Пасынки Вероны

— …Итак, — продолжил как ни в чем не бывало монах, словно и не было между вопросом и ответом перерыва в целую ночь, — ты думаешь, это я надоумил Меркуцио затеять этот спор? Высоко ты меня, однако же, ценишь, сын мой. Тибальт и сам уже понял свой промах. Да и глупо было кого-то обвинять. — Я ничего не думаю, — он чувствовал себя невероятно уставшим, но все оттягивал ту минуту, когда придётся вернуться в безликий покой в Оружейном дворе, лечь и закрыть глаза, потому что за ней неминуемо наступит очередной вечер, и снова все повторится — пренебрежение, унижение, живая теплая кровь, жалкие тела, хранящие ее… Хохочущий бес. Отец Лоренцо пристально посмотрел на него. — Когда мы последний раз говорили с тобой здесь, ты хотел жить, хотя утверждал обратное. Теперь наоборот? — Я не хочу жить. И не хочу быть их псом. — А тебя кто-то заставляет? Признать это было мучительнее, чем вырвать самому себе зуб. Но монах, похоже, неплохо знал, что такое Старый замок и его обитатели: — Фабио Кантетро? На это Тибальт не ответил. Видел бы отец… — Я не хочу больше быть ничьим псом, — повторил он. …Но кто спрашивает щенка, забирая его от матери?.. Отец Лоренцо с непонятным выражением посмотрел на него, потом на распятие, потом опять на него; вздохнул, покачал головой и перекрестился. — Было бы слишком самонадеянно с моей стороны сказать, что я не позволю этого, но что смогу — сделаю. А пока давай-ка помолимся, это никогда не лишнее и никому не вредно. Тибальт не возражал: ему по-прежнему меньше всего хотелось возвращаться в Оружейный. На сей раз все получилось в высшей степени мирно и почти опрятно. Сам, правда, изгваздался, но не сильно; и Джулио, которому не повезло именно сегодня пойти прибираться в спальне Его Светлости, выглядел неплохо, дышал ровно и должен был, насколько Меркуцио помнил дядины объяснения, сравнительно благополучно проснуться часа через два — порядочно разбитым, но и только. А черт, надо было сначала попросить его кальцони как следует пришнуровать. Те несколько глотков, которые Меркуцио позволил себе, придали сил и заставили кровь живее двигаться по телу; теперь можно было не опасаться свалиться где-нибудь на лестнице или кого-то заесть при всех — но сил в пальцах все еще не хватало. Меркуцио пристроил Джулио в кресло в углу примерно так, словно того просто сморило после веселой ночи — насколько получилось в полторы руки. — Султан, стереги. …Ну вот и отлично. И Султан занят, и шутка неплохая, и никто ничего не разберет, пока не придет Пьетро. Теперь — в Оружейный. Только не через двор, а черным ходом и по стене. — …Ты совсем свихнулся?.. Возвращение того, прежнего Меркуцио застало Тибальта врасплох; когда тот ввалился в часовню — фарсетто на одно плечо, правый рукав сполз до локтя, и вообще все, что должно быть привязано, привязано кое-как — и с радостным «а, вот ты где!..» потащил его вон и вниз по лестнице, бросив отцу Лоренцо через плечо уже знакомое «некогда объяснять», Тибальт некоторое время не мог отделаться от ощущения, что просто незаметно для себя заснул и видит дурной сон. Но бешеная мареска, протащив его мимо часовых на входе в подземелья, слегка замедлилась, сбив ритм; Тибальт на ходу коснулся сырой стены и понял, что не спит. А когда Меркуцио как ни в чем не бывало сказал: — Ну, где там ваши с Фабио лягушки? Веди давай, — проснулся окончательно. — Ты совсем свихнулся? — Не мерял. Пошли, Фабио подолгу не спит. Я вообще думал, что он не спит никогда, но раз спит — надо пользоваться. Тибальт не стал отвечать — просто повернулся и пошел обратно. — Так его боишься? — удивился ему в спину Меркуцио. На это отвечать было тем более зря тратить слова. — Да ладно, скажешь, что я тебя заставил, — его догнали; как этой тощей рыжей бляди удалось встать в довольно широком коридоре так, что не обойти, Тибальт так и не понял. — Чистая правда, кстати. — Ты? Меня?.. — Ну да. На правах старшего и все такое. Пошли, я такую шутку придумал, Фабио лопнет просто, увидишь. — За кого ты меня принимаешь?! — Тибальт стряхнул его руку со своего локтя. — Вот я говорил дяде, что тебе тоже надо объяснить, а он как всегда, — тот не отставал, и Тибальт снова обнаружил, что его тащат дальше вниз по коридору. — Братья нужны для чего? — Понятия не имею. Мать умерла первыми родами, кормилица и молочный брат — в чуму вместе с четвертью города; отец второй раз не женился и бастардов не признавал, за что Тибальт был крайне признателен в равной степени ему и судьбе. По крайней мере, с этой стороны его место в мире было сколько-то в безопасности. Раньше. — Помогать друг другу, — назидательно наставило на него палец рыжее уебище. Даже рукав выпустил. — И чем ты можешь мне помочь? — Ну, отгрызть Фабио голову нам даже вдвоем будет сложно. И дядя расстроится, — совершенно серьезно ответил Меркуцио, — особенно если получится. Но если ты мне поможешь сейчас, мы оставим его не только с головой, но и с носом. — Каким образом? — Господи, какой ты скучный. Ты записку видел? Нам велели убираться из Вероны как можно дальше и не возвращаться до следующего лета по меньшей мере. — Нам? — «Вернетесь — расскажешь», — напомнил Меркуцио. — Очевидно, если бы речь шла только обо мне, он написал бы «вернешься». Тибальт скривился. — Ты правда думаешь, что он имел в виду меня, а не твоих дружков? — А я не умею мысли читать, — пакостно ухмыльнулся тот. — Так что мы с тобой уедем вдвоем, и любому, кто захочет нас остановить, я с полным основанием отвечу: «Приказ Его Светлости». Вышло действительно очень похоже на Фабио. — Но какого черта… — Тибальт невольно оглянулся. — Ведь тогда ты мог бы просто… — Потому что нахуй он пошел, вот почему. Показывай, где там эти долбоебы несчастные. Не ждать вечера было все же правильной идеей: Тибальт соображал настолько туго, что дал себя уговорить, а про ключи сообразил только у нужной двери. — А ключи? — А что ключи? Меркуцио примерился к замку: для обычного человека преграда неодолимая, для такого как он… Тяжко, но — он потянул носом, улавливая там, за дверью, живое и теплое, — все же не то что в оружейной. Да и голод все настойчивее требовал своего. Еще когда мимо стражи шли, невероятно хотелось бросить все и хотя бы надкусить, как Джулио. Пожалуй, надо запомнить, что домашних лучше даже не начинать. — Ты… — Тибальт смотрел на него, явно не находя даже непристойных слов. — Долбоеб, — подсказал Меркуцио, нажимая на дверь чуть сильнее. — Помолчи минутку. Внутри послышалось шевеление, невнятное не то бормотание, не то стон — и знакомый уже по Сан-Бернардино сладкий запах страха коснулся ноздрей. Рот наполнился слюной. Сила, что наполняла мышцы по мере того, как голод овладевал рассудком, была слепая, дурная, бесноватая, но при этом настолько радостная, что хотелось петь; вместе это все было и приятно, и противно. Как в жопу трахаться. …Замок выдержал три удара. Пальцы, правда, до кости… ну да ладно. Где там этот бедняга?.. Калека не успел даже вскрикнуть; Тибальт, который так и не смог заставить себя войти, поспешил отвернуться. Тем более, что выше по коридору, пока еще далеко — постоянная стража в подземелье была только у входа, а патруль проходил не настолько часто, — уже слышались торопливые шаги: грохот вынесенной двери не мог не привлечь внимания. — Давай быстрее, — через плечо сказал Тибальт. Меркуцио промычал что-то невнятное; ясно было только, что ему хорошо. Тибальта передернуло. На самом деле это продолжалось всего несколько минут; когда отсветы факелов приближающейся стражи показались из-за поворота коридора, Меркуцио уже бросил обмякшее тело и выскользнул из камеры, утираясь на ходу. — Пошли. Жалко, остальных навестить не успеем. — Но там же… — Тибальт кивнул в сторону факелов. — Вот именно. Меркуцио, не вытирая, бросил в ножны кинжал (и когда достать успел? и зачем?..) и пошел вперед — не так легко, как обычно, но уже и не тем неверным шагом, что сюда. Мысленно проклиная день и час рождения этой рыжей бляди, Тибальт догнал его, когда они уже вышли навстречу страже. — Доброго денечка, Джузеппе, — безмятежно приветствовал Меркуцио шедшего впереди. — Что это вы подорвались? — И вам, господин Джанмарко, — тот с подозрением окинул взглядом их обоих. — Да что-то Луке шум послышался как раз отсюда. А вас как это в подвал занесло, вы ж всегда говорили, что и за деньги вам здесь не надо? — Да вот, на той неделе обронил кое-что в яме, а нынче хватился. — И как, нашли, нет? Помочь, может? — Нашли, нашли. Да вы идите, там и правда что-то неладно, мы обратно шли, сзади орал кто-то и словно бы в дверь ломился. Стражи переглянулись. — Далеко отсюда? — Черт его знает, — пожал плечами Меркуцио. — Мне показалось — сильно ниже. Что там у вас, людоед заперт? — Да вроде бы нет, — старший огладил бороду и махнул остальным: — Пошли, на месте разберемся. — Кантетро позвать вам? — как бы между прочим спросил Меркуцио, уже разминувшись с последним из четверки. — Да за ним уж послали, вы, поди, его наверху как раз встретите, господин Джанмарко. Тот и бровью не повел: — А, ну славно. Удачи, Джузеппе. — И что теперь? — у Тибальта опять был такой вид, словно лягушек наелся. Правду сказать, вспоминать себя в той камере было не Бог весть как приятно, и сомнение насчет бедняги-ландскнехта царапало, но про это Меркуцио решил подумать потом. А может, и отца Лоренцо спросить при случае. — А теперь мы идем наверх и молимся, чтобы Фабио добудились не сразу же. Тут где-то был ход под стену, но искать его сейчас не с руки, — вот что было приятно, так это то, что унялся зуд в предплечье. — Поэтому просто идем обратно. — То есть ты не подумал, что будешь делать, если он… — …окажется легок на помине, — Меркуцио прислушался. — А он оказался. И спешит. Что ж, посмотрим, насколько я ничтожная тварь. — Ты против него минуты не выстоишь. — А с какой стати мне стоять? Мое дело танцы. А твое — сделать вот это вот, — он показал, — твое лицо и молча негодовать о том, какая у Делла Скала наглая, никчемная, ленивая и опять-таки наглая челядь. И ждать удобного момента. — Что ты опять затеял, урод? — Так, вот Кантетро Второго мне здесь не надо, ладно? Мне бы с одним первым разобраться. О, Фабио, и тебе не спится? — Ты какого хера здесь… — тот принюхался и договаривать уже не стал, понял и так. Меркуцио увернулся не без труда, но успешно. Черт, не хватило все же. Кому-то еще из прислуги не повезет сегодня, как ни жаль ребят. Стражу дядя не велел трогать отдельно — по крайней мере, без самой крайней надобности; и если предыдущая крайняя надобность кое-как сошла Меркуцио с рук (вероятнее всего — оттого, что кое-кому было слишком жалко отрывать то, что он только что пришил на место), то нынешняя таковой точно не являлась… пока. — Имею право, — он остановился на таком расстоянии, чтобы нельзя было просто дотянуться, и скрестил руки на груди. — Скажешь, нет? Фабио оскалился: — По яме соскучился, щенок? Тут недалеко. — Вы там приберите сначала, а то ни сесть, ни лечь, чтобы в тебя чужое ребро не воткнулось. А лучше — дождался бы ты дядю, а то он ведь не любит, когда кто-то за него пытается жопу в его кресло пристроить, сам знаешь. Вот он вернется — и рассудит, имел я право ломать твои игрушки или… — он отскочил, не дожидаясь, пока Фабио привычным движением сцапает его за ворот, но немного не рассчитал: тот поймал висящий левый рукав фарсетто. Шнуровка выдержала первый рывок, на второй, к счастью, лопнула. — Эй, мессер Кантетро, полегче!.. Я и не знал, что так вас возбуждаю!.. Он шатнулся мимо Тибальта назад и вбок, Фабио следом. — Ах ты поганая тварь!.. — Благодарю, мессер!.. — он отступил еще чуть-чуть и раскланялся. Хорошо, что коридор широкий. Лучше бы пошире, но и так сойдет. …Наверное, если бы он хоть на мгновение задумался, ничего бы не вышло. Ну и стилет выдернуть было некогда, только увернуться еще раз, дернуть за собой Тибальта — и делать ноги. …Именно в тот момент, когда низкий коридор огласил совершенно звериный рев, который, казалось, еще немного — и погасил бы ближайшие факелы, Тибальт вдруг понял, что умирать ему не хочется. Совсем. Хотя он был почти не при чем. — Не стой!.. — Меркуцио дернул его за собой, и они побежали наверх, а вслед летел бешеный рык Фабио, призывавшего стражу. За поворот от выхода рыжее чудовище снова замедлилось, а там и вовсе остановилось, прислушиваясь. — Там полно народу, — это было слышно и Тибальту. — И сюда идут. — Конечно, идут. Чтобы Фабио на помощь звал — это не каждый день бывает. И даже не каждый год. А ну-ка, повернись… Тибальт не успел глазом моргнуть, как добротный табард на нем затрещал, раздираемый вместе со всем, что под ним. Рукав фарсетто — правый — рыжая блядь оторвала только наполовину, зато вместе с куском сорочки. — Жаль, крови не видно, что ж я такой аккуратный-то… Ладно, им не до того сейчас. Пошли, — Меркуцио повис на нем почти как давеча, только не всем весом. — Сыграем трагедию. Господи, да за что мне это. Разумеется, наверху уже толпилось ползамка и крик стоял выше стен — каждому надо было высказать свои соображения насчет что случилось и что делать. Когда на эту толпу выпали два молодых господина в порядочно растерзанном виде, повисла тишина, которой Меркуцио не преминул воспользоваться: — Бездельники, какого хера все здесь?! К оружию, чужие в замке! Или не слышите?!.. Большая часть вняла, устремившись кто в казарму, кто на стену, на пост; с полдюжины самых растерянных не унимались: — Господин Джанмарко, да что стряслось-то? — Кантетро… — …вниз пошел… — Вы его там встретили?.. Ответить он сам не успел: Тибальт, поначалу слушавший этот гвалт мрачно, но вроде бы безучастно, в конце концов свел брови и вдруг рявкнул: — А ну заткнулись все!.. Вам что сказано?! На него вытаращились, как на ожившую статую святого Петра: благоговейно, но с опаской — мало ли из головы что достанет? А тот, видно, тоже поймав вдохновение, стряхнул с себя Меркуцио (тут очень кстати подоспел отец Лоренцо, на котором, к слову, и висеть было гораздо удобнее) и, ухватив за шиворот ближайшего обеспокоенного, Пьетро да Монте, прорычал: — Оглохли? Вперед, живо!.. — и чуть ли не пинком отправил беднягу внутрь, мимо оторопевшей стражи. Второй Кантетро, как есть. Сохрани нас Господь Бог и святая Анастасия. Выяснять, насколько второй Кантетро гаже первого, дураков не нашлось, да к тому же никто не сомневался — если Фабио так кричит, значит, и правда что-то случилось. Но радоваться было рано, потому что когда они остались на лестнице втроем — общему помешательству поддались даже часовые, и Меркуцио им заранее посочувствовал: Фабио такого разгильдяйства не потерпит и на смертном одре, не говоря уже о такой мелочи, как полторы пяди стали в коленной чашке, — отец Лоренцо перехватил его руку довольно-таки безжалостным образом и негромко, но как-то неприятно поинтересовался: — Объяснять все еще некогда? — Некогда, — как на духу ответил Меркуцио. — Пощадите, отец Лоренцо. Если мы прямо сейчас не уберемся из замка, Фабио меня освежует, пришпилит гвоздями к стене и так и оставит. По крайней мере, до дядиного возвращения. Монах аж крякнул: — Сын мой, это что ж ты такого учинил? Пользуясь этой мгновенной растерянностью, Меркуцио вывернулся у него из рук. — Честное слово, не хотел дурного. Тибальт фыркнул. — Ну ладно, хотел. Но только Фабио, остальное сплошь дела милосердия. Тибальт, плюнь лягушку, тебе никто не предлагал… отец Лоренцо, правда времени нет, я потом все объясню, как вернусь, честное слово. Или Тибальт объяснит, раз он передумал со мной… не передумал?.. так пошли скорее, пока Фабио им там не объяснил, что к чему. …блядь, какой шутник опять заседлал Трою?.. Узнаю — прибью. Или сожру, хоть какая польза от бездельника будет. Тибальт, как назло, уже вывел Строццо, требовать седлать третью лошадь времени не было. Ладно, зато она резвая. Осталось сообразить, куда ехать и кого искать первым. Соображалось туго: солнце стояло высоко, слепило и путало мысли. Спать хотелось невыносимо, тем более, что наконец-то ничего всерьез не болело. — И что теперь? — Тибальт неприязненно покосился через плечо на Мастио, словно уже не чаял увидеть ее снаружи. — Теперь поехали. И быстро, — Меркуцио пригнулся в седле под слишком медленно ползущей вверх решеткой ворот. — Но куда? — Куда хочешь… — Троя, недовольная слишком близким соседством Строццо, выгнула шею и попыталась шарахнуться боком прямо в ров. — …вот же блядь!.. Но если охота посмотреть, как Фабио утрется — езжай за мной. Он повернул лошадь, едва удержавшись, чтобы не показать замку что-нибудь неприличное. Крепость-то ни в чем не виновата, а Фабио все равно не увидит.