Парижский синдром

— «Эта картина является одним из первых изображений городского пролетариата. В то время как крестьяне или сельские рабочие часто изображались в живописи, городские рабочие появлялись на полотнах значительно реже…» Внимание Чонгука рассеивается почти сразу, как он входит в выставочный зал и запускает аудиогид. Уследить за деталями рассказа сложно: Чон не видит гениальности художников, не понимает, в чем заключается их прорыв и кто вообще может наслаждаться этой мазней, объединенной широким термином «современное искусство». Ладно, импрессионисты еще куда ни шли, но дальше же начинается полнейший мрак… Чон уже третий день бежит куда-то по Парижу без цели, пытаясь убить свободное время, которого в этой спонтанной поездке оказалось слишком много. В ней же — в поездке — он осознает, что чтобы наслаждаться компанией одного лишь себя, необходимо быть очень цельным человеком. Коим Чонгук, по всей видимости, не является. Единственное, что ему остается делать, чтобы не сойти с ума от одиночества в городе любви и искусства — это приведением бродить по его бесчисленным музеям. В них Чон по большей части читает только подписи к картинам: художник, название работы, дата создания, техника. Останавливается и присматривается, только если сталкивается с чем-то знакомым. Но на этом все. Никаких новых имен или впечатлений. Никаких ярких воспоминаний… Сегодня вот пришло время музея Орсе. Мама уверяла, что он замечательный. Помогая паковать чемодан, говорила: «В нем весь парижский дух. Может быть, даже весь французский». Она избрала тактику, отличную от отцовской: Чон-старший с самого начала сказал, что весь этот евротур, который затеял нерадивый отпрыск, — идея паршивая, и до конца остался при своем мнении. Мама же в итоге сына решила поддержать и даже вдохновить — поэтому вплоть до самого отъезда делилась с Чонгуком воспоминаниями об их с отцом медовом месяце в Париже. Удивительно, но ее слова действительно помогали какое-то время — особенно в первый день, когда Чон решил просто пройтись по городу и подышать им. Но с каждым следующим шагом оказывалось, что, рассматривая архитектуру эпохи Наполеона III, он больше думает о воспоминаниях матери, но никак не создает свои. Не получается. Не чувствует. И чем дальше идет, тем чаще думает, что совершил ошибку, бросив очень неплохую — даже по мнению отца — работу и сорвавшись в Европу. Аудиогид упорно продолжает нашептывать что-то, не догадываясь, что все его слова пропускают мимо ушей. Но слух Чона все равно непроизвольно цепляется за очередную строчку: — «…Обнажённые торсы паркетчиков напоминают героев античности, что было немыслимо в изображении парижских рабочих того времени…» О чем это вообще? Чонгук по привычке сперва опускает взгляд на подпись к картине и читает: Гюстав Кайботт, «Паркетчики». — Нравится то, что видишь? — раздается откуда-то сбоку, а Чон и не понимает сперва, что обращаются именно к нему. У него в этом городе ни друзей, ни врагов — следовательно, и разговаривать не с кем и не о чем. До него даже не сразу доходит, что вопрос задан на чистейшем корейском, так как за три дня скитаний — иначе это путешествие не назовешь — по Парижу все языки в голове смешались. Чон оборачивается и видит молодого парня. Действительно корейца. Тот стоит немного позади, скрестив руки на груди, и смотрит с чуть снисходительной улыбкой на лице. Непроизвольно всплывает ассоциация с Мона Лизой — которая Чонгука, к слову, не впечатлила. Чон на вопрос не отвечает, он не знает, что должен ответить и должен ли вообще. Более того, он не понимает, хочет ли отвечать — ему в своем коконе комфортно и впускать в него кого-то еще он не готов. Незнакомец же не сдается. Видя, что Чонгук не воспылал энтузиазмом при встрече с соотечественником, решает продолжить сам: — Я видел тебя вчера в музее Оранжери. А сегодня здесь. После этих слов Чонгук в течение нескольких секунд серьезно рассматривает следующий возможный сценарий развития диалога: здесь и сейчас он притворяется американцем корейского происхождения, полностью потерявшего связь с корнями и забывший язык предков, и отвечает коротким «Sorry, I don’t speak Korean»… И, слава богу, идея эта летит в мусорку, не давая возможности опозориться: его сразу же выдаст акцент. Без шансов. Не придумав более гениального плана, Чонгук просто выбирает быть максимально неприветливым: — И что с того? Я единственный кореец среди посетителей? — Не единственный. Но что если я скажу тебе, что подошел бы к тебе даже если бы ты им не был? — Чем же я удостоился такой чести? — Из всех посетителей ты выглядишь самым потерянным. Что сегодня, что вчера. Чонгук хмурится, чем собеседника, вероятно, веселит, потому что у того уголки губ слегка приподнимаются. — Так, может быть, стоит поискать кого-то более подходящего для приятной беседы? — Нет, ты как раз тот, кто мне нужен, — уверенно и, возможно, даже слишком серьезно отвечает незнакомец. И сразу же переводит взгляд на картину. — В прошлом году в Орсе была целая выставка Кайботта. Называлась «Кайботт, пишущий мужчин». Идея заключалась в том, чтобы через изобразительное искусство показать, как менялось представление о маскулинности ближе к концу XIX века. И как с этим работал непосредственно Кайботт… — Летаешь в Париж каждый год? — вот оно — единственное, что на самом деле слышит Чонгук. Ему искренне непонятно, как у кого-то может возникнуть желание снова и снова возвращаться в этот город, только притворяющийся раем, а на деле оказывающийся пустышкой для туристов. — Живу здесь. Еще интереснее. Переехать насовсем? Немыслимо. Чонгук внимательнее присматривается к парню, и отмечает, что от него так и веет чем-то неуловимо французским. Тем самым, что в популярной культуре принято считать французским шармом. Небрежные каштановые кудри и расслабленная поза. Кожаная коричневая куртка — наверняка винтажная, — мягкие, чуть потертые лоферы и широкие брюки. Незнакомец всем своим видом транслирует образ типичного свободного художника, которыми, если верить тиктоку, должен быть полон Париж. — Так что ты думаешь? О картине, — парень кивает в сторону полотна, чем возвращает — хотя скорее впервые по-настоящему привлекает — к ней внимание Чонгука. Что он видит? Троих мужчин, обнаженных по пояс, за работой. Лиц не видно — только тела. Хорошо сложенные и поджарые, с красивым рельефом спины. Они перед зрителем стоят на коленях и, убери из их рук инструменты да добавь щепотку фантазии, будет казаться, что они перед ним склонились. В ожидании, в просьбе. В мольбе? Но нет — мольба уже как-то чересчур… — Нравится, — сам не зная почему, говорит Чонгук. Он не до конца в этом уверен, но именно «нравится» приходит в голову первым. — Разовьешь мысль? Чонгук не знает, зачем ведется и из каких чертогов своего сознания он достает то, что достатет: — Они грубые. Скорее всего, потные. И подозреваю, что от них здорово несет алкоголем, — Чонгук кивает на бутылку вина в углу картины. — Но художник… — Чонгук еще раз бросает взгляд на имя художника — прежде он о нем не слышал: — Кайботт — ими как будто все равно… любуется. Поэтому зрителю они тоже нравятся. Эстетика спорная, но она определенно есть. Собеседник Чонгука на такой ответ довольно хмыкает и с видом знатока начинает свою небольшую лекцию: — Один известный искусствовед, писал, что если на произведение искусства смотрит зритель-гей, то он куда более точно угадывает намеки на гомоэротику, чем эксперты самые именитые, но к гей-сообществу не принадлежащие, — Чонгук чувствует, что незнакомец прожигает его взглядом, смотрит неотрывно, будто это он здесь экспонат. — Цитата не прямая, но смысл примерно такой. Споры о том, был ли Кайботт геем до сих пор ведутся, кстати. Я лично ставлю на то, что да: его мужчины роскошны. — Ты на что-то намекаешь? — резко прерывает поток информации Чонгук. Он что, только что прошел какой-то тест на гомосексуала, по результатам которого этот кореец заключил, что к Чону можно подкатить? Чонгук не будет лукавить: если это действительно был тест, то в его случае он сработал довольно точно… Но невыносимо думать, что кто-то может быть настолько прямолинейным и самоуверенным. — Только на то, к чему ты сам готов, — таинственно говорит незнакомец, чуть наклоняя голову при этом. — Позволишь угостить тебя кофе? Я знаю хорошее место недалеко, — видя на лице Чона явное сомнение, поднимает руки в жесте «сдаюсь» и все-таки добавляет. — Если нет, значит нет, никаких проблем. Силой не потащу. Чонгук даже не знает, что ответить. Кажется, мужчина напротив, беззастенчиво, хоть и довольно тактично, его клеит. И Чонгуку такой подход к знакомствам — если еще точнее, то к романтическим знакомствам — непривычен. Обычно перед тем как завести подобный разговор надо хорошо прощупать почву, чтобы убедиться, что обе стороны правильно друг друга понимают. Но еще более важно то, что у Чона на вечер уже был определенный план: закончить с музеем и после довыполнить норму шагов — тридцать тысяч в день, — чтобы вернуться в номер отеля, свалиться от усталости и забыться сном. Одним словом, он планировал страдать, а новые знакомства в этот план не вписываются. С другой же стороны, он чертовски устал от себя, от этого города и от бесконечного слайд-шоу из картин и скульптур, которое он себе зачем-то добровольно организовал. Кофе ни к чему не обязывает, верно? Чонгук соглашается.

***

— Ты знаешь, что такое парижский синдром? — спрашивает Тэхён, пока они ждут свой заказ, расположившись за крошечным столиком на двоих перед одной из бесчисленных кофеен этого города. Они здесь на каждом шагу, вне зависимости от того, в какой части Парижа ты находишься. В послеобеденное время такие кафе заполняются людьми. В хорошую погоду — как сейчас — большинство предпочитает сесть на улице, чтобы медленно потягивать вино из бокала, читая книгу или разглядывая прохожих. Чонгук мысленно делит про себя всех посетителей на две категории: тех, кто смотрит по сторонам восторженно, с горящими глазами — их он относит к группе туристов; и тех, кто смотрит слегка высокомерно и оценивающе — эти, должно быть, местные. К какой группе определить их с Ким Тэхёном — так, как выяснилось, зовут его нового знакомого, — он пока что не знает. Для первой Чон наверняка выглядит слишком хмурым, для второй — слишком азиатом. Выходит, он даже в кафе не может найти себе места и определения — что уж говорить о жизни. На вопрос Тэхёна про парижский синдром Чонгук отрицательно мотает головой — он правда впервые слышит, — и ему объясняют: — Не буду утверждать, что это научный термин… Но считается, что это такое психическое расстройство, которое иногда развивается у туристов, приехавших в Париж и столкнувшихся с суровой действительностью. Ну, с тем, что здесь все не так, как на картинках в пинтересте. Если ты понимаешь, о чем я. — Более чем, — усмехается Чонгук. — Возможно, только что ты описал то, с чем столкнулся здесь я. Чонгук уехал в Европу, потому что ему очень хотелось искренности, которую Корея ему дать не в состоянии, но в Париже — на своей первой остановке — он в полной мере познал разве что высокомерие местных жителей. А еще грязные улицы, огромные наценки в туристических местах и необходимость крепко прижимать к себе свой рюкзак в транспорте — чтобы не обокрали. Но это уже так, мелочи жизни. Мимо их столика проходит один из официантов и, остановившись рядом на секунду, спрашивает: — Je peux vous prendre le cendrier? — Oui, bien sûr, — не моргнув глазом и даже не подняв на официанта взгляд, отвечает Тэхён. Тот, будто в удивлении, на короткий момент замирает, но в итоге просто забирает пепельницу и переставляет её за другой столик, гости за которым сразу же закуривают. — Мне показалось, или ты его удивил? — замечает Чонгук, морщась от запаха сигаретного дыма, потянувшегося от соседей. Как минимум один стереотип о европейцах оказался чистейшей правдой: дымят они действительно при первой же возможности. И да, здесь это разрешено на верандах кафе. — Не показалось. Он не ожидал, что я говорю по-французски, — Тэхён откидывается на спинку стула и улыбается Чонгуку глазами, и от этого внутри становится теплее. — Как и официант, который принимал у нас заказ. — Почему он тогда не обратился к нам по-английски сразу? — Все просто, мой неискушенный друг, — Тэхён игриво подмигивает. — Он француз. Еще и парижанин. Этим все сказано. Им приносят заказ: две чашки капучино, и два шоколадных эклера, на которых настоял Тэхён. — Merci, — благодарит Ким. Чонгук произнести что-то по-французски даже не пытается — у него, если хотите, в прямом смысле язык не поворачивается произносить эти гортанные «р» и мягкие «л», — поэтому он говорит официанту чуть более привычное, но все еще во всех смыслах чужое: — Thank you.

***

После кофе и эклеров Тэхён просит Чонгука ему довериться. Так прямо и говорит: «Доверься мне», а затем берет за рукав джинсовой куртки и тянет куда-то. И Чонгук снова не понимает, следует ли ему начать сопротивляться, а если следует, то когда: прямо сейчас или все-таки можно оттянуть момент и насладиться прикосновением. Оно неожиданно приятное, ладонь у Тэхёна мягкая и теплая, и держит он крепко и уверенно, абсолютно не стесняясь возможных косых взглядов. Которых — о чудо! — они по пути и не встречают. В Чонгуке, кажется, впервые за всю поездку просыпается любопытство. Ему до безумия хочется узнать, везде ли здесь можно так… открыто. — Почему ты переехал во Францию? — спросить напрямую Чон не решается, выбирает обходной путь. — Из-за любви, — как-то загадочно отвечает Тэхён, впрочем, подтверждая предположения Чонгука. А потом сразу же опровергая. — Но я сейчас не о той, о которой ты подумал. — А о какой же? — О чистой и благородной, — Ким свободной рукой тянется к своей кожаной сумке через плечо, идеально дополняющей образ мечтательного французского мальчика. Вытаскивает из ее глубин бейдж и протягивает Чонгуку. На бейдже Чон видит фотографию Тэхёна, а рядом подпись «Assistant du commissaire d’exposition», продублированную на английском — ассистент куратора выставок. В музее Оранжери. — Я помню, что когда впервые увидел Моне — просто на картинке в книжке — чуть не умер от счастья. С этого все и началось. Обожаю французский двадцатый век. Я ради этих художников сначала выучил язык, переехал в этот дурацкий Париж, закончил университет по истории искусств и даже работу нашел. И ни о чем не жалею. — Но Париж все равно дурацкий? По твоим же словам. — Наши с ним отношения сложные. Я бы сказал, абьюзивные. Потому что я постоянно катаюсь на эмоциональных качелях — который год уже. Сегодня я его обожаю, а завтра ненавижу. Я люблю его дух, люблю свою работу, люблю язык. У меня даже есть друзья-французы, а это, чтобы ты понимал, большое достижение! Поэтому в общем-то я неплохо справляюсь. Но чем дольше здесь живу, тем больше недостатков замечаю. — Я бы не торопился с выводами об абьюзе, — подумав, произносит Чонгук. — Я бы назвал ваши отношения глубокими. Невозможно же любить что-то — или кого-то — и знать это что-то только с хорошей стороны. Тэхён хмыкает. А потом, не расцепляя руку с Чонгуком, быстро указывает ей на другую сторону дороги, где параллельно им идут две девчонки, совсем подростки еще, и также держатся за руки. Из кроссовок одной из них отчетливо торчат носки с радужным флагом. — Это кстати еще одна причина моей любви к Парижу. К большей части Европы в целом. Дышится как-то легче, знаешь ли, — что ж, ответ на свой вопрос Чонгук все-таки получает. Ближе к вечеру Тэхён напоминает, что Франция это вам не Корея с круглосуточными конбини на каждым углу. Поэтому если Чонгук вдруг хочет продолжить знакомство у Кима дома, то в магазин стоит идти здесь и сейчас. И предлагая это, Тэхён впервые за все время прогулки выглядит неуверенным. — У меня квартира на последнем этаже, с балконом — можно на звезды смотреть, — зачем-то выпаливает, а потом добавляет, но уже намного тише: — Хотя их все равно не видно… У него на щеках тут же расцветает румянец. И, возможно, это никак не связано с тем, что Тэхён смущается, и дело лишь в том, что с заходом солнца становится прохладнее, но Чон выбирает верить в первое. Потому что приятно. Вся эта затея с кофе неожиданно приятная. В итоге, они покупают бутылку вина в минимаркете, в котором бесконечные полки с алкоголем красуются прямо у входа, зато стеллаж с водой стыдливо прячется в самом конце магазина. Тэхён хватает какое-то красное практически наугад, расплачивается на кассе, а уже после выхода из магазина восклицает: — Багет! Так Чонгук узнает, что багет нужно купить обязательно, и в магазин они тут же возвращаются. С багетом этим происходит что-то странное. Чонгук не понимает, что именно говорит Тэхёну девушка на кассе, но, судя по его растерянному виду, сорвавшемуся с губ «Merde» и последовавшему за ним почти сразу «Pardon», что-то явно идет не плану. Тэхён начинает искать что-то по карманам, а потом все-таки оборачивается на Чонгука и спрашивает: — У тебя есть наличные? Я совсем забыл, что оплатить покупку меньше одного евро картой не везде получается. Что ж, Франция оказывается достаточно цивилизованной, чтобы легализовать гей-браки, но недостаточно, чтобы решить проблему с банковскими терминалами. Хоть в чем-то Корея оказывается впереди. Под наверняка нелестные комментарии Тэхёна на французском и под хихиканье кассирши они переворачивают вверх дном содержимое сумки Кима и хлопают друг друга по карманам брюк и курток. — А здесь посмотрел? — смеется Ким и запускает ладонь в задний карман джинс Чонгука, и Чон готов поспорить, что делает он это не для того, чтобы найти там заветную монетку, потому что ощущает, как Тэхён, пусть совсем легко, сжимает его ягодицу. Чонгук видит, как у Тэхёна в глазах веселятся черти — пляшут, пируют, поют нецензурные куплеты, — а потому приподнимает уголок губ вверх, заводит одну руку за спину и шлепает по чужой. Вынуждает Тэхёна с оскорбленным лицом произнести возмущенное «ауч». — Мы берем это, — Чонгук протягивает руку к стойке у кассы со всякими мелочами и кладет на ленту рядом с багетом упаковку мятной жвачки. — Освежить дыхание. И оплачивает-таки покупку картой.

***

— Bonjour, — совсем не к месту произносит Чонгук, пытаясь вытащить пробку из бутылки. Задача оказывается не из легких, и со стороны он наверняка выглядит нелепо. — Уже время для bonsoir, — поправляет Тэхён, с легкой насмешкой наблюдая за попытками Чона. Он сидит за столом, подбородком облокотившись на ладони, а перед ним своего часа ждут два пустых бокала. — Je t’aime, — одолеть винную пробку Чонгуку все-таки удается — та выскакивает из горлышка со звонким «чпок». Тэхён на такой пассаж никак не реагирует, только пододвигает к Чону бокалы. Ну, может быть, еще одну бровь вскидывает. — Не слишком ли ты торопишь события? — всерьез слова Чонгука здесь, конечно же, никто не воспринимает, поэтому и никакой неловкости, которая имела бы место быть, если бы Чон действительно хотел в чувствах признаться, в комнате не повисает. — Это просто единственное, что я знаю, — признается Чонгук. Бокалы наполняются вином. — А, ну, ещё merci… Я попытался пару раз говорить по-французски, но видимо я произношу все с таким акцентом, что местные чуть ли не глаза закатывают. Даже не скрывают. — Спешу тебя заверить в том, что у тебя на лице написано, что ты не француз, — смеется Тэхён. — Поэтому ничего удивительного. Можно и не пытаться — им все равно не понравится. Чонгук нюхает вино в своем бокале, зачем-то изображая из себя знатока, хотя таковым не является, и протягивает второй бокал Тэхёну. — Но в тебе же они признают своего, — первый глоток теплом растекается по горлу. — С натяжкой, — немного недовольно признается Тэхён, задумчиво покачивая бокал в руке. — Мне долго пришлось за ними наблюдать, чтобы научиться мимикрировать. Для Чонгука эта фраза звучит забавно, как будто вырвана из передачи «В мире животных». Ким сразу представляется отважным исследователем, вынужденным понимать и примерять на себя повадки каких-нибудь приматов, чтобы втереться к ним в доверие. — Хочешь, попытаемся все-таки найти звезды? — спрашивает Ким, вставая из-за стола и открывая дверь на балкон. В комнату врывается прохладный ночной воздух. — Я уверен, что мы ничего не увидим, но попытка не пытка. Чонгук идет следом, путается в легком белом тюле у выхода на балкон, а, когда расправляется с ним и оказывается снаружи, сталкивается со взглядом Тэхёна — очень спокойным и уверенным взглядом. И Чону кажется, что он не против был бы сейчас Тэхёна поцеловать, как был не против пару часов назад, чтобы тот взял его за руку. Не попробуешь — не узнаешь, насколько хорошо. Чонгук встает с Тэхёном совсем рядом, бросает короткий взгляд на небо. Там практически полная луна, своим светом убивающая ту маленькую надежду увидеть звезды, которая у них была. Но зато добавляющая моменту романтики. Кажется, у Чонгука в память только что записалось первое воспоминание о Париже: вино, балкон парня, с которым Чон едва знаком, сам парень — объективно привлекательный — и лунный свет. — Со звездами сегодня точно не выйдет, — констатирует Чонгук очевидное, чтобы произнести наконец хоть что-то. Не все же быть ведомым. — Выйдет кое-что получше, — на выдохе произносит Тэхён, и, не давая сообразить, что происходит, наклоняется ближе. Чонгука целует. И Чон не знает, в чем тут дело — в природных ли способностях этого парня, или в том, что за несколько лет во Франции тот понабрался опыта — но язык Тэхёна вытворяет во рту Чонгука что-то невероятное. От этого в животе бабочки не то, что порхают — бьются в экстазе. От этого становится жарче, чем от самого лучшего вина, и то, что Чонгук стонет Тэхёну в губы, его совсем не смущает. Ким такую реакцию заслужил. — Неплохое начало, — выдыхает Чонгук. Тэхён с ним абсолютно солидарен, потому что мурчит буквально в ответ: — Вполне. Отстраняется с явной неохотой и откидывает голову назад, опираясь спиной и руками на перила. Выглядит слегка сбитым с толку, и это Чонгуку льстит в той же степени, что и успокаивает. Он здесь не один такой — задыхающийся. Когда Тэхён взгляд свой на Чонгука возвращает, он снова выглядит уверенным в себе засранцем, который спрашивает без стеснения: — Душ? — Душ, — соглашается Чонгук без особых внутренних колебаний. Почему-то ему кажется, что с этим парнем у него может выйти очень хороший секс.

***

Чонгуку никогда не было не важно, в какой именно пазл предложит ему сложиться партнер — он в этом плане универсальнее некуда. Но даже в этом случае разговора, предваряющего переход на новую ступень общения, не избежать: просто потому что это секс между двумя мужчинами, здесь метафоры и намеки работают плохо, и лучше на берегу договориться, кто и куда будет вставлять член, и будет ли вообще. С Тэхёном же все происходит очень естественно — что Чонгука и удивляет. Честное слово, в этот вечер он бы согласился на любую расстановку позиций. Пожелай Тэхён быть сверху, Чонгук бы под него лег; скажи Тэхён Чонгуку взять его, он бы взял. Тэхён же ничего подобного не говорит, будто нарочно сохраняя интригу. И пусть тот факт, что он пошел в душ первым и провел там куда больше времени, чем нужно человеку, чтобы смыть дневную пыль и усталость, сам по себе — жирный намек, неизвестность Чонгука волнует. В наилучшем из смыслов. Когда Чон выходит из душа, Тэхён его уже ждет. Так и сидит, полностью обнаженный, в кресле на фоне окна, из которого льется лунный свет. На Чонгука смотрит взглядом голодным, от которого у того внизу все твердеет враз — здоровая реакция на подобного рода стимулы. Тэхён и сам готов полностью, но себя не касается. Снова улыбается этой своей соблазнительной улыбкой и руку протягивает: — Иди сюда, mon cherie. Он за бедра подошедшего к креслу Чонгука обнимает, смотрит снизу вверх удивительно покорно, нового себя открывая. Целует сначала низ живота, у кромки волос, спускается ниже и вдыхает запах Чонгука у самого основания члена. С ума сводит. А затем без предупреждения берет в рот, выбивая из Чона смазанный стон. Повторяет с его возбуждением ровно то же самое, что делал с его языком совсем недавно. Изображает какую-то форму французского поцелуя: скользит по уздечке и давит на уретру, щедро смачивая все слюной и не обращая внимания на пошлые чавкающие звуки. А еще позволяет на себя смотреть во время всего происходящего, совсем не прячется. Более того, в один момент сам блестящие влажные глаза на Чонгука поднимает, и одним этим взглядом — без слов — умоляет Чона начать двигать бедрами. Чонгук понятия не имеет в чем причина того, что спустить он готов буквально через несколько минут: то ли потому что у него действительно давно не было секса, то ли потому что в минете Тэхён такой же профи, как в поцелуях. Но через несколько толчков в мягкое и горячее горло Чон буквально вынужден разорвать зрительный контакт — боится, что не выдержит, если продолжит смотреть на то, как двигается член в чужом рту. Ким его сразу из плена выпускает и откидывается на спинку кресла, тяжело дыша. Губы одним движением руки от слюны вытирая. А Чонгук все равно не может развидеть, как они блестят, натруженные и припухшие. Тэхён смотрит на Чонгука исподлобья, так будто сам не понимает, что сейчас произошло. Грудная клетка вздымается рвано и часто, а его собственное возбуждение сочится предэякулятом. — Возьмешь меня? — спрашивает своим потрясающим голосом. И вопрос этот Чонгуку кажется нелепее некуда, потому что совершенно же очевидно, что именно это он и планирует сейчас сделать.

***

— Это было… достойно, Чон Чонгук, — делится своим мнением об акте единения тел, имевшим место быть десять минут назад, Тэхён. Ким, абсолютно не стесняясь своей наготы и расслабленного члена, по-турецки сидит на кровати и щедро размазывает сливочное масло по тому самому багету, сейчас порезанному на кусочки. Чонгук лежит на животе рядом, подложив под грудь подушку и обняв ее руками, и за этой картиной внимательно наблюдает. — Спасибо, что оставили отзыв. Ваше мнение очень важно для нас, — в опустевшую после оргазма голову приходят одни только штампы, и Чон будто пролистывает каталог, чтобы выбрать подходящий для ответа. И при этом ну никак не может сдержать улыбку. — Придумал бы что-нибудь пооригинальнее, — возмущается Ким и откусывает половину от ломтя хлеба, закатывая глаза от удовольствия. Вторую половину подносит ко рту Чонгука, и тот его послушно открывает. Как открывал совсем недавно, чтобы доставить удовольствие одному неожиданно громкому, потрясающе красивому мужчине, невероятно сексуально выстанывающему что-то на французском языке. Непонятно правда, всегда ли он так делает, или же это представление исключительно для Чонгука как для иностранного туриста. — Вся фантазия была израсходована на то, чтобы не испортить нам секс. — Мне правда понравилось, — пожимает плечами Тэхён, переходя к следующей порции хлеба с маслом. — Прямо-таки понравилось? — пытаясь не выдать смущения — а заодно и гордости, — спрашивает Чонгук. — Ну знаешь, — продолжает рассуждать Тэхён. — Я люблю отдавать контроль в руки кому-то надежному. В определенной степени. Но альфа-самцы, бьющие себя в грудь и кричащие о том, что решат все мои проблемы — не мой типаж. Да, Чон определенно не из этой категории. Ему бы со своими проблемами разобраться — вроде тотального разочарования в смысле собственного существования. — Вообще, это мало похоже на похвалу… — Чонгук вытаскивает из-под подушки руку и кладет ее Тэхёну на коленку, рассеянно поглаживая. — Это была она. Абсолютно точно, — уверяет Тэхён. — Но если хочешь, я перефразирую. Ты хочешь? Чонгук кивает. Он вообще много чего сейчас хочет, и если для того, чтобы это получить, ему надо выслушать еще сотню сомнительных комплиментов — он готов. Его хрупкое гейское эго не пострадает. — Ты тот самый парень, — Тэхён отставляет тарелку с багетом в сторону и на коленях подползает ближе к Чону, — который не будет кричать на каждом шагу, — Чонгук бы рад и смотреть этому парню в глаза в момент столь важного откровения, но вот же напасть: никак не может оторвать взгляд от его пятой точки, — что может взять тебя сзади так, что ты попросишь еще, — Ким целует Чонгука, прикусывая и затем посасывая его нижнюю губу. — Ты докажешь делом. — Ммм, — Чонгук сглатывает, чувствуя, как ладонь Тэхёна сжимает его член — тот, видимо, готов работать всю ночь сверхурочно, учитывая размер обещанной компенсации. — Докажешь ведь? Чонгук приподнимается на локтях, а затем оказывается на коленях позади Тэхёна, одним движением притягивая его за бедра к себе. Член Чона находит свое место между половинок ягодиц, блестящих от смазки, оставшейся с первого захода, и Тэхён тут же подается бедрами назад, проезжаясь по всей длине чужого возбуждения. У Чонгука в этот момент с губ срывается стон, а перед глазами рассыпаются звезды — пусть и не в небе, но он их все-таки сегодня увидел. Взглядом же Чон лихорадочно ищет квадратик презерватива и в какой-то момент совершенно серьезно ловит паничку, потому что кроме упаковки уже использованного в пределах видимости ничего не находит — вот же глупость какая. Но, будто читая мысли своего незадачливого любовника, Тэхён тянет руку к прикроватной тумбочке, достает из ящика целую невскрытую пачку, и отбрасывает ее в сторону Чонгука. Сам же грудью укладывается на кровать и прогибается в пояснице. Чонгук в этот момент чувствует, что у него, честное слово, сейчас слюна по подбородку потечет — и у него для этого будет оправдание, потому что открывшийся вид того стоит… Но это не самое предпочтительное развитие событий все же, поэтому Чон вскрывает пачку презервативов нетерпеливо, вытаскивает из нее ленту из двенадцати штук и отрывает для себя один. Пока что один. У них впереди вся ночь, и Чонгук намерен доказать Тэхёну все, что тот пожелает. Столько раз, сколько потребуется.

***

В компании Тэхёна Чонгук чувствует себя в надежных руках: приятно, когда есть человек, который говорит на местном языке. Несколько следующих дней в Париже ощущаются лучше, чем последние несколько лет его жизни вместе взятые. — Тебе правда было неважно, что я кореец? Тогда, при знакомстве, ты сказал, что подошел бы, даже если бы я не был корейцем. Ким вытягивает губы в трубочку и задумчиво двигает ими справа налево: — На самом деле, я слукавил. Не знаю, зачем так ответил. Я увидел человека из своей страны, которому, возможно, была нужна помощь… Как когда-то она была нужна мне. Все остальное было чистой импровизацией. Я даже не думал флиртовать. Согласись, какова была вероятность, что тебе нравятся мужчины? — То есть теста на гейство все-таки не существует? — задумчиво тянет Чонгук. Тэхён же сначала смотрит непонимающе, а потом начинает громко смеяться. — Боже, ты о Кайботте… Нет, конечно, — в перерывах между приступами смеха говорит Тэхён. — Хотя ты прав. Возможно, это было двусмысленно. Но оно таким не задумывалось. Честно. — Неужели? — играет бровями Чонгук. Тэхён подмигивает так, как это делает только он, а затем касается указательным пальцем своей нижней губы и медленно водит подушечкой по ее краю, будто пытаясь вспомнить больше деталей: — В первый день в Оранжери точно нет. А вот в Орсе все, возможно, уже изменилось… И, господи боже, на самом-то деле Чонгуку все равно, признается ли Тэхён в своих грандиозных планах по соблазнению. Это ничего не изменит, потому что все, о чем Чон может думать — это то, что он бы все отдал, чтобы оказаться сейчас этой дурацкой подушечкой этого дурацкого указательного пальца, рисующей узоры на губах конкретно этого парня. Жаль, что все, что он может и к чему на данном этапе морально готов — это взять Тэхёна за руку, переплести пальцы и попытаться не испытывать при этом неловкости. Сущий пустяк. Но это уже больше всего того, что Чонгук себе когда-либо с кем-то позволял, просто прогуливаясь по улице.

***

Вечер заканчивается в корейской забегаловке в азиатском квартале. Они заказывают кимчичиге, ттокпокки и кимбап, которые оказываются посредственного, по мнению Чонгука, качества, но Тэхёна это не волнует совершенно. Он уплетает все и сразу за обе щеки и щедро заливает все это дело соджу. Последнее, кстати, в этой вашей Франции оказывается дороже вина, и Чонгук сначала из принципа брать отказывается, потому что грабеж. Но Тэхён настаивает. Сейчас он уже немного пьяный, немного раскрасневшийся и, возможно, немного более откровенный, чем обычно. Рассказывает вещи, о которых раньше молчал: о том, что друзей было найти не так уж и просто; о том, что французский язык — лютая жесть, и он едва ли не плакал, когда поначалу его совсем здесь не понимали; о том, как он врал родителям о своем состоянии, зная, что, скажи правду, те уговорят вернуться; о том, как ломал себя во время учебы, выгонял на тусовки, выставки, свидания — заставлял не закрываться от мира в комнате общежития, хотя хотелось очень. Чонгук слушает внимательно весь этот поток сознания и удивляется тому, что Ким не залил тут все слезами, — потому что ужас же говорит. Но он вроде бы в порядке, спокойно так, даже воодушевленно, рассказывает… И стоит Чонгуку подумать об этом, как Тэхён замолкает внезапно и вскидывает голову резко. Выглядит он при этом так, будто его осенила какая-то мысль или в голову ударили воспоминания. Смотрит во все свои глаза — темные и раскосые, как у Чонгука и его родителей, как у родителей самого Кима почти наверняка, а заодно у еще пары-тройки миллиардов людей, в основном расселившихся по той части планеты, которая именуется Азией… И которая от Франции далеко-далеко. В итоге произносит удивленно: — Ко мне почти вернулось ощущение дома… — и в левом уголке губ у этого человека сейчас — соус кимчи, а в глазах — восторг. — Вот прямо здесь, в эту секунду. — И давно оно тебя покинуло? — мягко спрашивает Чонгук, не желая спугнуть радость Тэхёна, а сам тянется к его лицу с салфеткой в руке, чтобы чужие губы вытереть. И на самом-то деле этот парень невероятно хорош собой даже с соусом на губах, даже после трех бутылок соджу и даже когда говорит с набитым ртом — но Чонгуку просто хочется его касаться. После таких откровений особенно. Тэхён с довольной улыбкой ждет, когда Чон выполнит задуманное и отложит салфетку, и уже потом отвечает: — Оно никогда не уходит навсегда, но порой может надолго пропасть… Я редко готовлю нашу кухню, но очень ее люблю. Поэтому чаще всего мне удается поймать чувство дома в корейских ресторанах. Но не всегда. Подозреваю, что в этот раз мне повезло с компанией. И Чонгук горд, конечно, что удостоился очередного комплимента и посодействовал чужому хорошему настроению, но интуиция ему подсказывает, что вовсе не тему корейской кухни сейчас развивать нужно. Тэхёна стоит немного иначе подбодрить. — Знаешь… Тебе все это, — Чон неопределенно взмахивает руками, имея ввиду, конечно же, не корейский ресторанчик, а эту жизнь в целом, — очень подходит. Тэхён не до конца понимает. И вина в данном случае лежит не на алкоголе, а на Чонгуке, который как всегда плох в объяснениях. Поэтому приходится уточнить: — Я не знаю, как объяснить… Богемная жизнь? — пожалуйста, пусть это звучит не слишком наивно и поверхностно. — Твоя квартирка со старомодным тюлем, то, как ты держишь себя, как одеваешься? Вряд ли это что-то прояснило, но в этот раз Ким хотя бы кивает. — Я знаю это. Но это не значит, что мне чужда ностальгия и я не скучаю по дому. Для следующей же реплики он будто бы даже трезвеет специально. Просто, чтобы произнести ее настолько серьезно, насколько возможно: — А еще я точно знаю, что вернуться в Корею и жить так, как раньше, уже не смогу. Дороги назад для меня нет, Чонгук.

***

На следующий день они сидят на ступеньках лестницы, ведущей к Сакре-Кёр, и перекусывают бутербродами с прошутто. Немного по-итальянски, но Италия всего-то в двух часах на самолете, поэтому можно. — Ты уже был в Лувре? — спрашивает Тэхён. Он сегодня борется с похмельем, а заодно с тем, как оно отразилось на внешности. Поэтому глаза прячет за стеклами темных очков. — Да. — Жаль, я провел бы тебе экскурсию. Ким поднимает к небу лицо, подставляя его солнцу, а Чонгук им любуется. И ему интересно безумно, прикрыты ли у Тэхёна в этот момент глаза или же тот видит, что Чон его откровенно рассматривает. — Так проведи. Не думаю, что я много извлек из этого похода. — Не стоит травмировать твою психику второй встречей с этой громадой за одну поездку, — бархатно смеется Тэхён. — Сходим, когда приедешь в следующий раз. Предложение это меняет настроение разговора — да и остатка дня — полностью. Потому что Чонгук не находит ничего лучше, чем беззаботно ответить: — Кто тебе сказал, что я приеду? И, честное слово, это должно было быть просто шуткой. У Чонгука вообще стиль общения такой: ирония и сарказм — его верные спутники по жизни. Но Тэхёну они явно не по душе, потому что он сразу губы поджимает и отворачивается в сторону. — А ты разве нет? Ким задает этот вопрос вскользь, не акцентирует на нем внимание, с легкой усмешкой, которая должна создать у Чонгука впечатление, что Тэхён с ним на одной волне. Но отчего-то Чонгук уверен, что его ответ куда более важен, чем кажется. Только вот Чонгук и не знает, что ответить. Чон так-то понял за две недели знакомства, что Тэхён многое не договаривает. Он внешне уверенный, расслабленный, довольный и успешный, но почему-то каждый раз, когда Чонгук вылезает из его постели — просто за салфетками, обтереться — Ким провожает его таким печальным взглядом, будто они не любовью занимались, а планировали чьи-то похороны. Будто бы уже прощается. И Тэхён сколько угодно может говорить, что самый тяжелый этап в его жизни давно прошел, но Чонгука не обманешь. Он знает, что Ким все равно ищет «свое» среди посетителей Орсе и Оранжери, а когда находит приглашает на кофе, а затем — в свою небольшую квартиру. Смотреть вместе на звезды. Парижская магия, окутывающая Тэхёна, рисующая образ эдакого Тимоти Шаламе корейского происхождения, потихоньку рассеивается на глазах. Тэхён уязвимый. И нервничает, судя по тому, как по каменной ступеньке барабанят пальцы. Чонгук-то придумал себе в самом начале легкую интрижку, приятное мимолетное увлечение, которое окрасит его воспоминания о Париже хоть каким-то цветом. Но всего за несколько дней они с Кимом, кажется, залезли друг другу в души куда глубже, чем рассчитывали изначально. А ведь у Чонгука скоро по плану Италия: Милан, Венеция, затем Флоренция и Рим, может быть, Неаполь, если останется время. За Италией — Испания, после Испании — Австрия. А дальше Чон и в свое собственное-то будущее не заглядывал. Не то, что в будущее их с Тэхёном отношений. Но факт в том, что для Чонгука встреча с Тэхёном оказалась сродни чуду, она буквально воскресила его. Напомнила, как должен чувствовать себя живой человек. А вот подарила ли она Киму такое же ощущение крыльев за спиной и что с ними будет после того, как Чонгук уедет — большой вопрос.

***

В свой последний день в Париже Чонгук соглашается на предложение Тэхёна выехать из отеля пораньше и переночевать у него. К аэропорту ближе, и вставать на утренний рейс проще — во всяком случае такова официальная версия. О неофициальной они не говорят. Они вообще не говорят о чувствах. Чонгук боится, что хуже сделает своими попытками разложить все по полочкам, потому что нельзя рационализировать то, что для этого не предназначено. А еще Чонгука вина гложет, когда он думает о том, что Кима бросает. Мог бы предложить отправиться с ним, но у Тэхёна же работа, которой он дорожит, жизнь устроенная. Тэхён в свою очередь тоже молчит, но бог знает по какой причине. Может быть не хочет на Чонгука груз ответственности вешать, либо не умеет просто — сросся с маской и все. Играет-то он неплохо, но Чон не без гордости может сказать, что уже успел его разгадать и все-все видит и чувствует. Улыбку натянутую, взгляд, который постоянно блуждает по комнате, но на Чонгуке не останавливается, молчание напряженное, которого в начале их знакомства не было. Да к Тэхёну подойти и прикоснуться сейчас страшно — рассыпется на части и не склеишь. Наверное, чтобы эту неловкость разбавить, Тэхён и предлагает самый безопасный вариант вечернего времяпрепровождения: кино. Он выбирает фильм — старую французскую мелодраму. Настолько старую, что корейских субтитров к нему не оказывается, и Ким сам берется переводить, утверждая, что это ничего страшного — действия намного важнее слов… Они выдерживают ровно семнадцать минут и тридцать шесть секунд, после чего фильм ставится на паузу, а Чонгук нависает над Тэхёном на преступно узком диване — так как в кровать для киносеанса Ким так и не пригласил. Зря вообще-то, можно было и не усложнять: попытка избежать горького прощального секса была изначально обречена на провал. И все здесь об этом знали. Ким утягивает Чонгука в медленный тягучий поцелуй, пальцами зарывается в волосы на затылке. Стягивает с Чона футболку и взглядом облизывает каждый открывшийся сантиметр тела. И от этого не в жар бросает, как это было все время до. От этого что-то щемит внутри, потому что смотрит Тэхён сейчас не жадно. Взгляд его нежный и полон желания просто запомнить человека напротив. Чонгука это трогает куда сильнее, чем должно, поэтому он снова к губам наклоняется — чтобы от грустных глаз Кима спастись. Избавляется от остатков своей одежды, с помощью Тэхёна — от остатков его. Ким какой-то по-особенному мягкий и податливый, хотя обычно это свойственно ему лишь отчасти. Он никогда не отказывал себе в удовольствии прямо сказать, что именно хочет получить в постели, но в этот раз позволяет лепить из себя все, что угодно. И это так странно на самом-то деле, что Чон сначала даже теряется… Но затем в качестве установки говорит себе, что заставит Кима сегодня если не говорить с ним о них, то хотя бы стонать свое имя. Чонгук впечатывается в Тэхёна сверху так, что ни миллиметра между не остается. Настолько плотно, что они даже дышат в унисон, и могут услышать, как сердца в грудных клетках друг к другу тянутся. Чонгук чувствует чужое твердое возбуждение, сталкивающееся с его собственным при каждом случайном движении, и в этот момент даже жалеет, что для того, чтобы им обоим кончить, контакт придется все же разорвать — пусть и на мгновение. Слишком уж сладко… Тут-то и случается самое настоящее déjà vu. Потому что о презервативах в их последний раз никто заранее не позаботился — собственно как и в первый. И также как в первый раз, сейчас Тэхён понимает причину растерянности Чонгука почти сразу же. Ким прикрывает глаза ладонью и издает нервный смешок, наводящий Чона на мысль о том, что тот находится где-то на грани истерики. Но когда Тэхён все-таки убирает от лица руку, у него в глазах только насмешка. — Ты знаешь, где искать, верно? — спрашивает. Чонгук знает. Поэтому вынужден оставить желанное тело на диване в одиночестве, чтобы уйти в спальню, открыть тумбочку и найти в ней новую упаковку презервативов — предыдущую они израсходовали полностью. Когда он возвращается в гостиную, Тэхён тянется к нему и с готовностью принимает обратно в свои объятия. Чонгук устраивается между его разведенных бедер и чувствует, как его оплетают руками и ногами, возвращая недавнюю близость. Он думает, что Тэхёна нужно подготовить, но его останавливают словами: «Я растянут»… И Чонгук верит ему, конечно, но, добавив смазку, все равно толкается пальцами внутрь на пробу. Убеждается, что больно не сделает. А потом он утыкается Киму губами куда-то в район ушной раковины, чтобы, медленно заполняя мужчину собой, опалить ее жарким выдохом и долгим чувственным стоном. И Тэхёну этих нехитрых действий оказывается достаточно: он тоже стонет на своих низких частотах и прижимает к себе Чонгука сильнее. Чон их обоих мучает, непонятно зачем — может быть просто не хочет, чтобы они друг у друга заканчивались. Двигается внутри Тэхёна размеренно, с небольшой амплитудой, будто на волнах качает. И ему в этот момент приятно очень, томно и невероятно трепетно. Но одновременно больно. Потому что до него, дурака такого, только сейчас по-настоящему дошло, что они с Тэхёном прощаются… А Тэхён тем временем молча делал это всю прошедшую неделю. Ким вообще, возможно, с самого момента их встречи начал с Чонгуком прощаться. Осознавать это невыносимо. Поэтому с очередным движением бедер с губ Чонгука вместо стона срывается нечто, напоминающее всхлип. А потом откуда-то берутся слезы — они не градом льются, нет, всего лишь пощипывают глаза и заставляют зажмуриться, чтобы не рябило. Но самое странное здесь то, что даже так у Чонгука в паху все продолжает гореть, будто бы боль подстегивает. У него так ни с кем никогда не было… Тэхён перемену настроения замечает, но Чон не позволяет ему отстраниться. Вместо этого закидывает чужое бедро себе на поясницу, протискивает ладонь в узкое пространство между животами, чтобы обхватить член партнера, и ускоряется наконец-то, выбивая из Тэхёна, намертво вцепившегося в его предплечья, короткие стоны. А заодно и желанное: «Чонгук, да… Чонгук», которое, стоит вышеупомянутому Чонгуку на секунду сбиться с ритма, сменяется требовательным: «Не смей останавливаться!» и легким шлепком по заднице — для убедительности. Тэхён кончает первым с тихим вскриком, а Чонгук следует за ним почти сразу. Оба расслабляются, и у Чона нет абсолютно никакого желания тело Тэхёна покидать. Он и так от него скоро уедет… Поэтому, пока есть время, Чонгук будет вот так вот лежать сверху, придавив Кима всем своим весом, губами уткнувшись ему в изгиб шеи и чувствуя, как обмякает возбуждение, которое все еще остается внутри. Тэхён же окольцует руками и оставит на плече несколько поцелуев. Потом у них, разомлевших и уставших, хватит сил только на то, чтобы завести будильник на безбожно раннее время и перебраться на кровать… Но, засыпая в объятиях Тэхёна, Чонгук все еще будет задаваться вопросом, как тот смог носить в себе это ужасное чувство неизбежной потери столь долго? И почему сам Чонгук испытал его так поздно?

***

— Не верю, что ты оставляешь меня ради итальянского Возрождения, — с легким упреком произносит Тэхён. Он вызвался проводить Чонгука до автовокзала, с которого отходит автобус в аэропорт. Чон изначально был против — хватит с них драм, — но Тэхён был непреклонен. — То есть это не стереотип? Ты перенял у французов нелюбовь к итальянцам? — Я перенял у французов скептическое к ним отношение, — говорит Тэхён и тянется за поцелуем. Чонгуку все еще непривычно, что он может вот так стоять в публичном месте и целовать человека своего пола. Он слышал, что это возможно, но не верил — это было скорее байкой, история из разряда «жизнь других». — Позвони, когда приземлишься. — Позвоню. Я никуда не исчезну, обещаю. Так вышло, что утром у Чонгука в голове что-то щелкнуло, фазовый переход случился, если хотите, — а затем на ум пришло простейшее решение всех проблем: прощаться навсегда вовсе не обязательно! Как не обязательно начинать вить семейное гнездышко здесь и сейчас, бросившись в омут с головой. Пусть все идет своим чередом. Не в каменном веке живут: средства связи уже давно существуют, отношения на расстоянии уже давно практикуют. О своем открытии Чонгук сразу же сообщил Тэхёну, но тот оказался настроен не столь оптимистично, и как его переубедить Чонгук пока что не знает. Но будет над этим работать обязательно. — Не переусердствуй с музеями — они плохо на тебя влияют. Приоритезируй апероль и пиццу, — продолжает свои наставления Ким. — В этом итальянцы все же лучше, чем в изобразительном искусстве. На мой вкус. Из Чонгука же вместо «слушаюсь, monsieur» снова вырывается нечто, что он бы хотел оставить при себе: — А ты пообещай, что в твоей кровати не появится еще один печальный кореец. Хотя бы в ближайшее время. — Можешь не волноваться, — широко улыбается Тэхён. — Место зарезервировано. И Чонгуку настолько приятен этот легкий флирт, — такой, каким он был в самом начале, — что на радостях он набирается смелости и целует этого невозможного человека сам. Проявляет инициативу прямо на глазах у пары десятков людей — и ему это определенно нравится. Кажется, он начинает понимать Париж.

***

Самолет авиакомпании-лоукостера, который увезет Чонгука за несколько сотен километров от Тэхёна, больше похож на автобус где-нибудь в корейской глуши, чем на воздушное судно. Пассажир на соседнем к Чонгуку ряду жалуется стюардессе на грязное сиденье, на что она прямым текстом напоминает, что билет до Милана стоит двадцать евро и ожидать бизнес-класс за такие деньги глупо. Чонгук слушает разговор краем уха и в очередной раз поражается уровню европейского сервиса: кажется, он опять пробил дно, достигнув в глазах корейца, к подобному не привыкшему, исторического минимума. Но несмотря на все это, Чон совершенно точно отдает себе отчет в том, что делает, когда заходит на сайт этой же авиакомпании, чтобы купить билет на рейс Вена-Париж через месяц. Все потому, что у него теперь есть, ради кого перетерпеть эти ужасно неудобные кресла в самолете, которые и на миллиметр не откидываются, и высокомерных парижских официантов после приземления. Спустя три клика покупка завершена, а скриншот билета отправляется в чат с Тэхёном вместе со словами: «Жду персональную экскурсию по Лувру». Действия намного важнее слов, помните?.. Чонгук тут же, не дожидаясь ответа, переводит телефон в авиарежим и почти что мурчит от удовольствия, представляя реакцию Кима. Сполна он насладится ей уже в Италии, когда приземлится и наверняка обнаружит гору непрочитанных сообщений. Благо, ждать недолго — всего-то пару часов. А дальше будь, что будет. Жизнь слишком коротка, — а Чонгук слишком влюблен, — чтобы не рисковать.