Край света

      Прошло уже неизвестное количество времени с тех пор, как Хару и Шион решили разделить вечность друг с другом. Они не вернулись в знакомую и привычную реальность, а остались в странном месте — станция «Сайхате».       Первое время Татсунами переводил дух от счастья, стараясь держать все резкие порывы внутри себя, как бы не хотелось всё выплеснуть наружу, словно дитё малое. Он боялся испугать сенпая, хоть и знал, что тот его принимает теперь целиком и полностью без остатка. После Шион всё же взялся за исследование станции, что не особо имело существенного результата, кроме возможности погладить Акинаши по голове со словами, что здесь нет ничего опасного. Этот мир действительно был окружён сплошным мраком и пустотой, делая Сайхате центром, «столицей» неизвестного пространства. Кроме трех вагонов и платформы здесь и правда ничего примечательного не было. А также им не нужна еда и вода из-за отсутствия какого-либо голода или жажды. Проблема запертого туалета решилась сама собой, получается...       Но пару вещей Шион всё же скрывал от Хару, чтобы не вызывать в нем излишнюю тревогу. Например, что вода в море третьего вагона действительно красная сама по себе, а не под влиянием света то ли закатного солнца, то ли восходящей луны. Или в баре в бокале с темно-бордовой жидкостью, предполагаемым вином, сменяется кровью время от времени, а потом обратно. Странная иллюзия за турникетами, где сенпай видит то, что не видит Шион, и наоборот. Это стало понятно после того, как Акинаши утверждал, что рядом с дверью в квартиру есть ещё одна запертая, огороженная двумя вазами с пучками мелколепестников. А в самой квартире было слишком много вещей, принадлежащих Татсунами и раскрывающих нежелательные детали его пустой жизни. Ими пока не хотелось делиться, поэтому тот даже облегченно вздохнул, когда понял, что Хару не видит того же, что и он.       И всё же эта станция — очень странное место. Она создана не только из сознания Хару. Оно явно смешано и со сознанием Шиона. Иначе трудно объяснить множество образов, которые никак не были связаны между собой для сенпая, зато имели много смысла для Татсунами. Одно безграничное красное море чего только стоило... А квартирка, больно напоминающая свою собственную... Он не хотел к этому обращаться, желая просто насладиться тем, кого так давно ждал последний десяток лет — Хару. Все года, что он наблюдал за ним, были проведены в одиночестве, погоне за вниманием и принятием, мучительной ненависти к себе и окружающему миру. И наконец-то Татсунами был принят своей семьёй. Единственным, кто у него остался. Близкий, родной и нуждающийся в его помощи и поддержке. Татсунами не может отрицать, что здесь постарались они вместе. От этой мысли обычно становилось очень тепло: даже их сознания сработались вместе, чтобы создать это прекрасное место для этих двоих, в котором не будет никакого осуждения. Больше нет.       Время они неизбежно проводят друг с другом. Третьим лицам появиться было неоткуда, а вещей для развлечений оказалось достаточно мало. Вот Хару и Шион болтали о всяком: начиная от рутинных дней, недовольных лиц коллег и заканчивая порой мрачными воспоминаниями из прошлого. Конечно, ими охотнее делился Акинаши, который чувствовал себя теперь очень легко в компании Татсунами. А тот... Всё ещё чего-то боялся. Внутренний страх быть отвергнутым оставался в сознании, сковывая его тело и закрывая рот. Хотя куда сенпаю убегать? У него нет даже выбора, кроме как принять всего Шиона, каким бы он теперь не показался... Но даже эта мысль никак не успокаивала его.       Скамейки на станции не были прикреплены к асфальту, а потому у Татсунами возникла прекрасная идея. Он закатал рукава кардигана, поднял скамейку и потащил её в сторону третьего вагона. Это заняло всего пару минут, так как дерево хоть и имело достаточно неплохой вес, но нести было очень даже просто. Шион поставил скамейку на белый песок в паре метров от красной воды моря, омывающей низенькой волной берег. Татсунами невольно задержал глаза на пейзаже, поправляя рукава. В нос ударил морской запах: воздух был влажным, будто подсоленный, настолько свежим, что очищал лёгкие от остатков табака за столько лет.       Вроде бы он видел эту картину много раз, но чувствовал в ней что-то особенное из-за факта, что первый раз он разделил с Акинаши, а не в ненавистном одиночестве.       Позади послышались медленные шаги, а за ними и самый приятный голос на свете:       — Татсунами... Ты притащил сюда скамейку?..       Шион обернулся и засиял привычной улыбкой. Хару выглядел удивленным, скорее даже растерянным из-за размышлений о том, насколько ему было бы тяжело поднять простую скамейку.       — Да! Я подумал, что мы уже наблюдали закат на станции, из вагонов поезда, а здесь смогли только стоя, — начал объяснять он ход своих мыслей. — И вдруг подумал, Вы будете рады посидеть и здесь... Ну или уснуть.       — Ты... специально это подмечаешь? — смутился с короткой задержкой Акинаши.       — Не вижу ничего страшного в том, что Вы засыпаете на моём плече, сенпай. Я даже очень рад этому, если честно.       Стеснительность сенпая вызывала умиление и тёплое чувство внутри, заполняющее уже не такую уж и пустоту внутри Татсунами. Они пару секунд молчали: Хару от легкого смущения, а Шион им любовался с более нежной улыбкой. Акинаши первым уселся на деревянную скамейку, а Татсунами сел рядом, как можно ближе.       Пейзаж оранжево-красного неба оставался таким же неизменным. То ли солнце, то ли луна всё также выглядывало из-за горизонта. Лично Шиону нравилось думать, что это солнце. Оно напоминало ему Хару, который хоть и был похож на луну, но отдавал куда больше желанного тепла, чем принимал. Он не был самым ярким, но на него действительно было некоторым больно смотреть, а кому-то даже жалко до слез. Татсунами же мог не надевать и розовых очков, чтобы любоваться сенпаем, таким милым и слишком хорошим для жестокого мира. Не описать предел счастья от осознания, что им действительно никто не помеха теперь. Только Шион. Только Хару. Вдвоём. Эти слова были медом для измучившейся души Татсунами ещё с первого дня, когда он понял своё отношение к Акинаши.       Он взял аккуратно сенпая за руку. Его холодные пальцы начинали согреваться о теплые Шиона. Казалось, Хару так привык переживать, что его конечности всегда были ледяными в любой ситуации, даже в комфортной. А Шион почему-то был достаточно тёплым, теряя это свойство только при сильном беспокойстве за сенпая.       — Ты себя правда чувствуешь нормально?       — Вы о чем?       — Просто... Ты же... куришь... — тихо пробормотал Хару, стыдливо уводя взгляд в песок.       — Если Вы о последствии отсутствия сигарет, то я в порядке, — спокойно ответил Шион. — Я не настолько зависим, чтобы страдать по ним.       Такой ответ явно удивил Акинаши. Татсунами себя не считал действительно зависимым. При огромном желании он правда мог бросить, просто не хотел. Странным образом его так тянуло к чему-то такому вредному и не имеющему смысла. И то интереса к сигаретам было мало: Шион раз в несколько дней скуривал всего одну, так ещё и делал это в полном одиночестве после работы, чтобы никто лишний не увидел. Потому Хару сильно удивился, узнав о слабой зависимости друга, от которого совсем не пахло табачным дымом, как от других курильщиков.       Между ними снова осела приятная тишина, прерываемая шумом прилива морской волны. У них было довольно много, что можно ещё обсудить, но и просто посидеть молча рядом друг с другом тоже казалось чем-то фантастическим, идеальным. Просто смотреть на что-то завораживающее чувства, ощущать прохладный ветер и ладонь близкого в своей руке.       — Я всё ещё тебе очень благодарен за всё, Татсунами, — прошептал Хару, будто боялся, что его кто-то услышит.       — Я Вам ещё больше благодарен, сенпа...       Шион затих, почувствовал легкое касание головы на своём плече. Он застыл с глуповатым выражением лица на несколько секунд, а потом поднял свободную руку и стал поглаживать ею по неряшливым черным волосам. Вес на плечо уже увеличился, и Хару тихо вздохнул.       — Уже спать хотите, сенпай? — посмеялся Тастунами.       — Только с тобой я чувствую себя таким свободным и спокойным, — смело и искренне сказал он, сжимая ладонь Шиона в своей. — Мне жаль, что я заставил тебя страдать, когда избегал...       — Вы же знаете, что я на Вас даже не обижался.       — Прости.       — Вы слишком много извиняетесь, сенпай. В этом нет никакой необходимости, — заботливо уверял Шион, зарываясь пальцами в пушистые волосы Хару. Они были такими приятными.       —... И за это прости... — Акинаши ляпнул, не подумав за что уже извинялся. Через секунду он пробормотал более тихо: — за прошлое тоже...       Татсунами тихо посмеялся, продолжая гладить сенпая. Конечно он его простит хоть в сотый раз. Как поступить иначе, когда его милый вызывает жалость своим безграничным чувством вины. Шион наклонил голову набок к Хару, чтобы касаться щекой его головы.       — Я Вас люблю и прощу за всё, сенпай.       Звучало так, будто они встречают какой-то конец света вместе. Но это был лишь его край, где их никто не найдёт и не осудит. Никогда. А Татсунами мог радоваться бесконечным источником тепла в груди и трепетом в животе, зная, что каждую свободную минуту он может провести со своим Хару, говоря ему искренние многолетние чувства.       — Я тебя тоже... Шион-кун.       Шион замер. Обращение по имени было, кажется, впервые использовано, ещё и в таком контексте... Внутри ярко забурлили чувства, рискуя просто взорваться радостью в Татсунами. Он дрогнул и обхватил Хару руками, стараясь не сжимать его слишком крепко. Он не то, что любит, а обожает этого милого хлюпика, нуждающегося в нём также сильно, как и сам Шион в нём.