розовая сажа

Облачное небо сливалось с серым, окаймлённым такой же бесцветной галькой морем. Если зажмуришься, покружишься, а затем откроешь глаза — не различишь, где верх, а где низ. С ума сойдёшь. Ледяная вода кусала ноги. Я пыталась свести себя с ума: крутилась, и крутилась, и крутилась. Волосы липли к лицу, мокрое насквозь платье сливалось с телом. Когда мир сворачивался в воронку, мне казалось, что вот-вот — и разум меня покинет. Сознание я отпускала наверх, как воздушный шарик; как мячик, оно пружинило о мутный потолок неба и возвращалось обратно. Склизкая, багровая субстанция затекала в поры белых рук. Час тридцать. Вася уже полчаса меня ждёт. Неуместно жизнерадостные, звонкие «трынь» — робкий караван сообщений. Подумав, я бросила телефон в море. Смотря на уходящий на дно чехол с собачкой, пожалела большие, преданные, мультяшные глаза.

***

Вася была высокой, но стеснялась этого и сутулилась. Волнистых волос тоже стеснялась — то не по возрасту прятала их в толстые косы, то, как сегодня, выпрямляла. Своевольные кудри цеплялись за влажный воздух и пробивались наружу, портя наспех сделанную укладку. — Такая погода хорошая… Ветер терзал Васины локоны, а она зачем-то пыталась их придерживать. Я смотрела с высоты десяти этажей на лежащую пятнами порошу. На крышу напротив. На редких мушек-прохожих. Все нормальные люди сейчас либо на работе, либо по институтам. Вася в академе, я безработная. — Ужасная, — огрызнулась я только для того, чтобы посмотреть, как забавно она щерится и как затравленно зыркает в сторону. Я придумывала сотню оправданий тому, почему я здесь и с ней, но, если быть честной до конца, ни в одно из них не верила. Мой кнопочный телефон неизбежно притягивался к её кассетному проигрывателю — вот, наверное, почему. Вот и всё. — Придёшь завтра к Рите? Пожав плечами, я сбросила со спины Васин прищур. Гаркнула ворона. Машина резко затормозила. Вот и всё.

***

Звёздочка всех квартирников, она играла на расстроенной гитаре и хрустально пела. Тончайшее вибрато было настолько мощным, что сотрясало стены, но почему-то всем казалось, что они могут его сломать неаккуратным движением. Поэтому Васю слушали не шевелясь, не дыша и не моргая. Я знала, что голос у неё пуленепробиваемый, поэтому не стеснялась греметь посудой в соседней кухне. Зажатая в зубах сигарета горчила на языке. — Что летом собираешься делать? Рита оттеняла Васино сопрано своим контральто. Я мотнула головой, понадеявшись, что этого хватит для ответа. Не хватило. — Ничего. — А я в Сочи поеду. — На всё лето? — Месяца на полтора. Нику там дача по наследству досталась. Мне было нечего ей сказать. Я наконец разобралась с тарелками и потушила сигарету о шкафчик. Рита мою брутальность не оценила, но и не осудила. — Смотри. Она протянула мне старенький телефон. На разбитом дисплее светилась фотография девушки в поле. — Ко мне одноклассница бывшая пришла на фотосессию. Как тебе? Я не знала, как ответить Рите предметно. Симпатично. Мило. Размыто. Пролистала дальше — слов не набралась. — Концептуально. Странно, метафизически всё получилось. Пила я в тот вечер мало, ела жирно, довольно отчётливо помнила, что половину посиделок провела за размышлениями над фотосессией в поле, а другую — за общением со случайными девочками. Только вот на снимках, которые мне отправила на следующий день Рита, я неизбежно оказывалась рядом с Васей. Всегда в какой-то блестящей пелене.

***

В полуподвальном помещении ломящиеся от пластинок стеллажи выстраивались в лабиринт. Пока один, молодой и напряжённый, вёл Васю по узким закоулкам, я сидела с другим, старым и безразличным. Тяжелые морщинистые веки редко смыкались, размыкались долго и лениво. — А Вам, — хрип, пауза, — самой, — пауза, хрип, — ничего не надо? — Нет. Пахло диабетом от деда и старьём от нависших над нами полок. Мне вдруг стало жалко молодого продавца, когда я увидела, что слои пластинок заканчивались в сантиметре от потолка. Глухой птичий голос Васи раздавался из какой-то другой, музыкальной Вселенной. — С винилом сейчас туго. С такой коллекцией, как здесь, вам лет двадцать можно не думать об этом. Почему-то я снова промолчала. Довольная Вася вынырнула из пыльной прощелины с широкой улыбкой на лице и вожделенной кассетой в руках. Продавец отряхивался от грязи. — Зацени их, — восторженно залепетала она, едва мы вышли на свежий, душистый от дождя и цветения воздух. — Обязательно зацени, они невероятные. Я повертела в руках красочную упаковку и заставила себя забыть надпись на ней. Не получилось. Ночью вышла на балкон и, наматывая провод от наушников на палец, слушала заупокойные крики поверх нежной мелодии.

***

Я с содроганием думала о том, что однажды моё секретное место найдут другие, и тогда вся его святость запятнается. Галька колола кончики ног. Вода щекотала лицо. Медленно-медленно я заходила глубже, не отрывая взгляда от хмурого неба. Не было слышно ничего. Кровь в ушах тоже не звенела. Я выдохнула весь воздух из лёгких и ушла под воду. Не знаю, на что рассчитывала: инстинкт самосохранения заставил вынырнуть через пятнадцать секунд. Хваталась ртом за солёный ветер, ушами — за отголоски цивилизации. Теперь вместе с воздухом я выпустила мысли. Пятнадцать. Вместе с мыслями — чувства. Шестнадцать. Ноль. Дрожа, выбралась из оплёванной святыни. Босиком побрела домой. Весь вечер и всю ночь давилась кофе.

***

На Никитины руки было страшно смотреть. Я помнила, как бабушка его кутала потуже и ругала построже, если он приходил из универа хотя бы на полчаса позже договорённого. Бабушки больше нет, ругать больше некому. Беречь от смерти, которая с детства его баюкает, — тоже. — Так вы в Сочи собираетесь? Он разделывал печенье на маленькие кусочки и надрывно кивал. — Марго на море хочет. — А ты? Какой глупый вопрос. Никита, конечно, на него не ответил, и молча продолжил хомячить сладости. Я распласталась по крыше. Мне казалось, что пузырящиеся от дождя лужи выстраиваются в его тощее пучеглазое лицо.

***

Собеседование было успешно прогуляно. Я лизала мороженое, спасаясь от ливня под козырьком автобусной остановки, и снова чувствовала себя школьницей-оторвой. Для полноты образа обкатывала в голове идею поджечь таящий напротив лес. Вася стояла рядом, обезображенная горбом гитарного чехла. Зыркала на меня, туго улыбалась, но молчала.

***

Странно было наблюдать за кустарным интервью с Васей для регионального канала. На фоне почему-то школы она зачем-то со смущённым, блаженным выражением на лице мямлила, уперевшись взглядом в землю. — Чувствуете ли Вы на себе влияние Янки? — Не люблю с ней сравнения… — Почему? — Ну… Полный провал. Даже её томное женское обаяние дело не спасало — в лучшем случае покажут в сюжете как дурочку не от мира сего. Иногда журналистка косилась на меня: тогда я горбилась и корчила страшную рожу в надежде, что меня тоже снимут и покажут по телевизору. На вопрос, связана ли я как-то с миром творчества, я бы ответила, что жгу котят. Тогда на контрасте со мной Вася выглядела бы даже адекватно. А меня бы точно не взяли уже ни на какую работу… Интервьюершу я не заинтересовала. Они с оператором скоро убежали, оставив Васю в смятении. По-бруталистски серая школа бледнела, словно хотела раствориться в пейзаже. Белёсые косы Васи картинно сплетались с сиренью. Пальцы нервно цеплялись друг о друга. Мятая улыбка расползалась по лицу змеёй. Я на мгновение пожалела, что не умею рисовать. Запечатлеть мне хотелось не Васю.

***

Когда я поняла, что один ключ открывает все почтовые ящики, то пошарилась по соседским, собрала вместе с письмами выписанные журналы и утащила их в ведре на пустырь. В ведре же и подожгла. Толстая струя дыма уродовала девственно чёрное небо. Я поднесла окоченевшие руки к костру. Он не мог меня согреть. Я думала о том, что жизнь преподносит мне очередной урок, который я пойму только когда станет слишком поздно.

***

Мне просто показалось правильным привести сюда Васю. Сначала она придерживала подол юбки, но, глядя на меня, позволила ему уползти в воду; волосам — зайтись кудрями. Я притворялась, что ищу в водорослях чехол с собачкой. На самом же деле, искала я там нечто другое, утерянное ещё очень давно. — Я думала, тебе будет всё равно. Я пожала плечами. — Мне всё равно. Снова накрапывал дождь. Я не знала, благословлять или проклинать такую холодную, неприветливую, грязную весну. — Приходи завтра к часу на вокзал. Пожалуйста. — Не приду. Она обожгла мою руку своей. Я не хотела оборачиваться, но что-то заставило меня это сделать и посмотреть в её слезящиеся глаза. — Правда, — мягко прошептала я. — Я не приду. Я даже почувствовала вину, но сберечь себя мне было дороже, чем сделать приятно Васе. Недолго поплакав, она протянула мне кассетник. Я отдала ей свой кнопочный мобильник. «У меня таких ещё две штуки». «Ты как бандитка». Вася проводила меня до дома. Я вбежала в свою квартиру, чтобы понаблюдать, как она уходит. В местах, где она меня случайно касалась, вздувались волдыри.

***

Час сорок, десять этажей под ногами. Сердце колотилось так, словно я собиралась прыгать; прыгать я не собиралась. Взмах! — кассетник в воздухе. Поймала! — кассетник в руках. Взмах! Поймала. Взмах! Поймала. Взмах!.. Чуть не уронила. Сердце чуть не остановилось, дыхание спёрло. Ноги непроизвольно, невесомо закружили меня по крыше. Можно сойти с ума. Час сорок пять. Можно отпустить мысли в небо. Час пятьдесят. Час пятьдесят восемь. Час пятьдесят девять. Взмах! Два часа. Поймала. Два часа одна минута. Два, две. Два, три. Два...

***

Я только надеялась, что Вася догадается открыть «Блокнот» и найти там скучное «я буду ждать тебя». Лето в том году пытали огнём.