Ни единого шанса

У них не было шанса. Даже единого. Но все же… Не один из них не был готов. — Ты помнишь, что сказал мне, когда первый раз увидел? — Помню. — И что же это было? — Мы никогда не подружимся. Не смотря на то что в мире из дня в день происходит ужасные вещи, сердце в глазах Хенджина билось так сильно, будто стремилась сказать что-то. Остановить, или попросить о невозможном. Именно это взгляд казался Джисону самой ужасной вещью. — Скажи, Джисон, у нас есть хоть один шанс? — Шанс есть всегда. Удержать. Он желает удержать младшего. Джисон ненавидел ощущения быстросмыкающейся клетки вокруг него. Решение, которое полностью зависит от его слов. Ответ лежит на поверхности, настолько близко, что достаточно лишь протянуть руку. Но если вдруг… Одно движение и все вокруг исчезнет. Ему бы не пришлось протягивать эту руку. И наступил бы еще один день в котором, Хенджин обнимал его со спины и шептал глупости. Они были бы счастливы? Им суждено другое. Раствориться в дымке на сцене. Крики восторга и собственно гордость сметет все следы боли. Пока не пропадет последнее: — Я люблю тебя. — В каком смысле? — Во всех известных в мире. — Почему все так? — Вместо слов о вчерашней любви, с горькой усмешкой спрашивает Хван. Следы макияжа на его лице блестят мокрой дорожкой. Рука младшего сама невольно тянется, незаметно вытирая «недочеты», мышца под кожей неприятно сжимается. Не удерживай меня. — Нам просто не повезло … Джисон уверен в своих словах, ровно настолько насколько это вообще возможно. Но все же, пока фраза выходит из его рта, запинается на каждом слове. Старший тянется ближе, застывая в миллиметре от знакомых губ. Голова Хана рефлекторно повторяет движение. Незаметно и слишком быстро целуя в уголок губ. Что-то он постарается забыть и не вспоминать. Что-то по привычке отдает в собственную грудную клетку тупой болью. Собственные надежды, рушимые с каждым сантиметром что их отделяет, наносят новые порезы. Джисон хочет, чтобы прямо сейчас все закончилось. Вторая ладонь запотевает и почти соскальзывает из чужой. Он ловит направленный на него обеспокоенный взгляд Минхо и старается думать о старшем. Об его объятиях и словах утешения. Об земляничном чае из соседней кофейни, куда они придут под закрытия и теплом одеяле. Об словах Минхо что он всегда будет рядом. Об безопасности. Об стабильности. Об привычках. У него не выходит. Упрямый клубок мыслей настойчиво ведет туда где длинные пальцы Хенджина задумчиво водят по мокрой от бассейна коже. — Знаешь Джисон, на самом деле я никогда не ненавидел тебя. — Я тоже. — Хорошо, что мы все-таки это поняли, правда ведь? — Да… Неловко брошенный поцелуй в плечо и мягкие слова: — Твоя кожа прекрасна на солнце. — Надеюсь она не станет еще темнее. Ты же знаешь, фанатам такое не нравится. — Нравится мне. В ту секунду они все еще имели какой-то шанс? Или его уже не было? Ты знаешь ответ. Ворох вопросов не желает заканчиваться, а сердце в глазах Хенджина тем временем перестает биться. — Мне не хочется слышать о том, как все что происходило между нами было тебе неважно. Так что… Неважно? — Может в этом и суть? — Ты, о чем, Джи? — Мы так и не смогли подружиться. — Оно и к лучшему. Хенджин говорил это, выцеловывая каждый доступный уголок. Кожа Хана плавилась от этих невесомых прикосновений. Он желал сбежать от парня, и одновременно с тем, желал стать с ним единым целым. Но в конце концов, дорога до собственного общежития всегда была слишком грустной, до боли в обожженных участках кожи, знакомой. Оставленные чужими руками шрамы не заживали, даже если скупить всю заживающую мазь из аптеки. Коротко стриженные волосы Хенджина было уже невозможно схватит в ладонь и удержать. Все рухнуло в один момент. — Прости меня. — Не извиняйся. — Мы ведь всегда знали, что это случится. Рано или поздно. Маленькие знаки, заключенные в незаметных деталях, сломанных штрих и треск неудачно застрявшего карандаша. — Знаешь, я ведь нарисовал эту картину, после просмотра того фильма. Главные герои в нем совсем не походили на нас, но все же… когда они говорили о любви к друг другу, я не мог думать не о чем кроме тебя. Поэтому я нарисовал это. — Не хотел больше думать? — Наоборот. — Нам повезло в других вещах… мы должны гордиться нашей карьерой… — Я кое-что нарисовал. — Прерывает Хван. — Это ничего не значит, но все же… я хочу, чтобы он был у тебя. Джисон кивает. Мир перед глазами плывет, разрушаясь до пустых обломков. Мимо пробегает менеджер. Он даже не смотрит на двух парней, странно зажатых между автоматом с газировкой и неудобными стульями. Это нормально, когда друзья так делают. Это нормально, когда люди что знают друг друга семь лет, укромно обсуждают что-то. Это нормально, когда сердце разбивается на куски от нехватки чужого запаха и голоса. Часы на руке неприятно отсчитывают время. Час до концерта. Хван роется в маленькой сумке своим длинными пальцами, Хан останавливает свой взгляд на черный неаккуратно накрашенных ногтях. — Джисон, накрась мне тоже. — И давно ты стал красить ногти? — Нет, но я бы попробовал. Хочу вспоминать об этом когда буду смотреть на них. — Вспоминать, о чем? — Вспоминать о нас. В глазах, просящих его так мало, в ту секунду можно было увидеть целый океан невысказанной печали. Но Джисон гнал от себя ее отголоски. Так и должно быть. — Не думаю, что это хорошая идея. Фанаты все замечают. Ты прав. Но разве это не к лучшему? Собственные ногти неприятно скользят по ладоням, пытаясь зацепиться за эти ощущения. Боль — она всегда приводит в себя. Но не в этот раз. Замечая из раза в раз маникюр на руках старшего, Хан сгрызал и вытирал мокрый салфеткой собственный. Но сейчас… Было бы лучше будь его ногти такими же черными? — Тебе не нужно вешать его над кроватью или тем более хранить. Вообще то делай все что угодно. Но я… мне слишком больно хранить у себя. С этими словами Хенджин сует листок бумаги в чужую руку и не смотря на Джисона и еще одной секунды, уходит. Не навсегда. Ведь они увидеться уже через пятьдесят минут, в душном за кулисье. Хенджин будет смеяться, зажимая тело Чанбина в своих руках. Хан вспоминать рисунки на собственной коже и воспроизводить их на ладони Минхо. — Джисон, что случилось? Джисон прислоняется спиной к стене, закрывая глаза. Водит подушечками пальцев по жесткому от прошедшего времени листку. Ему не нужно смотреть что бы знать, что там нарисовано. Мягкие линии, штрихи обрисованного чужого голого тела, улыбка слегка стеснительная слегка встревоженная, потухший огонек страсти в глазах и любовь, таящаяся под каждой клеточкой тела только что решившего за нее не бороться. — Джи, я хочу нарисовать тебя сейчас. Можно? — Конечно. Он хотел затащить Хенджина в кровать, хотел подарить каждый обещанный поцелуй и встретить рассвет вместе до того, как придется бежать в соседнее общежитие. Потому что объяснять другим будет слишком сложно. Ему всегда было сложнее чем старшему. Но все же… Когда они были вместе в такие минуты. Он чувствовал, что на нем буквально напечатано слово «счастье». Счастье что теплилось внутри вместе с чужой такой угловатой и дурацкой улыбкой. — Я считаю тебя очень красивым. Хоть ты и говоришь, что это не так. — Хенджин, брось… — Нет, это правда. Я хочу рисовать тебя вечно. — Я серьезно, это чересчур… — Джи, разве было бы не здорово? Мы бы сняли домик возле моря и не выходили из комнаты сутками, я бы сжег всю одежду мира лишь бы ты ходил голым. А я рисовал и рисовал. Так много … что все вокруг заполнилось твоими изображениями. Джисон грустный и веселый. Джисон любящий и ненавидевший. Джисон запутавшийся и Джисон настоящий. — Я… не думаю, что мы можем… — В этом и суть. Слезы что текли в день, когда Хенджин запечатлел чужое изображение на простом листке бумаги, идут и сейчас. Уродливо так окрашивая щеки в пепельно-серое безобразие. Джисон открывает глаза и сквозь влагу видит собственные. Такие влюбленные и счастливые. Хенджин, был ли у нас хоть один шанс?