Таёжная исповедь

      Картина маслом: тёмная вечерняя тайга, огромный котёл посреди леса в догоревших поленьях, наскоро сделанная деревянная постройка, которую, за неимением альтернативы, решили обозвать избушкой, толпящиеся люди в стороне у костра. Громкие разговоры, разносящиеся эхом, смех. Леонов балагурил наперебой с членами спасательной экспедиции, рядом Беляев молча сидел на бревне у костра, грел руки, потом тихо зевнул в рукав куртки и посмотрел на часы.       — Это вы правильно, Павел Иванович, — заметил один из них. — Товарищи, давайте закругляться да отпустим наших космонавтов отдыхать. Они и без нас порядком утомились.       Алексей, как по команде, рухнул на бревно рядом с Беляевым.       — Ну как же, мы даже не начали, — удивился другой из группы, показывая на бутылку коньяка, воткнутую в сугроб.       — Ты давай не балуй. Время видел? Нам выдвигаться завтра в восемь и идти часа два. Как вставать-то будем?       — Ну хоть по одной! — взмолился тот.       — Нет, хватит! — возразил первый. — Давайте, товарищи космонавты, мы вас оставим, а вы устраивайтесь. Если вдруг что-то понадобится — мы тут рядом будем.       И все тут же принялись собирать вещи, тушить костёр. Кто-то сунул Беляеву в руку фонарик. Их проводили до наскоро сделанного бревенчатого домика и пожелали спокойной ночи.       — Спокойной ночи, — в один голос отозвались оба космонавта и скрылись за дверцей домика.       Алексей, которого Беляев пропустил вперёд, тут же запинается о порог и падает на бревенчатый пол рядом с матрасом.       — Лёш, ты чуть-чуть промахнулся, — Павел включил фонарик и, посветив в его сторону, присел на корточки. — Не ушибся?       — Да здесь сам чёрт ногу сломит, — тихо прошипев, Лёша переворачивается на спину и перебирается на край матраса, слегка потирая колено. — Нормально.       — Мы и так как… черти, — тихо усмехается Беляев. — С этим котлом.       — Да уж! — смеётся Леонов. Павел кладёт фонарик на брёвна, хоть немного осветив домик внутри, и садится рядом на матрас, откинувшись спиной на стенку. Лёша с удивлением наблюдает, как он из-за пазухи лётной куртки вытаскивает бутылку коньяка, что до этого пряталась в снегу у костра. — Палываныч… Ты когда успел?       — Под шумок, пока собирались, — пряча улыбку, отвечает тот и открывает крышку, протянув бутылку Леонову. — Держи. За неимением другого отопления.       — Ну как же, — Алексей хмыкнул и принял её, после слегка ткнув Павла локтем. — А погреть ты его не хочешь?       — Нет, Лёш, не хочу, — Беляев серьёзно помотал головой, поняв, к чему тот клонит, и скрестил руки, словно нахохлился. — Тёплый коньяк невкусный.       — Ну и правильно, я тоже больше в охлаждённом виде люблю, — соглашается Лёша и тут же делает глоток, после чего возвращает бутылку Павлу. Тот повторяет следом.       — Самому-то не холодно? — уточняет он.       — Не, Паш, нас так в котле поварили знатно, что до сих пор кажется, что от меня пар идёт, — смеётся Лёша и приваливается на стенку рядом с Беляевым вплотную к его плечу, вытянув ноги.       — И правда идёт, — кивает Павел, внимательно смотря на его лицо. — Только когда ты говоришь.       Лёша слегка дунул и стал наблюдать, как в луче фонарика крутились завитки пара. Всё-таки действительно никаким отоплением в их избушке не баловали.       — Да я тебе правда говорю, — усмехнулся они стал отнекиваться, похлопав себя по груди. — Это я просто в куртке, а так бы точно пар шёл! Показать?       — Не надо, — Беляев движением руки останавливает его, заодно передав бутылку. — Вчера ты тоже говорил, что жарко. Сейчас остынешь, а потом снова будешь меня будить, что замёрз.       — Да просто зная твою находчивость… — мечтательно вздохнул Лёша, но мысль свою так и не закончил. Вместо этого сделал глоток коньяка и на секунду уткнулся в рукав, шумно вздохнув. — Я честно не замёрзну.       — Это хорошо, — Павел со вздохом кивнул, голос его стал чуть тише, будто сонным. — Горячий Лёша всё-таки лучше, чем холодный.       Лёша тихо икнул и заполнил тишину своим внеочередным глотком, только потом вспомнив вернуть Беляеву бутылку.       — А я не улечу? — нашёл он всё-таки что сказать. — На реактивной тяге.       — Ты уже улетел, — неоднозначно произносит Беляев и тихо усмехается, после чего тоже отпивает из горла.       — Мы улетели, — поправляет Лёша и тихо хмыкает, улыбнувшись только уголком губ.       Дальше они сидели молча, скучковавшись и распивая эту бутылку на двоих. Лёше действительно даже стало жарко в куртке после выпитого, но он сидел, не шелохнувшись, рядом с Беляевым, и оба слушали, как в погружающемся в ночь лесу завывает ветер, поскрипывают стволы деревьев рядом и отдалённо разговаривает спасательный отряд. Коньяк жёг горло. Молчание не ощущалось неловко, просто оба словно захотели послушать это всё, что творилось вокруг них. Лёшу разморило и стало клонить в сон. Он то и дело медленно ронял голову на плечо Павлу, потом чуть вздрагивал и снова поднимал её. Беляев, заметив это, тихо спросил:       — Засыпаешь, Лёш?       — Ох… — тот очухался и мутным взглядом посмотрел на Беляева. — Надо же, в космосе с тобой не спали совсем, и ничего. А тут вдруг что-то в сон заклонило.       — Ну силы же не бесконечные, — вздохнул Павел. — А ты там нагулялся, устал.       — Физически-то я может и устал, но энергии всё равно хоть отбавляй, хоть снова на орбиту запускайте, — Леонов сел прямо, подавшись корпусом вперёд. — А коньяк куда девать? Полбутылки ещё. Утром ещё спросят, куда остальные полбутылки делись.       — Не переживай, спрячем. Как-нибудь доработаем, когда вернёмся.       — Эх, это ведь у нас сейчас, считай, последние часы спокойствия, — вздохнул Лёша. — А дальше начнётся, как у всех: пресс-конференции, встречи, автографы, интервью, выступления… Неизвестно, когда удастся так ещё посидеть.       — Тут ты прав, — согласился Беляев. — Поэтому нужно перед этим набраться сил. А посидеть уж найдём когда.       Он закрыл бутылку и положил её под матрас, а сам лёг на спину, немного поёрзал и решил, что уже устроился ко сну.       — Всё равно даже как-то жалко тратить это время на сон, — Лёша, зная, как Беляев относится к этим встречам и выступлениям, снова тихо вздохнул, развернул одеяло и выдал его Павлу. — Да я вообще лучше бы с тобой обратно в космос вернулся! — он махнул рукой, рухнув на матрас рядом с ним, слева, будто привыкнув к их положению в корабле, и уставился в потолок. — На Луну, а? Или хотя бы вокруг Земли по орбите мотаться. Один хрен.       — Если бы я в Землю промазал, ты бы, наверное, и не против был, — хриплым сонным голосом отзывается Павел.       — Ты? Ты бы не промазал, — возразил Лёша, повернув голову в его сторону. — Кто угодно, но не ты.       — Почему ты так уверен?       — Потому что никто, кроме тебя, Паша, так не смог бы! Ты что, думаешь, Женя с Димой полетели бы на нашем корабле, у них бы возникла такая же ситуация, и они бы с таким успехом посадили его? Я вот себе такого не представляю. Кто, как не ты, виртуозный лет…лётчик, показал бы такой высший пилотаж?       — Ну уж ладно, Лёш, не перехваливай меня, — Беляев смущённо отвёл взгляд вверх. — И своих заслуг не умаляй. Ты такую работу первооткрывательскую провёл, это ни с чем не сравнимо.       — Да и там куда бы я без тебя? — мечтательно вздохнул Алексей, глядя в потолок так, словно видел там звёздное небо. — Паш, представляешь, мы ведь там с тобой и правда были…       — Да… — в такой же манере тихо отозвался Беляев. — Ещё и столько всего сделали впервые. Ты молодец, Лёша, — в полутьме он нашёл плечо Леонова и ободряюще хлопнул по нему.       — Да ладно, — тот тихо усмехнулся. — Да если бы не ты…       — Ну всё, всё, — осадил его Павел. — Всё-таки не я один там был. Я только руководил процессом.       — Скромничаешь, Палываныч, — сквозь улыбку протянул Лёша, слегка подталкивая его сбоку локтем. — Ты, вон, когда я в школе только учился, уже лётчиком был! Ещё и в гвардейском полку! Тогда практически все наши ещё в школу бегали. Я только из школы выпустился, только стал эту лётную профессию осваивать, а ты уже старшим лётчиком побывал и заместителем командира эскадрильи стал! Да что уж там, ты один из всех нас командиром эскадрильи был! А как ты вслепую летал, наизусть в нулевую видимость? А эта твоя ситуация с насосом? Ты двести километров летел на ручной подаче топлива, это же невозможно! А ты сделал, Паш, меня до сих пор в мурашки от этого! А как ты медицину победил!..       — Ну всё, Лёш, садись, пять, — Беляев с усмешкой оборвал его. — А то сейчас в самом деле перехвалишь. Знаю, что моё личное дело ты в идеале изучил.       — Эх, Паша… Да ты понимаешь вообще… — вздохнул Лёша, в самом деле сбавив обороты. Но он всё ещё не наговорился. Столько всего хотелось сказать Паше, да только тот уже одной ногой был во сне. Хотелось сказать о том, как Леонову повезло с ним, как он им дорожит и всё в том духе, но сказать так… по особенному, чтобы Беляев точно понял. Лёша молчал с минуту, а затем, понизив голос, снова начал говорить: — Знаешь, я когда держался за обрез шлюза… Когда вышел уже, там так пусто было! Вокруг ничего, Земля такая маленькая, всю страну разом можно увидеть! И так тихо! Слышу только дыхание своё, как сердце колотится… И тебя слышу. Потом ты мне Зарю включил, Левитана там, а потом они снова пропали… И остался только твой голос. Всё осталось где-то там, внизу, все люди, которых когда-либо видели. Передо мной наш корабль на чёрном фоне был, фантастическое зрелище, так жаль, что сфотографировать не получилось! И не верилось даже, что ты там внутри, что я тоже оттуда вылез… А тебя я всё равно слышал. Нас отделяли какие-то метров десять, может. На Земле ты бы отошёл на десять метров, я бы тебя слышал прекрасно. А тут десять метров совсем другие… А я всё равно слышал тебя. И мне так спокойно было с тобой…       — Тебе правда было спокойно? — вдруг звучит в ответ голос Павла. Леонов внимательно посмотрел на его лицо.       — Я не могу словами внятно передать это чувство, но даже одно твоё присутствие меня чудесным образом успокаивает. А уж когда ты говоришь… В чём секрет, Паш? — посмеялся Лёша.       — Ты хорошо сказал про эти десять метров… — серьёзным шёпотом отвечает Беляев. — Самое большое расстояние, которое нас разделяло, было не тогда, когда мы служили по разным концам страны, не когда-либо ещё… Эти десять метров ощущались острее всего этого. Ты был где-то там, в неизвестной среде, где не был ещё ни один человек, Лёш… Не уходи больше, пожалуйста. Я очень переживал за тебя.       Леонов почти перестал дышать, удивившись внезапному откровению Паши, и стал с упоением внимать ему, не перебивая, лишь перевернулся на бок, подложив руку под голову и неотрывно глядя на него.       — Я слышал тебя, слышал твой бодрый голос, иногда чуть взволнованный, чуть растерянный… Видел твой пульс, дыхание, как они потом быстро начали расти… Я ничего не хотел больше, лишь бы всё хорошо было и ты вернулся спокойно. Я ещё и подтолкнул сам тебя к выходу, люк за тобой закрыл… А потом сидел думал: господи, куда же я тебя отправил? В любой момент готов был рвануть тебя забирать, вдруг что, не спрашивая разрешения у Земли.       — А ты мне говорил всё время, что пульс и дыхание в порядке… — тихо припоминает Лёша.       — Конечно говорил, это так и было, для условий, в которых ты был… Просто показатели были высокие, и я когда понимал, что нужно их сейчас снизить, говорил тебе отдохнуть, не торопиться, что время есть и всё хорошо. Очень боялся, что с таким пульсом там с тобой что-то случится, это всё-таки не Земля… Я просто боялся за тебя. Ты вот расхваливаешь меня, а я в самом деле испугался. Никогда так страшно не было, а тут…       — Паш… — Леонов едва смог что-то выдавить из себя, положив ладонь Беляеву на плечо. — Я ведь всё равно не перестану гордиться, что именно ты мой командир. А после того, что ты рассказал, тем более. Да из всех, с кем мы пришли в отряд, свою жизнь я мог доверить только тебе. И я доверил, зная, что ты сделаешь всё, как нужно.       Беляев ничего не ответил, крепко задумавшись, глядя в потолок. Лёша видел, что он не спит, медленно дышит, и пытался представить себе, что у него в голове, о чём его командир думает. «Командир», — с гордостью повторял про себя Леонов, сердце от этого слова нежно трепетало, и он не сводил с Павла взгляда, едва не любуясь им. Командиров в жизни у него хватало, но с трепетом слово «командир» звучало только о Беляеве.       Тут на ум Леонова приходит вопрос, в котором он не совсем уверен, стоит ли его задавать и без того уставшему Беляеву. Он мусолил его в голове долго, рассматривая черты лица Павла, словно впервые, и всё не решался спросить, но в конце концов, отключив свой разум, вопрос его прозвучал:       — Паш… А если бы я не вернулся? Что бы ты делал?       — Ну… Как по инструкции, разгерметизировал корабль, перешёл в шлюз, втащил бы тебя…       — Я немного не об этом… — неловко уточнил Лёша. — Если бы… уже не было смысла меня втаскивать.       Беляев на несколько секунд замолчал. Это молчание было весьма коротким, но Алексей заметил, как вдруг участилось его дыхание, и у самого сердце тревожно сжалось. Но ответ следует весьма уверенно и чётко:       — Я бы тоже не вернулся.       Лёша в пелене этой тревоги вдруг удивился.       — Но…       — Я бы разгерметизировал корабль. Я бы сам себя разгерметизировал. Я бы никогда без тебя не вернулся, Лёш. Я не могу.       Лёша и не подозревал, что у Беляева это было главным страхом в полёте, о котором он так старательно пытался не думать, что сейчас был застан этим вопросом врасплох. Что дыхание его участилось именно из-за него, от того, как в голове всплыла картина наихудшего расклада в полёте, когда Беляев понимает, что смысла в возвращении, в собственном существовании он уже не видит. Леонова в это время передёргивает от другого: в его голове всплывают Пашины глаза, его взгляд в момент, когда он пускает вакуум в корабль и поднимает забрало шлема. Лёша никогда этого не видел и рад этому, но почему-то так ясно представилось, что от подступившего страха захотелось зажмуриться и спрятаться. Он на мгновение крепко закрывает глаза и шумно вбирает воздух носом, прежде чем снова разомкнуть веки и увидеть перед собой Пашины глаза, которые смотрели в глубину его души. Почувствовать, как его крепко взяли за руку. Это молчание со зрительным контактом весьма затянулось, что уже стало каким-то откровенным. В тишине только прозвучал следующий еле слышный Лёшин вопрос:       — Почему?..       — А как бы… Как бы я вернулся без тебя, а? Как бы я в глаза людям смотрел? Что бы я Вике сказал? А на себя бы я как смотрел? Я бы не смог так быть, когда ты доверился мне, а я тебя подвёл и бросил, — голос Павла звучал твёрдо, но едва уловимо ласково и взволнованно подрагивал, что Лёше изо всех сил захотелось сейчас кинуться к нему, прижать к себе и неустанно говорить: «я здесь, Паша, всё хорошо, мы вернулись, ты спас мне жизнь, я верю и никогда не сомневаюсь в тебе». Но вместо этого он замер на месте и забыл о дыхании, когда вдруг командир переворачивается на бок, и его тёплая сухая ладонь ложится на щёку Лёше, мягко гладя её большим пальцем. Лёшину ладонь он при этом не отпускал и сжимал всё крепче. И глаза его, карие, проницательные, добрые и такие родные, взглядом проникают всё глубже и глубже, а в них отражается его Тихий океан и бескрайняя Вселенная. — И просто, как бы я был без тебя, Лёня?       Леонов только смог вдохнуть, когда вспомнил об этом, пока взгляд Беляева прожигал его насквозь. Об этом всём он мог только догадываться, но услышать эти откровения от него лично… было неожиданно и очень ценно. Лёша и правда в нём не сомневался ни на секунду, и только убеждался с каждым разом всё больше, что ему самому безумно повезло, что рядом именно этот человек, и он Лёшин командир. Как бы ни сложилась жизнь дальше, Лёша всегда будет считать его командиром. Неужели он и правда думал об этом, всё это чувствовал?..       Леонов ведь тоже уже не представлял своей жизни без него.       — Всё хорошо, — на выдохе отвечает Лёша. — Мы с тобой вернулись. Ты прости меня за этот разговор, спросил с дуру, не подумав, что он таким… эмоциональным окажется.       — Ничего, я бы ведь всё равно рано или поздно этим поделился, даже если бы ты не спрашивал. Сейчас, пожалуй, подходящий был момент… — шепчет Беляев, рука его всё ещё на Лёшиной щеке, и тому кажется, будто он уже далеко не здесь, не на Земле снова, и хотелось подольше остаться в этом моменте, запечатлеть его в своей памяти, чтобы в суете всех послеполётных встреч с тоской и теплотой вспоминать эту последнюю спокойную ночь в тайге рядом с Пашей. — Столько дел было, работы, так по душам и не успели бы поговорить, пока эмоции самые свежие. А тут самое время для этого… Так что спасибо тебе.       — Это тебе спасибо, Паша, — слегка поведя плечом, говорит Леонов. — Я, знаешь, тоже напереживался за тебя… Ещё на Земле. Когда тебя чуть не сняли накануне старта. Я бы ни за что, Паш, не отдался бы кому-то ещё, не полетел бы с кем-то, кроме тебя. Тогда так эмоции зашкаливали, что хотелось всё разносить в пух и перья. Не могло такого быть, чтобы раз — и серьёзные перебои с сердцем случились, такого же не было у тебя никогда, я не верил, что это не какая-то случайность, — ему вдруг остро захотелось чем-то занять руки, вспоминая всё это, оттого невольно потянулся к куртке Павла, поправил ему воротник, стал перебирать в пальцах молнию на ней. — Пускай летели бы дублёры, пожалуйста, я бы не полетел ни с кем из них. Мы были так близко к старту, так хотелось туда с тобой… Вот именно что с тобой. Я бы не сильно жалел, если бы полетели они. Тут дело принципа, извините. Но я ни разу не усомнился в том, что ты не сдашься, и ты показал следом прекрасную кардиограмму.       — Я и сам переживал, — сознаётся Павел. — Тебя же для выхода СП заприметил ещё в шестьдесят втором. Я знал, что ты бы уступил дорогу дублёрам, но всё-таки… Я очень хотел, чтобы ты полетел. Это же твоя мечта. Это твоё дело. Никто бы с выходом не справился так, как ты. И я очень боялся, что эти экстрасистолы выскочат на следующей проверке… Так не хотелось подводить тебя, я просто не мог, не простил бы себе… — он снова разговорился, переживая, будто впервые, но замолчал, когда неугомонные Лёшины руки стянули с него шапку и залезли в волосы, будто по памяти перебирая пальцами каждую прядку и возвращая её на своё место. Беляев улыбнулся: — Что там, Лёш?       — Да так, — тихо хихикнул в ответ Леонов, заправляя очередную прядь волос назад, а потом вдруг разошёлся вновь: — И вообще, знаешь, какого хрена так много этих обследований? Нам этот фон снимали за месяц, потом сняли за неделю, за три дня, за день, ночью перед стартом отправили нас спать, мол, отдыхайте, товарищи космонавты, а сами напихали датчиков под матрас, следили, как мы там ворочаемся, не слишком ли много мы там с боку на бок перекладываемся! Да о каком спокойствии может идти речь? Лежу всю ночь и думаю, как бы не перевернуться лишний раз! Мне даже до тебя не сходить, даже не сказать ничего, заметят же, решат, что сплю неспокойно! А потом подняли в три часа ночи, с добрым утром, товарищи космонавты, старт!       — Им же надо проверить эмоциональную устойчивость, — ответил Павел, ухмыльнувшись.       — Ага, а что ещё им, сплясать может? Отобрали столько предстартового времени, — вздохнул Лёша, его рука застыла на затылке Беляева. — Ой, холодно наверное без шапки-то, — виновато произнёс он и тут же вернул её на место, правда криво, прикрыв только сверху ухо Павла. Тот тихо посмеялся.       — Не холодно, Лёш, не переживай. Ты-то не замёрз у меня? — уточнил он и потянулся за одеялом, подтянув его повыше, чтобы накрыть Лёше плечи.       — Вовсе… вовсе нет, — смущённо протянул он, когда Беляев сам придвинулся поближе, почти прижавшись щекой к его лбу, а руку так и оставив на плече. — Очень тепло…       Конечно, замёрзнешь тут.       — Отдохни, Лёнь. Нужно же сил где-то набраться, а то завтра на лыжах километров десять, а потом пресс-конференции бесконечные… — прошептал он, выключил фонарик и прижал Лёшу к себе. Наступила полная темнота. Тот сквозь стук собственного сердца в ушах вдруг в самом деле почувствовал накатившую усталость. А вместе с тем — спокойствие, из-за которого он позволил этой усталости проявиться.       — Ты знаешь, Паш… — сонно пробормотал он, утыкаясь носом в меховой воротник его куртки. — Я всё-таки рад, что всё случилось именно так. Даже тайге этой рад. Если бы мы тут не сели… неизвестно, когда бы нам с тобой удалось поговорить… вот так.       — Я тоже очень рад, — еле слышно отвечает Беляев. — Рад, что мы с тобой это сделали вместе. Рад, что ты мой напарник. Что ты есть.       Лёша сквозь наступающий сон только почувствовал, как ему под голову положили руку и крепко обняли. Он слегка улыбнулся, не разлепляя век.       — А коньяк ты спрячь, не забудь… Нам ещё будет, что обсудить за ним потом… — малоразборчиво пролепетал он.       — Не забуду, Лёш.