувствует себя ребенком. Джисону семнадцать. У него каштановые волосы и смуглая кожа, худощавое тело, темные глаза и пухлые детские щеки. Он повзрослеет и детские щечки уйдут, но Минхо почему-то кажется, что они с ним на всю жизнь. Джисон едва окончил школу и сразу же отправился на фронт. Ребенок отправился убивать и быть убитым. И таких много. Минхо самому восемнадцать, но в отличие от Джисона он был воспитан, чтобы воевать. С шести лет из него лепили идеального солдата, учили выживать и убивать. Джисон же был просто ребенком, глупым, ничего не ведающем ребенком, играющим в войнушку. Они знакомы с этих же шести лет. Вместе ходили в школу, вместе играли в войнушку, вместе и оказались тут. Минхо приподнимается на локтях, оглядываясь вокруг. Раненные стонут от боли, санитары снуют от угла к углу, а на фоне гремит фронт. Джисон при этом умудряется смиренно спать. Невыносимая боль наконец одолевает все тело. А главное, голову. Голову разрывает на части четыре Мустанга на скорости 209 км/час во все четыре стороны. Невыносимо. Сейчас бы морфина и никаких страданий, сейчас бы тишины и покоя. Нет. Тишина может для кого-то и благословение, но для солдата — настоящее проклятие. На фронте нет абсолютной тишины. Желание тишины сродни желанию смерти. Затишье всегда предшествует буре. Тишина прельщает глубоким мыслям, губительным мыслям. Минхо устало вздыхает, без особого понимания, чем себя отвлечь. Поправляет свои черные волосы, чувствуя на них запекшуюся кровь. Его почти кошачьи глаза улавливают шевеление Джисона, когда на весь лазарет раздается громкий звук упавшего подноса с инструментами. Всё в лазарете в моменте затихает: все возбужденные разговоры, страдальческие стоны и крики санитаров. Все напряженно уставились на источник звука. Мгновенье, и лазарет снова наполняется жизнью, копошения и болтовня с новой силой разносятся по округе и словно этих мгновений привычного страха и тревоги не было вовсе. Джисон просыпается, трет грязными руками глаза и от души потягивается — Я думал ты всё, – дохлик — смеется он — А ты говорил, что я первым полягу, как видишь — он встает во весь рост, показывая себя во всей красе — почти без единой царапины Джисон один из новобранцев, не знающий о войне в общем-то ничего. Без обучения все они — пушечное мясо, прибитое гвоздями к мишени на пути града обстрелов. Только вчера они спали на школьных партах, задирали девчонок и прогуливали уроки, а сегодня стадом баранов стоят, не зная, что делать, этим же стадом умирают, едва выбежав из окопов. К вечеру Минхо откуда-то достает пачку сигарет и целую булку хлеба, и Джисон давится слюной, ощупывая в кармане свой кусок почти засохшего, бережно завернутого в ткань, хлеба. Булку они делят пополам, как и сигареты. Под звездным небом целый мир. В этом огромном целом мире ещё миллионы и миллиарды крошечных миров, пытающихся сражаться за свое существование. Холодный воздух подхватывает дым от сигарет, треплет волосы солдат, окутывает их ознобом, напоминая о последнем дне лета. Завтра осень. *** Осень принесла ещё больше потерь. Новобранцев скашивало словно пшеницу на муку. В подобную труху дробились и их кости. Крики доносились то тут, то там. Это была какофония криков от неведомой силы духа, воли, от безумной боли и тоски, крики безысходности и таящихся надежд. Джисон ухватил пулю под конец наступления. Глупый, глупый. Все они глупцы! Бегут на снаряды, словно смертники, не ведая ничего. Минхо хочется всех их отругать, указать на эти глупые ошибки, чтобы впредь такого не было, и они не умирали. Но мертвецам уже все равно, они не услышат его наставлений. Они уже ничего не услышат. Минхо успевает ухватить с собой раненого Джисона и потащить в безопасное место. Свисты стихают, взрывы прекращаются, а некоторые отголоски кровавой бойни доносятся где-то уже вдали. Какофония криков становится только громче. Джисон кричит, плачет, хватает рану грязными руками и снова кричит. — Больно, Минхо! Он дышит быстро, жадно глотая застывший воздух вокруг. Крутится и вертится, делая себе лишь хуже. — Ну зачем ты вообще вылез! Разве не слышал свиста — Минхо достает из кармана Джисона бинты — не дергайся! — Я не слышал, прости. Я не знаю, не знаю, как он звучит. Мелкий снаряд. Я не слышал, прости. — Прекрати извиняться и чуть приподнимись, когда я буду перевязывать твое туловище. Минхо запихивает кусочки бинтов глубже в рану. Когда их уже не остается, ни у него, ни у Джисона, в ход идут обрывки ткани. Все это в сопровождении не прекращающихся криков и плача. Джисон ещё долго не успокаивался, а потом затих, его истерия сменилась на что-то более настораживающее и жуткое: на смирение и тоску. Все было плохо. Кровь не хотела останавливаться, а это означало только одно. — Я умираю? Минхо некоторое время молчит, не зная, что и сказать. Спустя время, он, наконец, решается — Конечно нет. Рана небольшая, сейчас я ее получше закрою и точно ни одна капля крови из тебя больше не выльется — захотелось оставить его в благополучном неведении, не скидывать на хрупкие, еще не окрепшие плечи тяжелую правду. Не хотелось обрекать его последние моменты жизни на страшную и пытливую тоску, на пустые сожаления. — Через два дня бегать будешь — Минхо выдавливает смешок. Джисон громко вздыхает, что-то обдумывая — Минхо, давай поговорим — звучит слишком обреченно и слабо — Давай, но сильно не разглагольствуй. — Я хотел стать пожарным — что-то в груди Минхо кольнуло — Помнишь, как соседский дом сгорел? Там ещё мальчик умер. Мне было очень грустно. Тогда я думал, что если бы на его месте были мои родные, ты…— он жадно берет ещё больше воздуха — Я хочу — он перебивает себя — хотел спасать жизни Минхо молчит, едва кивая головой, чтобы тот продолжал — Странно да? Что я тут оказался… Подумал, раз все уходят, то и я пойду. Думал хоть чем-то помогу, а в итоге только хлопоты. Ты мог там уже вовсю врага громить, а приходится… — Это мой выбор, Джисон. Я бы не оставил тебя там. — Да, верно… — Джисон молчит, о чем-то думает — Ты знаешь, где у меня находится семейная фотография…? Так он все понял. Минхо произносит очень тихое «да», будто боясь спугнуть всю жизнь из Джисона. Так они сидят еще какое-то время. Минхо один раз пытается дотащить Джисона до лагеря, но от всех этих телодвижений, тот теряет ещё больше крови. Время длится бесконечно долго. День все не хочет кончаться. Джисона настигает агония, он кричит и плачет, а лицо уже совсем потеряло прежний облик, все осунулось, посинело. Щеки, детские щеки впали вместе с глазницами. Крики тоской и болью разлетаются по полю, рассылая весть о скорой смерти. Минхо аккуратно тянется к пистолету в кобуре, тяжело решаясь что-либо делать. Будь на месте Джисона кто-нибудь другой, Минхо, может, и глазом не моргнул бы. Но Джисон это что-то родное и близкое. Это что-то вроде семьи, беззаботного детства, отголоски которого умирают прямо сейчас. Это новенький Моррис и солнечный летний день. Это новые сандалии цвета земли и бесконечный сон под далекие голоса родителей. И Минхо эгоистично хотелось продлить момент существования чего-то такого туманного и исчезающего. Обречь все это на повторяющуюся бесконечность, на Сансару, жизнь, полную боли и мучения Минхо стыдливо отвернул голову от умирающего тела друга. Невольно вспоминались школьные будни, игра в войнушку во дворе и побеги с уроков. Горькие слезы и яркий смех. Вкусная еда матери Джисона и наполненный детским смехом отчий дом друга. Джисон бредил. Спустя время сил у него уже не осталось. Кровь не останавливается и продолжает стремительно выливаться из истощенного тела. Губы пересохли, совсем потеряв свой естественный цвет. Все лицо стало одним белым полотном, бледным и едва живым. Штаны его едва держатся на поясе, а обувь на два размера больше. Он совсем ещё ребенок. День тянется целую вечность. Джисон ещё какое-то время выкрикивал имена сестер и братьев, звал отца и мать. Теперь он только плачет. — мама — плачет он Минхо застыл. Рука вновь медленно тянется к кобуре, хватая пистолет тремя пальцами. Наводит оружие на мечтателя, на сына, на брата, на кого-то, кто мог вырасти очень славным человеком. Ему было семнадцать, он мечтал стать пожарным, любил семью, он мог стать множеством всего достойного, но будет похоронен в братской могиле. Без лент, без медалей. Фотографию, так долго хранившуюся под сердцем, Минхо направит матери Джисона. Направит фотографию с запекшейся на ней кровью ее сына и нашивку с правой руки. С левой — он заберёт с собой. Выстрел эхом раздается по всему пустующему полю. Вдалеке виднеются машины, которые отвезут их с Джисоном снова на фронт. А солнце уже начинает заходить, алое зарево отражается в темных глазах. Джисон испускает последние вздохи. День наконец заканчивается.