Я тебя ненавижу

«Самосовершенствование — онанизм. Саморазрушение — вот что действительно важно.»

— «ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ»

Ки-Хун ненавидел себя. Жил ненавистью. Изо дня в день просыпался с мыслью о том насколько он ничтожен, насколько слаб. Он сбивал навязчивые голоса в голове холодной водой, растирал лицо, пока в глазах не начинали сверкать звёзды. Казалось, рассудок медленно тух, словно догоравший фитиль обугленной свечи. Каждый раз он просыпался с мыслью, что недостоин был выжить. Нет. Это всё суровая случайность. И он её пленник. Ки-Хун совершенно изменился. Остриг свои волосы в ближайшей дешёвой парикмахерской, стал носить лишь темные цвета. Хотя скорее это было сделано, чтобы не отсвечивать на камерах. Каждый его поступок теперь в ущерб себе. Он не спит уже больше суток: что-то рассчитывает. Ест и пьёт только когда начнёт валиться с ног от усталости, когда горло пересохнет настолько, что станет больно говорить.

Ки-Хун ненавидел себя. Свою беспомощность.

Он гнался, сам не зная за кем. Всё, что он знал — лицо вербовщика и примерное место, где они встретились. И задача найти неизвестного в огромном городе, даже такого приметного, казалась невозможной. Каждый день в нём умирала надежда, и каждый день рождалась всё большая злоба. Ки-Хун становился раздражительным из-за мелочей. Бредил своими идеями. Сам пугался своих слов, но продолжал. Всё тело было испещрено синяками и порезами, всё от тяжёлой работы, которую Ки-Хун доверял лишь себе. Доверял...он больше никому не верит. Ночь Сеула была прекрасной, если бы бывший игрок выбирал правильные улицы, усеянные бесчисленными фонарями, слепящими глаза. Но он шёл по тёмным переулкам давно знакомых мест. И в голову бросились воспоминания. Каким он был раньше. Донельзя жалким, слабым. Кого-кого, а больше себя настоящего, Ки-Хун ненавидел прошлую версию себя. Он ей завидовал. У него всё относительно хорошо. Подумаешь, по уши в долгах. Подумаешь, жена бросила. Эта такие мелочи. А этот дурак переживал, боялся. Задумчиво смотря себе под ноги, опустив плечи, мужчина шёл дальше. Пока кто-то не столкнулся с ним, задев плечом. Ки-Хун резко поднял взгляд, даже одернулся, быркнув что-то себе под нос. Мужчина перед ним приподнял руки в жесте безоружности, как-то добро хихикнув. — Ой...извините. хэх. Кажется, соджу был лишним. — и он засмеялся, так легко и радушно, что у Ки-Хуна от этого сжалось сердце.

Быть не может.

Бывший игрок моргнул пару раз, до ярких звёзд сжимая веки. Нет. Это бред. Но он отчётливо видел перед собой...себя. Такого простого, радостного, в потрёпанной кепке, с длинными запутанными волосами и главное со смеющимися, блестящими даже во тьме, глазами. — Господин? С вами всё хорошо? — он незадачливо поправил волосы, разглядывая темную фигуру. — Вы мне кого-то напоминаете... Ки-Хун нервно сглотнул, сжимая кулаки. Эта незатейливая интонация почему-то начинала бесить. — Ладно-ладно. Вы явно не из разговорчивых. — он пожал плечами, начиная уходить. — Я ещё должен успеть встретится с Сан Ву. Имя, мимолётно сорвавшейся с уст мужчины, вмиг заставило дернуться. Давно затянувшийся шрам вновь вспыхнул болью, отдавая тяжестью в груди. — Игры? Т...ты был на играх? — запинаясь от злости говорит Ки-Хун, поворачиваясь в сторону себя же. — А? Вы тоже были там? Вы тоже видели, как убивают людей? — мужчина развернулся, делая шаг навстречу. — Вы ходили в полицию? Мне никто не верил. Но может с вами вместе... — И ты хочешь вернуться? — игнорируя быструю речь, Ки-Хун сократил дистанцию между ними, уверено шагнув ближе, отчего игрок перед ним вздрогнул. — Я? Ну у меня всё ещё проблемы с долгами. Не подумайте, нет, я не хочу вернуться из-за денег. — игрок спешно развел руками. — Я хочу предостеречь остальных. Я смогу их вытащить до начала игры. — Хочешь помочь остальным? — Ки-Хун подступается вплотную, хватаясь за ворот чужого пиджака. — А если игры всё же начнутся, что ты будешь делать? Как насчёт себя? — Господин, вы...Отпустите меня! Что на вас нашло? — он вцепился руками в ладони Ки-Хуна, несильно стараясь убрать их. — Ты никчёмный, Сон Ки-Хун. Ты просто ничтожество... — пальцы сильнее сжимаются, поднося испуганное лицо ближе с собственному. Смотря на них со стороны, никогда нельзя было бы сказать, что это один и тот же человек. Их объединяет лишь имя. То как он изменился за последние три года было невозможно вообразить. Чего стоил лишь один взгляд теперь вечно холодных глаз, ледяных, стеклянных. И голос больше не дрожал в панике. Нет. Теперь казалось Ки-Хун стал расчётливым и хладнокровным. Но это не так, в груди всё ещё кипел страх от собственных действий, руки незаметно тряслись, а в ушах звенело так, что слова своей старой копии он и не слышал. — Эй! Кто вы? Откуда знаете моё имя? Вы тоже какой-нибудь вербовщик? Или решили меня добить? Я-я буду кри-... Его грубо затыкают ладонью, сжимая до покраснения щеки. — Там будут те, кто не побрезгует убить ради цели. — Ки-Хун грубо встряхивает его. — Ты же не можешь вырваться из моих рук. А он мычит, пытается что-то выкрикнуть в оправдание. А глаза уже мокрые. Неужели Ки-Хун был таким? Таким жалким. Он убирает руку, давая возможность, хоть что-то сказать. — Что вы от меня хотите? У-у меня и так больше ничего не осталось. — быстро проговаривает игрок. Почему Ки-Хуну хотелось прямо здесь добить его? Будто эта слабая версия недостойна была жизнь. Будто он сам больше не видел в ней смысла. Они оба умерли, только вступив в игру. Так зачем мучаться дальше? Они оба не справятся. Им суждено умереть. Годом раньше, годом позже. Какая разница? Разве существование после игры можно назвать жизнью? — Из-за тебя... из-за тебя все чёртовы проблемы! Ты виноват во всём, в каждой смерти. Из-за тебя Сан Ву мёртв. — Вы явно пьяны. Успокойтесь, пожалуйста. — испуганный Ки-Хун пытался хоть как-то сгладить ситуацию, не понимая происходившего. — С Сан Ву всё хорошо...не считая того, что он какой-то скрытный. Я его лично видел. Мне надо... — В следующей игре все умрут. К-кроме нас...тебя. — Руки отпускают ворот, кидая мужчину на холодный асфальт. Нога вжимает его трепещущие тело, надавливая на солнечное сплетение. Игрок пропускает пару вдохов, закашливаясь. — Но мы должны были умереть, Ки-Хун! Мы! — мужчина кричит, до боли сживая пальцы, что след ногтей отпечатывается в ладони. Это было не справедливо! Ки-Хун всё время думает, что было бы, если бы тогда умер он, если бы его не поймали за шиворот в первой игре; если бы рука дрогнула вырезая дальгону; если бы ему выдали первый номер на мосту. И почему-то осознание своей смерти было приятным. Больше не мучаться. На его плечах бы не лежал груз всех смертей. Его бы не терзали сомнения в поступках. Всё было бы лучше, если бы они умерли тогда. — Хватит, прошу. Он не сопротивляется. Лежит, задыхается, но не предпримет ничего против. Ки-Хуну мерзко на него смотреть. Он убирает ногу, продолжая наблюдать за игроком. А тот сразу сжимается, корчится в страхе, прикрывая руками лицо. Его поза так и молит "пожалуйста, перестаньте". Но он ведь сам виноват, что пошёл на игры. Этот Ки-Хун из прошлого — вина всех его бед в настоящем. А он этого и не осознавал ещё. Конечно. В его мире все дорогие ему люди живы. От этого брала какая-то внутренняя зависть. Кипела, выходя паром учащенного дыхания. Руки тряслись у обоих. Один безумно боялся всего происходящего, другой же сцепил пальцы в кулаки, до хруста сжимая их. Ки-Хун ненавидел человека перед собой. Того, чьё существование ещё походило на жизнь. Хотелось отнять у него последнее. Опустить на свой уровень. Дать утонуть, чтобы встретить того на дне. Взгляд плавно скользил по испуганному силуэту, отпечатывая в памяти каждую мелочь. Тут было темно, но Ки-Хун будто бы видел чётче чем днём: мог разглядеть как в страхе выгнулись брови, рисуя морщины, мог видеть, как глаза игрока блестели в каплях быстрых слёз. Одежда того Ки-Хуна ещё яркая, но уже испачканная в грязи улицы. Все другие, смотря на его дрожащее тело и жалкое лицо, пожалели бы его. Но не сам Ки-Хун. Нет. Он знал насколько был всегда сам грешен. В жизни он никогда не был святым. Но сам будто это осознал лишь потом, смотря, как Сан Ву умирал у него на руках. Он всё упустил. — Что...вам нужно? — отползая, мямлил Ки-Хун. — Господин, не трогайте меня! Руки сами сцепились на вороте пиджака, приподнимая его. Слезы катились по щекам, губы дрожали, комкая слова. Какой же он был омерзительный. — Во всём виноват ты! — повторяя из раза в раз, проговаривал Ки-Хун, будто оправдывая свои действия. Резкий удар безжалостный и быстрый скользнул по щеке, сдирая кожу. После него — пожар. До ужаса больно. Даже костяшки цветут алым в этот момент. Но боль Ки-Хуна словно проходит мимо. В этот момент он не думает о саднящих кулаках. Он ничего не чувствует. Он где-то там, далеко. И это трепещущее тело под ним будто не имеет никакого отношения к нему. Игрока с силой бросают обратно, на секунду отпрянув. Ки-Хун не дышит — шипит от злости. Он вновь склоняется к нему, смотрит в испуганные глаза. — В..в чём!? — помедлив, выкрикнул игрок, когда руки сцепились на его шее, сдавливая гортань. Он выгибался, кашлял, задыхался, царапал чужие предплечья. Всё без толку. Но вот сам Ки-Хун почувствовал странное облегчение, нет, это было что-то другое. Будто после мигрени, всё затихло. Это чувство власти. Пьянящее, до одури. Оно разливалось по жилам новой дозой, заставляя продолжать. Как только сопротивление под ним начинало затихать, а рваные вдохи замолкать, Ки-Хун ослабил полностью хват, оставляя пальцы на горле. Тот Ки-Хун начал судорожно вбирать воздух, боясь снова быть обделённым. На раскрасневшуюся щеку упала капля. Ещё. И ещё одна. Начался дождь. — Ничтожество. — шипит Ки-Хун, впиваясь ногтями в мягкую кожу. В ответ нытьё, скулёж от боли. Игрок бесполезно скребёт руками по асфальту, сдирая ладони. — Ты!...ты жалок. Я тебя ненавижу! — слова сливались с нарастающим шумом ливня, но всё ещё продолжали греметь в ушах. Разум застилала злость. Хотелось сделать с ним что-нибудь мерзкое, задушить собственными руками, перед этим дав помучатся. Одна часть Ки-Хуна боится его, боится этих мыслей; другая же просит большего, жаждет, когда всё вырвется наружу. В его голове будто голоса спорили между собой, что с ним делать. Он лишь вынужденный слушатель. Одежда промокает. Холодный ветер обдувает сбоку. Капли дождя мешаются с потом, продолжая литься по лицу. Да, он бредет. Нет. У него явно какой-то жар, ведь тело плавилось, а движения становились всё более неаккуратными. Но его руки уже сдергивали штаны с сопротивляющегося тела. Мужчина противился, молил о чем-то, срывая голос. Только его слов никто не услышит. Здесь нет никого. Всё по́шло. До боли мерзко, что на языке оставался приторный привкус. Его вжимают в асфальт, грубая поверхность рвёт спину, раздирает одежду. А он беспомощно ноет. В момент Ки-Хуну казалось, что игрок даже не собирался сопротивляться, будто свыкся со всем. Это бесило ещё больше.

Его... Нет. Их чертова беспомощность! Они оба заложники.

Унизительно. Быть сейчас в таком положении, прижатым к промерзшему асфальту, со стянутыми штанами. До ужаса стыдно, что щеки горят, перебрасывая румянец на уши. У Ки-Хуна мандраж, его крупно трясёт. Руки уже не слушаются. — Г-господин! Прекратите. Игрок застывает в ужасе, из последних сил цепляется за ткань боксеров. Пока Ки-Хун напористо пытается стянуть их, царапая его бедра. Не так всё должно было закончится. Совершенно не так. Но это чувство власти над ситуацией кружило голову в приятном послевкусии, разливаясь по телу. Большего. Хотелось большего. Как бы дрожащий Ки-Хун не рыдал в отчаянье, другому хотелось сломать его. Ведь он поддался кричащим голосам головы, полностью отдавая контроль. — Заткнись! Что ты такой громкий? Желаешь, чтобы я придушил тебя сейчас? — со злостью бросает он, сильнее впиваясь ногтями игроку в горло. Тот мычит, захлёбывается в слезах, мотает головой, закрыв рот ладонями. Ки-Хун небрежно наспех стягивает с себя штаны. Шумно вздыхает, ощущая холод улицы. Держит ноги игрока, не позволяя сдвинуться с места. Что он творил? Ки-Хун сам не знал. Всё случилось слишком быстро. Мимолётная мысль переросла в это. Он полностью потерял контроль, и от этого сам начинал паниковать. Член резко входит. Оба стонут от боли. Но пелена злости размывалась от этой боли. Ки-Хун стал чувствовать себя никак. Не было никаких мыслей, ни голосов, всё стихло. Была тишина в голове. Только рядом из последних сил кричащий и вырывающийся Ки-Хун. Он сам. Как символично. Он был сейчас здесь. Больше не бегал от происходившего. Не отстранялся. В это не верилось. Перед ним он сам испуганный, заплаканный, боящийся лишний раз шумно вздохнуть, поэтому глотавший все громкие стоны боли в прикусанных губах. Ки-Хун уже не помнил себя такого. Но точно знал — он им и остался. Как бы ни старался скрыться в новой маске безразличия. Мерзко от одной мысли про себя. Но движения продолжались. Низ тела неимоверно жгло. Так что приходилось кусать щеки, чувствуя, как кровь наполняет рот — сплевывать красноватую слюну куда-то в сторону. Игрок скулил, поджимая, как того позволяли, ноги. Ки-Хун внезапно ощутил горячую жидкостью, всё больше обволакивающую член. Она почти обжигала, даже и без того кипевшее тело. Он мимолётно бросает взгляд вниз, щурится от мерзости картины. Кровь медленно течёт по ним, оставаясь лужей на асфальте, которую тотчас же смывает дождь. От трения она мгновенно стынет, сворачивается бурой коркой, уже царапая изнутри. Был бы у него пистолет, Ки-Хун незамедлительно прострелил бы себе оба виска. Упал замертво. Просто чтобы больше не терпеть этого. Не видеть последствий собственных действий. Дрожащее тело под ним — он сам. Почему Ки-Хун ненавидеть его? За ним было больно наблюдать: длинные волосы промокли от дождя и пота, прилипнув ко лбу; тело трясло в мелкой дрожи; красные глаза были раскрыты в ужасе. Стоило остановиться. Утешить игрока. Наконец закончить пытку для них обоих. Но нет. Каждый новый толчок — боль. Ки-Хун в ней забывался. Он словно вредил именно себе. Дождь шумом разбивался каплями о тела и окружение. Собирался в лужи, тёк дальше по улице, исчезая во тьме. — Простите...простите...простите! — в иступлении повторяет игрок, закрывая лицо руками. Его крик сливается в грохот ливня, стучавшего о шифер местных зданий. Ки-Хун не вслушивался, пока громкий раскат грома не заставил зажмуриться в страхе.

***

Ки-Хун просыпается в холодном поту, резко вбирая воздух, будто его душили. Руки растирают глаза. Это было бредом. Очередным бредом. После стольких бессонных ночей. Фоном шумит ночная улица. Редко проезжавшие машины бросают свет фар в окно, что расплывается квадратами на стене. В голове гудит. Словно дождь продолжается, но только уже из мыслей, съедавших вопросами. Вокруг бумаги, бесчисленные календари, таблицы, просто какой-то мусор. Здесь место его импульсивных идей. Всё в таком же беспорядке, как у него в голове. Ки-Хун встаёт на ноги, держится за виски, чувствуя головокружение. Его просто ведёт на ровном месте. В глазах темнеет, но он продолжает ходить по комнате, обдумывать произошедшее. Поступил бы он так? Хотел этого на самом деле? Он смотрит на себя в зеркало. И видеть отголоски его, того Ки-Хуна, что ещё жил, а не существовал. Того радостного бедняка, сводившего концы с концами. Но его силуэт мимолётный, словно лёгкие галлюцинации. Ведь Ки-Хун вновь трет глаза и на его месте собственное отражение. Побитое временем, всюду ссадины и царапины из-за наспех сбритой щетины, мешки под глазами, всклокоченные кривопорезанные волосы. Всё это вызывало отвращение. Да, он всё ещё не любил того Ки-Хуна за его мягкотелость, за его наивность, за то, что позволил Сан Ву умереть.

Но больше он ненавидел себя настоящего, за то, что продолжал винить его.