Зеркало ночных кошмаров (холоднее стального клинка)

1. Тонкие лучи утреннего света пробиваются сквозь жалюзи. Иногда город спит, а он нет, его сердце бьется слишком быстро, и он задыхается, дрожащий, с пленкой пота на коже. Его мучает тот же самый сон. Он не о криках и стрельбе, не о ножах, гранатах и крови, это не сон, где его удерживают, пинают и ранят. Нет, он о нежных прикосновениях, об успокаивающих словах, о похвале шепотом. Ты такой красивый. Такой хороший для меня. Прелестная штучка. Его от этого тошнит. Тошнит от того, что с ним обращались так, не всегда жестоко, а иногда нежно. И он это проглатывал, он таял в их руках. В холодный ноябрьский день, когда улицы серые и унылые, он не до конца еще осознает себя, а собственное имя все еще кажется ему чужим. Но он знает, что ему надоело быть красивым. 2. – Я не твоя шлюха, – говорит он перед зеркалом в ванной. Он даже не уверен, на каком языке это говорит, все сливается в одно, он просто знает, что именно это имеет ввиду. Он не драгоценное оружие Василия, не красивый мальчик секретарши, не симпатичная маленькая сучка Рамлоу. Он болен и устал от фантомного ощущения их прикосновений к его волосам, мягкого, успокаивающего, в сопровождении сладких речей: “Да, ты все делаешь так хорошо, вот так, черт, просто отлично”. Поэтому он срезает их прядь за прядью, пока раковина не заполняется темными каштановыми волосами. Но зуд везде, на его щеках и его языке, его едва не тошнит. Он снова смотрит в зеркало, его отражение теперь уродливо, этих прекрасных длинных волос, наконец, больше нет, они короткие и неровные. Но все еще при нем его хорошенькое лицо, его нежные руки, его сильные бедра и… и… и… Он разбивает зеркало металлическим кулаком. 3. Он вырезает линию, всего одну, поперек левой щеки. Лезвие острое, боль сверкающая и ограниченная. Он знает, как сделать чистый порез, небрежный порез, смертельный, почти-смертельный-но-оставляющий-шрамы-на-всю-жизнь. Но его кожа работает иначе. Она не человеческая, он не человек и он просто хочет срезать свое лицо, пока не увидит мышцы и сосуды под ним, пришпилить эту дурацкую кожу к стене, обрамляя как картину, посмотрите, это мое лицо, я носил его каждый день, можете ли вы поверить, что… Нож падает на пол с отвратительным грохотом. Именно это и сделал Красный Череп, стянул кожу с лица после того, как она перестала держаться, и теперь он собирается поступить так же. Гидра посеяла в его голове свои семена, ее корни ветвятся в его венах. Он блюет в раковину. 4. Он горит. Кислота разъедает его кожу, ожог сильный настолько, что слезы сами собой наворачиваются на глаза, но он терпит. Это единственное, чему он научился: терпеть, терпеть, терпеть, его правая рука будто горит, он хочет кричать, но кусает нижнюю губу, пока все болит, травмируется, ноет… Он почти слышит их голоса, кричащие, что он глупый, убогий и ему нужно остановиться. С его губ срывается болезненное хныканье, он больше не их собственность, теперь он свободен, это его тело, и он может обращаться с ним, как захочет. И если ему будет угодно все к чертям уничтожить, если он захочет сидеть на полу в ванной своей крошечной обветшалой квартирки в Бухаресте и поливать кожу чистящим средством с кислотой, они, блядь, его не остановят. Он хватает полотенце, кладет его в рот и закусывает, сдерживая крики. 5. У его языка бензиновый вкус. Ночь тиха и спокойна, он за миллион миль от всего мира все еще чувствует себя слишком близко к ним. Он зажигает спичку. +1 Мужчина стоит перед холодильником с дневником в руках, листая страницы. На короткий миг Баки хватает смелости на надежду. Он надеется, что Стив пришел за ним, человек на мосту, тот, кто заставил его понять, что все было неправильно, неправильно, неправильно, все неправильно… – Воу, это действительно печально. Голос заставляет Баки вздрогнуть. Ему стоило знать. Он должен был заметить, что его фигура отличается от фигуры Стива. Он бы учуял запах, если бы его обонятельный нерв не был поврежден. Рамлоу поворачивается, захлопывая с громким щелчком блокнот и держа его вертикально, как трофей. – Небрежно. Ты даже не скрываешься. Что-то изменилось, лицо и шея Рамлоу покрыты шрамами. Простая черная одежда скрывает другие части его тела. Выражение его лица сменяется с хитрой ухмылки на раздражение, когда пристальный взгляд задерживается на лице Баки, а после на абсолютную злость. – Тоже преобразился, хах? Баки не знает, что ответить, он заморожен, обездвижен, не способен говорить. – Я удивлен, что это долговременно. Я думал, у тебя метаболизм суперсолдата. Но эй, я теперь не одинок! Знаешь, как это бывает – тяжелая жизнь. Чикам не нравится такая внешность. – Пошел вон. Слова звучат сипло, Баки не уверен, может ли Рамлоу их расслышать. Но он чувствует легкость от того, что, по крайней мере, может сказать что-то. Рамлоу смеется. – И что тогда? Будешь ждать здесь, пока Капитан Совершенство придет тебя спасать? Тебя не захотят и через миллион лет, не пока ты выглядишь так. – Убирайся. – Я просто не могу понять, почему ты ненавидишь нас так сильно. Поглядим, мы дали тебе еду и кров, осыпали кучей комплиментов. Говорили тебе, как ты красив, и ты просто плавился. Что произошло, а? – Мне надоело быть красивым. Эти слова – шепот на грани слышимости. Проходит секунда прежде чем на лице Рамлоу появляется осознание. Он смеется. – Так ты сделал это сам? Ебаное расточительство. Но знаешь что? Меня не волнует, как ты выглядишь. Дыра есть дыра. Этот язык еще работает? Что ж, отлично. На колени. Баки вздрагивает – мелкое движение, но Рамлоу замечает. Это выработанный рефлекс, глубоко укоренившееся желание угодить, подчиниться. – Давай, не противься. Мы оба знаем, где тебе место. Приглушенный шум уличного движения пробивается в комнату, кожа Баки все еще горит, и он знает, что сейчас тот самый момент, когда он должен убить Рамлоу. Ему действительно следовало бы.