Потухшее солнце

Высадка на Крузан прошла на удивление просто. Да, конечно, на несколько дней пропала всякая связь с его самыми дорогими людьми, но он — король, и не имеет права разбрасываться чувствами направо и налево. Ему, конечно, было до безумия тревожно: в последний раз, когда одного из них он отпустил от себя, то привело это к долгой разлуке, вечной погоне и бесповоротным изменениям в жизни обоих. А ведь он даже не успел с ним поговорить. Все в делах, в делах. Аман, как Ключ, как найденный утерянный ковчег, нужен всем, а ему надо управлять государством и его армией, которая совсем скоро пойдет в смертельную битву. Но сейчас у него свободный вечер, пока все вокруг празднуют, отмечая удачную высадку. Асары, несмотря на свою деронскую скупость, оказались довольно гостеприимны, поэтому сейчас многонациональная орава опустошает бочки, привезенные на умарских кораблях. Только Амана нет на попойке. Может, конечно, его монашеское прошлое не дает ему прикасаться к умарскому пойлу, а может, он просто решил ото всех ненадолго сбежать. Правда, не от Силлиана. Он проникает в маленькое жилище Амана тихо, практически бесшумно — как только может мужчина, снявший свою тяжелую броню. Перед ним лишь приоткрытая дверь, из-за которой пробивается теплый свет свечи. Он мнется с ноги на ногу, заносит руку и стучит, надеясь, что его не проигнорируют За дверью слышится тяжелый вздох, и по телу Силлиана пробегают мурашки. Он столь родной, столь теплый, столь милый сердцу, что в моменте хочется раскрыть дверь нараспашку и прижать к себе крепко-крепко, но вместо этого он ждет, смирно стоя на своем месте. — Войдите, — голос Амана уставший, но все равно доброжелательный и открытый. Сколько он за свою жизнь принял просителей уже после того, как уходил отдыхать? Скольким людям он помогал, когда не было сил? Силлиану немного стыдно, что он пользуется безотказностью своего друга, но делает шаг в свет. Аман полулежит на крепко сбитой кровати. Его плащ где-то в стороне, и он остался в одной бордовой рубашке, которая, кажется, одного цвета с кристаллом в его груди. Он был расслаблен, практически спал, но как только понял, кто перед ним, так сон будто сняло рукой: он сразу выпрямился, осматривая Силлиана с ног до головы. — Силлиан! — в его голос будто вернулась та молодость и невинность их первой встречи. — Я думал ты будешь отмечать со всеми. Обычно ты нарасхват на таких мероприятиях. Силлиан улыбается лишь уголками губ, осматривая комнатку на предмет какой-нибудь табуретки. — Я знаю. Это-то и утомляет. Не удивлюсь, если Михан там уже пытается подобрать мне очередную невесту, — он двигает маленький стул вслепую, ведь не может оторваться от лицезрения Амана. Он так повзрослел, будто стал другим человеком. Ушел юношеский румянец, детская пухлость щек и смиренный вид. Аман теперь мужчина, взрослый, но все еще такой же до безумия красивый, настолько, что юный король до сих пор с трудом отрывает о него глаза. — Мне казалось, у тебя широкий выбор. Каждая девушка в Лютерии отдаст тебе свое сердце, — Силлиану кажется, что в его голосе слышна досада, но он сбрасывает это на усталость. Он смеется, искренне, запрокидывая голову, отчего кажется, будто сотрясаются стены. — Отдаст-то отдаст, только какой смысл, если ни одну из них я не люблю? — он поворачивает голову, чтобы посмотреть Аману в глаза. Голубые, как озера в Лютерии. Только не такие холодные. Аман смотрит куда-то в сторону, будто избегает смотреть Силлиану в лицо в этот момент. — Счастливый ты человек, король Лютерии. Выбираешь, где быть, с кем быть. Роскошь для обычного человека, не то, что для кого-то, кто забрался так высоко. В голосе юноши горечь. Силлиану хочется протянуть руки, обвить ими его шею и спину, притянуть к себе, вдохнуть запах его побелевших волос и сказать, что теперь все будет хорошо, но едва ли он имеет право врать Аману. Тот ведь все равно не поверит, слишком много всего случилось за эти месяцы, чтобы вдруг вновь обрести ту наивность. Силлиан позволяет себе лишь положить ладонь на его плечо и почувствовать, как Аман напрягся весь, полностью. Он и раньше не был привыкшим к прикосновениям, а теперь и вовсе, избегает их, словно ежик. — Да, я знаю. Михан с Искателем считают точно так же. Но я не для этого пришел, — голос Силлиана становится мягче, тише. Он приближается на сантиметр вперед, но кажется, что это уже слишком близко. — Как ты, Аман? Я… так давно хотел тебя просто увидеть, не то, что узнать, что с тобой было, пока мы были в разлуке. Плечи Амана опускаются. Он не хочет об этом говорить, хмурит брови, отчего меж них залегает тонкая складка, по которой так и хочется провести пальцем, чтобы разгладить. Силлиану не нужен ответ. Точнее, ему не нужно его слышать, он и так все видит. Он паршиво, но лучше, чем при Боэр Морхене. Он паршиво, но справится. У него на плечах тяжелый груз, но его возможно донести, и не Силлиану его забирать. Все что может быть позволено Силлиану — это быть рядом, и, как бы не было досадно, он с этим согласен. Сейчас хочется просто быть рядом. Смотреть на то, как потухшее аманово солнце вновь разгорается, смотреть на его улыбки, держать его за руку, когда он оступится. Ведь теперь-то можно? — Я в порядке, — говорит Аман. — Правда в порядке. Я узнал… много полезного, пока был с Кармианом, но с этим можно жить. Силлиан знает — больше он ничего не добьется. Не сейчас, пока Казерос еще жив. Может быть позже, через несколько лет, может десятков лет, он узнает, но пока… пока остается опустить голову, взъерошить свои золотистые волосы и поймать взгляд Амана. Серьезный, однако нежный, теплый. Даже теплее, чем раньше. — Но ты же больше не уйдешь? — спрашивает Силлиан, полный надежды. На что Аман не ответит.