Я здесь

Нираги не глупый, и то, что они с Чишией связаны не только пробуждением в одной палате, понял чуть ли ни сразу.  Когда, прийдя в сознание, он расплывшимся взглядом осмотрел еще спящую фигуру рядом, сразу осознал, что этот «кто-то» значит для него что-то. Негативное или позитивное — хер его знает, и Нираги вообще не уверен, что сейчас в состоянии вспомнить хоть что-то. Сложно, кажется, даже понять, кто ты и где, не говоря уже о вторых лицах.  Чишия чувствует то же самое и думает об этом по ночам, но днем демонстративно продолжает верещать о недовольствах касательно «соседа».  Для обоих становится потрясением, когда девушка, которую вроде как зовут Анн, начинает обрывками пересказывать, кто они такие и как тут оказались.  Чишия слушает в пол уха, а Сугуру, отзываясь скептическим «звучит хуево», проваливается в полудрему, потому что голова болит нещадно, да и сна из-за болей по ночам не хватает.  Просыпается он к вечеру с четким ощущением, что и Анн он знает, и Чишию, даже придурка Арису с его лучшей подружкой Усаги помнит.  Смутно, правда, но помнит.  Отрывками припоминает и пляж, и игры на смерть, и нескончаемую боль от ожогов. Странно, но единственное, что сейчас он точно помнит от и до — это его бывший новый знакомый.   — Шунтаро?  Голос хрипит; отвыкшие голосовые связки отказываются выполнять работу хотя бы на 50%.  — По имени? Я польщен. Сугуру даже не нужно смотреть на него: он и так знает, что тот ухмыляется.  — Ты ведь раньше меня все вспомнил. Утром долго в окно пялил, ты так обычно делаешь, когда думаешь. Я предполагал, что что-то случилось, только не понимал, что именно. — Черноволосый заходится в надрывном кашле, и у Чишии грудь начинает ныть от того, как больно кашель звучит. — Почему ты не рассказал?  — А зачем? — Он поворачивает голову и встречается с темными глазами, — ты уже завтра все вспомнишь сам.  — Расскажи.  Старшему хочется отказать, как обычно, но очередной приступ кашля и совсем тихий, явно сдержанный стон боли заставляет громко выдохнуть и продолжить говорить.  — Ты делал то, что считал нужным. — Ты осуждаешь меня за это? — звучит, скорее, разбито, нежели с претензией. — Я обещаю поговорить с тобой об этом, когда тебе станет легче. Сейчас постарайся молчать. — Заботишься, Шунтаро?  В тот вечер Чишия повелся и сдал позиции. 

***

Сугуру думал. Много и долго. В Пограничье он рвался жить.  С сожженными руками и туловищем или с пулями в теле — неважно. Он хотел жить и поэтому всегда выживал.  В реальности такого нет.  Хотя может ли Нираги называть Пограничье чем-то не реальным? Вряд ли. По крайнем мере вся боль, моральная и физическая, уж точно ощущались вполне реально.  Пограничье — это скорее что-то между, будто промежуточная часть его жизни. Кроме постоянного выброса адреналина на играх от повседневности ничем не отличается.  Хотя нет.  Там не было правил.  Были лишь мнимые: те, что основывались на морали. А Нираги на это плевать. Это было единственным, почему он жил и выживал. Его не касались правила «не убивай» или «не насилуй»; он делал, что хотел, и не думал о последствиях почти от слова совсем.  Там у него на плече была винтовка, которая создавала невидимый авторитет. Никто не осмелится перечить военному, тем более самому Сугуру Нираги. Он мог быть уверен, что его репутация отрицательна и нерушима. А еще за время Пограничья у него не появилось человека ближе, чем Шунтаро.  Абсурдно, но правда. Из всех он единственный, кого Нираги не желал убить. Даже тогда, на крыше, он бы не выстрелил.  (ну ладно, соврал сам себе…выстрелил бы, но точно не убил) Тут же, в реальности, у него нет ничего и никого. Здесь нет винтовки на плече, нет их глупых словесных игр с Чишией, нет той свободы, из-за которой он так рьяно выживал каждую гребаную игру… Его больше не боятся, от него не бегают, не считаются с его мнением и не слушаются по первому «сделали бегом». Нираги больше не чувствует себя собой и не хочет жить. Как будто больше и не зачем. Он оставил в Пограничье все… За спиной слышится знакомая усмешка.  Сугуру одновременно рад и нет ее обладателю.  — Нираги.  Младший дергается то ли от безразличного (безразличного ли?) тона, то ли от холода, пронизывающего тело на протяжении всего времени, которое он провел на крыше многоэтажки.  — Нираги?  — Что тебе?  — На… Младший оборачивается и замечает протянутую белую кофту, похожую на ту, что Шунтаро носил на пляже.  — Нахуя мне твои подачки?  — Признай, что тебе нравится. Да и ты вроде не тупой, сам понимаешь, что мерзнешь.  — Ты все время доказывал мне обратное, Чишия. — Несмотря на протесты, он накидывает кофту. Пусть этот пустоголовый думает что хочет, он просто замерз. — Не ты ли весь пляж пытался доказать, что я глупец.  — Ты все еще глупец, просто не во всех случаях.  Сугуру закатывает глаза и фыркает, устремляя взгляд на вечерний город.  — Ты же знаешь, что тебе не обязательно иметь винтовку на плече, чтобы жить?  — Заткнись… — Твоя жизнь не кончилась на отсутствии Пограничья. — Чишия, заткнись. — А еще, несмотря на все, у тебя есть возможности для дальнейшей жизни.  — Да помолчи ты!  Чишия, самодовольно улыбаясь, поворачивается к Сугуру и видит в его глазах кристаллики. По его нескромному мнению, эти глазки в сочетании со слезами и ночными огнями города — самые красивые. (хотя для себя Шунтаро отмечает, что больше не хочет заставлять младшего плакать от чего-либо, кроме удовольствия)  Старший садится рядом и раскрывает руки, но не больше: он не хочет давить на и так уязвимого младшего, поэтому дает ему такую нужную свободу действий — обнять или оттолкнуть, уйти или остаться.  Нираги пару секунд смотрит на него испуганно — он подсознательно ждет атаки и готовится бить в ответ. Но только этого не происходит ни через 5, 10, 30 секунд. На минуте он не выдерживает и прижимается к теплому телу напротив, пряча лицо в складках чужой кофты.  — У тебя есть я, Сугуру.  — Это вранье, все так говорят…  В противовес своему недоверию младший жмется сильнее.  — Я тебе не врал. Помнишь, что я сказал в нашу первую встречу?  — Что найдешь меня в каждом мире. Да. Но только в Пограничье тебя нашел я.   Темноволосый отрывается и смотрит прямиком в глаза напротив. Чишия, кажется, может прочитать в его взгляде все доверие и недоверие сразу.  — Но я нашел тебя здесь. После выписки из больницы у меня на руках не было никакой информации о тебе, но, тем не менее, сейчас я сижу здесь. У нас 1:1, Сугуру. — У тебя была на это неделя. Нас выписали с разницей в неделю. Еще б ты не нашел. — Он вздрагивает от холода и чувствует, как его опять прижимают к себе. — Ты слишком слащавый. Я вроде не прострелил тебе мозг, чтобы что-то настолько изменилось.  Они оба впервые за долгий срок искренне улыбаются.  — Ты знал, что это здание, где мы встретились впервые?  — Разве?  — Я тебя только так и нашел.  — Пиздишь, — Нираги фыркает, — холодно… — У меня квартира в этом доме.  — Это предложение?  — Жест доброй воли.  Они опять улыбаются. — Пущу, если признаешь, что это все для тебя что-то значит и ты готов пройти весь путь со мной.  — Тогда предпочту остаться здесь.  Нираги хищно улыбается и Чишия подхватывает игру.  — Тогда счастливо оставаться. Шунтаро выпутывается из объятий, но его испуганно хватают и глядят такими же напуганными глазами. Он делает пометку по поводу такого рода «игр» и садится, обратно сплетаясь конечностями. — Я признаю, Шунтаро. Я хочу остаться с тобой, прошу, пожалуйста… — Тише…я здесь, Сугуру, с тобой.