Пасынки Вероны

— …Нет, — дядя даже головы не поднял. — Но я еще и слова не сказал! — Вот и не говори. Меркуцио переглянулся с Султаном — пожилым кобелем анатолийской породы, дядиным любимцем; тот очень по-человечески вздохнул и опустил голову на лапы. Он тоже заждался. Ладно. Меркуцио встал у двери, скрестив руки на груди. Герцог писал долго. Меркуцио готов был поставить глазной зуб, что его появление подвигло дядю ответить всем, включая недостойных и давно забытых. Но даже недостойные кончились, а за прошедшие после чуда Святой Анастасии два дня герцог все же успел несколько остыть. — Возьми собаку и езжай проветрись, смотреть противно. Встретишь банду хромого Антонио — можешь сожрать, я договорился. — Дядя, мне надо в Мантую. — Зачем еще? — Бенволио… — Его там нет давно. — Откуда вы знаете? Теперь уже дядя переглянулся с Султаном. Тот, кажется, был бы рад пожать плечами, но только вздохнул еще раз и лениво вильнул обрубленным хвостом. — Когда я обращал вас двоих, я никак не ожидал, что сообщаться вы будете в первую очередь… — Лучшим, что в нас есть? — Лучшее, что есть у Тибальта и нет у тебя — это способность хотя бы ненадолго заткнуться, но на такую благодать я никогда не рассчитывал. Меркуцио поклонился. — Однако на то, что ты будешь брать с него пример в безмыслии, я не рассчитывал тем более. Кончай хлопать глазами, подумай немного… племянник. — Кстати, — оживился Меркуцио, — а что, я в самом деле племянник? — Твоя мать была правнучкой моего сына. В сущности, ты лучшее, что от него осталось. И не заговаривай мне зубы, я жду. — Чего? — Когда ты перестанешь кривляться и хоть на пару мгновений напряжешь ум. Меркуцио скорчил как можно более бессмысленную рожу. “Ну же, мальчик мой, подумай еще раз, это совсем не трудно”, — вот брат Лоренцо всегда был горазд на такие штуки; он, кажется, был единственным из учителей Меркуцио, которому удавалось добиться своего уговорами, а не палкой. Хотя он и палкой не стеснялся. — Ну? — Вероятно, дона Мария, перестав убиваться о сыне, вспомнила, что у нее есть еще и племянник, — пожал плечами Меркуцио. — Ну хоть что-то. Но ты плохо о ней думаешь, она хватилась еще третьего дня, когда Парис чуть не спалил мне город. Меркуцио вспомнил набат. Да, логично было предположить, что Бенволио не упустит драки, тем более такой, про которую еще долго будут говорить, и сначала подождать так. Но потом он непременно объявился бы — если бы был в городе, а не на полпути к Мантове. — Вечером, когда все утихло, а он не вернулся, она пришла ко мне. — Могу себе представить… — Не можешь. Я дал ей людей. Его не нашли ни среди мертвых, ни среди покалеченных. Она ушла рыдать в Сан-Лоренцо. И вот, представь: через четверть часа ко мне приходит крайне сконфуженный брат Лоренцо и объясняет, что накануне просил Бенволио съездить в Мантую с письмом — как будто ему из своих некого послать! — но никак не предполагал, что сей светоч разума и надежда на великое будущее Вероны никому — вообще никому — об этом не скажет. — И это тот же человек, что преподавал нам логику и математику, — картинно вздохнул Меркуцио. — Но дядя, это я знаю и так. И даже что Бенволио добрался до Мантуи, знаю, поскольку Ромео его там встретил. — ...а где он сейчас, не знаешь, потому что Ромео его больше не встречал, — ядовито закончил герцог. — Именно. — Так вот вчера в Мантуе его уже не было. — Ну так тем более надо ехать, пока он в своих расстроенных чувствах, — или я не знаю Бенволио, — не объявился где-нибудь в Порту. — Или в Пеште. Сын мой, ты какого-то плохого мнения и обо мне тоже. Этого долбоеба есть кому искать помимо тебя. Брат Лоренцо... — Если бы я не настоял, ему оставалось бы только положить Ромео поудобнее около девицы Капулетти, и лично я не берусь предполагать, что она учинила бы, проснувшись в этом чудесном новом мире, где ее прекрасный супруг, прежде чем собрался навестить ее, озаботился спустить все свои деньги на флакон отравы. И делиться не собирался, вот негодяй. — Не перебивай! — рявкнул герцог. Султан поднял остатки ушей и обеспокоенно посмотрел на обоих. — Ты, долбоеб! То ему ни до чего нет дела, а тут посмотрите — в каждой бочке затычка, и без него ни одна мельница не крутится! — Сам удивляюсь, — развёл руками Меркуцио. — Сядь уже, не мельтеши. Брат Лоренцо успокоил дону Марию и сам отправил монаха разузнать. Тот вернулся позавчера, но всем было не до того. — И? — И в третий раз повторяю: ваш драгоценный Бенволио встретил Ромео прямо у Мельничного моста — нищие их запомнили, говорят, побоялись трогать, кроме одного цыгана, который потом свел у этого дурня лошадь. Говорили они недолго; потом юный Монтекки понесся делать глупости, а Бенволио некоторое время, видимо, пытался что-то подумать, но не смог и последовал примеру товарища — на свой лад, тем более, что лошадь у него, как я уже сказал, увели. — Так вы знаете, где он? — удивился Меркуцио. До сих пор за дядей не водилось привычки говорить настолько издалека, если у него имелся под рукой простой ответ. — Нет, — неохотно признал герцог; судя по всему, он был бы рад сказать, что собственноручно утопил придурка у той же плотины; Меркуцио неизменно затруднялся определить, к кому из его друзей дядя относится с большим омерзением, к бабнику Ромео или к похабнику Бенволио. — Он вызвал достаточно интереса у местных идиотов, чтобы они попытались его ограбить, как только он остался один, и при этом оказался достаточно ловок, чтобы заколоть двоих, а еще двоих опрокинуть в озеро. Пока они вылавливали своих, он в свою очередь увел лодку и был таков. Его искали на следующий день, но нашли только лодку. Перевернутую. Звучало скверно. Меркуцио смерил шагами кабинет. — Тем более мне надо поехать. Убедиться. Дона Мария знает?.. — Нет. Ты правильно заметил, таким вестям требуется более веское подтверждение, чем пустая лодка. Но тебе пока рано куда-то ехать. — В каком смысле? — Я сказал — рано. — А я не понял. Почему? Меркуцио почувствовал, что закипает. Два дня полудобровольного заключения в Старом Замке дались ему в чем-то дороже, чем сидение в клетке под Ареной, и он не очень понимал, какого ляда он вообще вернулся и с какой стати ему ограничивать себя дальше. Он вдохнул, выдохнул, напомнил себе, что в подвалах наверняка найдется, если что, местечко недалеко от Тибальта, которого герцог после их паломничества в Святую Анастасию запихал — между прочим, почти буквально — туда на неопределённое время, и присел почесать Султану брюхо. Тот радостно опрокинулся на спину, причём с такой готовностью, что чуть не обрушил стоявшее поблизости кресло. — Зубы втяни. Во-первых, — дядя отодвинул груду оконченных писем и вынул откуда-то из недр конторки шкатулку-пенал венецианской работы, — пока у меня не будет здесь на столе двух копий вот этого, — в Меркуцио полетел плотно свернутый, но незапечатанный свиток, — ты не то что из города, из замка больше не выйдешь. Меркуцио размотал шнурок и развернул пергамент; это оказалась та самая копия договора, которую герцогу отдали Хранители. — А почему я? — Хочешь зубрить по списку Тибальта? Хорошо, думаю, он не откажется. Полагаю, ему уже осточертело сидеть в яме. — О, неужели форма наконец-то сравняется в убожестве с содержанием? — на самом деле ему не хотелось даже думать о том, чтобы перечитывать эту дрянь, не то что переписывать, но каракули Капулетти были достаточно серьезной угрозой, чтобы сделать над собой усилие. — Как хочешь, — свиток внезапно как-то сам собой пропал у него из руки, и тут Меркуцио обнаружил, что дядя уже сидит в том самом кресле в полушаге от него и в свою очередь чешет блаженно сопящего Султана за ушами. Свободной от договора рукой. — А зачем вообще список? — не показывать же, что растерялся; Меркуцио непринужденно распрямился, облокотясь о стену. — Оно, конечно, убогое, но не настолько, чтобы я часа за два не выучил. На память он никогда не жаловался, только на лень. Вернее, на лень его сетовали учителя — вполголоса, потому что платили им щедро, но за результат; тех же, что пытались жаловаться на негодную память ученика, герцог гнал в три шеи. За тупость. — Нечего лишний раз мусолить, — отрезал дядя. — Хочешь куда-то ехать — вон перо, вон чернила, иди пиши. — А писать я буду как, наизусть… — проворчал Меркуцио, с омерзением ощущая себя в классной комнате. — Держи. Потом это все, — герцог кивнул на письма, — надпишешь и запечатаешь. Поверх бумаг опустился перстень с печатью. — Какое доверие, — кисло восхитился молодой человек. — А вдруг перепутаю? — Перепутаешь — шею сверну, — буднично отозвался дядя. — Султан!.. Тот, обрадованный окончанием хозяйских бдений, уже ковылял к дверям; на старости лет у него стали отказывать лапы, так что на прогулку его приходилось брать в седло. — Закончишь — приходи в Мастио. Съездим перекусить.