Пасынки Вероны

Дядя продержался целую неделю (Меркуцио от нечего делать считал часы и даже попытался изобразить на стене нечто вроде календаря, но на третий день ему надоело). Видимо, был сильно занят. Если бы не было так скучно, сидеть, возможно, было бы проще, но дразнить Тибальта надоело еще под Ареной, а больше в несчастной яме делать было нечего. Хоть бы пара щепок нашлась, можно было бы кораблики погонять, да где там. Кости, тряпки, ржавое железо. И трахаться хотелось неимоверно. И есть. Но вот в конце концов пробило очередную полночь, и наверху, близко, послышались шаги. Грохнула, открываясь, крышка колодца. Потянуло сквозняком… и оба они, не сговариваясь и не глядя друг на друга, вздрогнули и приподнялись, а потом вскочили. Тибальт втянул воздух сквозь оскаленные клыки, Меркуцио — носом, высоко подняв голову и раздувая ноздри, как гончая, почуявшая оленя. Наверху стоял живой человек. Брата Лоренцо узнали оба, как и то, что тут же, рядом с ним, стоят герцог с Фабио, но это было совершенно неважно, потому что существенным для них двоих было только одно: теплая кровь. Совсем рядом. Ну и то, что их двое, а живой человек — один. — Поберегись!.. — раздался голос Фабио, и с края люка к ним вниз соскользнула толстая тяжелая веревка с узлом и петлей на конце. Меркуцио взялся за нее первым, но Тибальт просто снес его, с размаху швырнув об стену — тот еле успел извернуться, чтобы не лицом. Они сцепились и уже не слышали ни предостерегающего возгласа герцога, ни встревоженного голоса брата Лоренцо, ни грязной брани, с которой на них низвергся Фабио. Теснота была ему только на руку, и очень скоро придавленный его коленом Тибальт, захлебываясь, рычал и рвался, расплескивая остатки лужи на полу, а Меркуцио, дрожа от предвкушения и не чувствуя боли в груди и боку, разодранных вместе с остатками одежды, поднимался наверх, к вожделенной пище. Не утруждаясь встать во весь рост, он бросился туда, где чуял живое дыхание — но его перехватили. — Меркуцио! — обычно, когда герцог говорил таким голосом, в струнку вытягивались даже виноградные плети на шпалерах. Но сейчас Меркуцио было все равно. — Нельзя, — его прижали к полу, знакомо прихватив под затылок. — Нельзя! Он изогнулся, силясь вывернуться; захрустели позвонки, в глазах потемнело, но в голову по-прежнему бил, пьяня сильнее любого вина, запах живого тела. Прежде чем он свернул себе шею окончательно, его на мгновение выпустили — только чтобы опрокинуть на спину. — Уймись, засранец! Яйца оторву, девкам будешь только лизать! — угроза была не пустая: твердые, словно железные пальцы герцога, разодрав исподнее, безжалостно смяли нежную плоть в паху. Боль и испуг исторгли из груди совершенно животный визг, но удивительным образом в то же время слегка прояснили разум. Меркуцио замер, не то чтобы придя в себя, но все же яснее воспринимая происходящее. Ещё более удивительно, что сразу после этого его отпустили совсем; в руке как-то сама собой обнаружилась уже откупоренная фляга, от которой шел дух, лишь немногим уступавший по-прежнему соблазнительному теплому запаху живого человека, стоявшего в двух шагах от него. К тому же между ним и человеком стояло колючее железное "нельзя", а фляга... Фляга была вот, у него в руках. Жадно глотая эту новую жизнь — соленую и невозможно сладостную, несмотря на невнятный металлический привкус, — он едва обратил внимание на то, что рычание Тибальта в колодце сменилось новым взрывом брани от Фабио — а в следующее мгновение из колодца показался сам Тибальт. Еще через пару секунд Фабио подмял того заново; Меркуцио бы не заметил этого, но дядя поднял его на ноги и повернул к ним: — Поделись с братом. Что?.. С кем?.. Он успел утолить первый голод, но соображал еще плохо — и уж точно не собирался делиться пищей, хотя фляга была большая, походная, и опустела едва наполовину. — Меркуцио! — голос герцога хлестнул шипастой плетью, пальцы на плече сжались, напоминая о недавней боли. Тибальт, истративший остатки сил на последний бесплодный рывок, тряпкой висел в руках Фабио; только глаза горели двумя безумными фонарями из-под облепивших лицо мокрых волос. Меркуцио стиснул флягу и подался назад, готовый драться, если попытаются отобрать. — Меркуцио, — подал голос брат Лоренцо. — Мальчик мой, опомнись. Жадность невеликий грех, но не твой ведь. Тибальт постился дольше тебя, поделись с ним. — Поделись с братом, Джанмарко, — повторил герцог, уже без металла в голосе. Он больше не сжимал плечо племянника, хотя руку не убрал. В голове прояснялось отвратительно медленно. Меркуцио тряхнул головой, но она от этого только закружилась. Заново разобрать, где верх, а где низ, удалось не сразу; он дернул плечом, стряхивая дядину ладонь, и шагнул к Тибальту. — На. Тот, кажется, попросту не услышал. Его безумный взгляд словно прилип к шее брата Лоренцо, побелевшие пальцы мяли воздух. Меркуцио придвинулся вплотную, заслоняя монаха, и со злостью сунул флягу прямо Капулетти под нос: — На. Ешь. Повторять в третий раз не потребовалось: Тибальт вырвал у него флягу и приник к ней так, словно это была материнская грудь. Меркуцио поспешил отвернуться. Челюсти прямо сводило от желания забрать все обратно. Прямо сейчас. — Умница, — без всякой насмешки сказал дядя, снова опуская ладонь ему на плечо. — Пойдем. Помоешься. Черный бархатный симар герцога прикрыл растерзанные, обугленные в тех местах, куда попала их с Тибальтом кровь, останки платья Меркуцио. Герцог мягко — на этот раз действительно мягко — подтолкнул его. — Пойдем, малыш. Вода остынет.