педантично

мы не молимся, когда нам хорошо, но молимся, когда нас настигает отчаяние в трудную минуту. мы не ценим «скучную» стабильность, но скучаем по ней, как только она бесследно исчезает. люди привыкли стыдиться своих страхов, пытаться заглушить их чужой болью — как бы: «тебе хуже, чем мне, а значит, у меня всё не так плачевно», и из-за этого же боль мы хотим причинять.

   извиниться — стыдно. принять извинения, позабыв о гордости — тоже стыдно. 

и мы забываем об искренности, когда повидали слишком много обмана. именно поэтому проблемы с доверием нормализованы в нашем обществе. именно поэтому это доверие принято не оправдывать. но людская природа научила нас стремиться к духовной близости.  “Есть одна вещь, общая у всех разумных людей, которую природа имеет сама по себе как оборонительное оружие; она хороша и спасительна для всех, а особенно для демократических государств против тиранов. Что же это такое? Это — недоверие. Его храните, его держитесь. Если будете его блюсти, ничего страшного с вами не случится.“     случится.

***

— прости, — произносит хисын шепотом, с трудом, почти сквозь зубы. как будто это приносит ему физическую боль. обычно он говорит чётко, резко, а сейчас впервые не знает, как начать. горло сдавило. ли присел рядом, а его рука по неизвестной причине все ещё сжимала ладонь джеюна, словно это как-то поможет. его тело бросает высокую тень на пол, как крест.  хисын смотрит на джейка, но тот продолжает сидеть с опущенной головой — не хочет встречаться взглядами. пусть взгляд уже не несёт былую ненависть. — клянусь, я не знал, что.. что они это сделают.  — знал. зачем врать даже когда пытаешься «извиниться»? — юноша имел полное право на колкости — это единственное, на что хватало сил в тот момент. шим убрал руку. — нет. я не хотел, чтобы.. случилось вот так. — да? а чего ты хотел? чтобы меня там прикончили? забыл, как душил меня недавно? или как натравил на меня свою компанию и угрожал? — джейк повернулся к хисыну, но взгляд выражал скорее.. остатки страха, усталость и разочарование. тон спокойный, но в душе — ноющая боль невысказанных слов. он только сейчас заметил: кулаки у хисына дрожат. тот, кто всегда был сдержан, сейчас как стекло — вот-вот треснет. за этим приятно наблюдать.   — тебе так хочется быть палачом, да? но когда кровь настоящая — ты не выдерживаешь. что, страшно? — шим вновь обернулся к алтарю, разглядывая пламя свечей. хисын вздрагивает и опускает глаза, ибо больше не смеет смотреть на джеюна — ведь он прав. задержка дыхания. — но я виноват и не жалею о том, что извинился. если надо будет — сделаю это ещё раз. ты не должен быть здесь один. — а ты не должен быть здесь вообще. — знаю. пойдем в комнату, у меня есть пластыри. а с теми недоумками я как-нибудь разберусь. — хисын, ты, блять, пьян?

***

донхёка и марка всё еще нет. хисын, руководствуясь дырявой памятью и светом луны, усердно ищет пластыри в шкафчике. и, спустя тонну усилий, наконец находит.

      — чего ты хочешь?

      — чтобы ты простил.

***

тонкие, старые шторы висят лишь для вида.  лучи солнца устремились джеюну прямо в лицо, напоминая о том, что утро вновь настигло его и обозначало рутинные сборы на утреннюю молитву. иногда шиму казалось, что он готов на всё, лишь бы не направляться в часовню и не стоять среди серой массы недовольных лиц, полчаса вслушиваясь в голос хисына. ли бормочет молитву так, будто она ему ни капли не надоедает. не имеет права надоесть. пробуждение сопровождается жжением на шее и странным ощущением из-за отходящих от неё трёх пластырей. да, одного не хватило, и ли пришлось увыхаться аж с тремя. но джейк на мгновение даже засомневался: был ли визит хисына с извинением сном или реальностью. честно говоря, не хочется осознавать происходящее и думать о том, на что его компания может пойти дальше. решились на кровь — просто так не остановятся. хисына в комнате нет, ушел пораньше. может, протрезвев, стало стыдно, и он всё же пожалел об извинениях, о «сиди ровно, иначе этот тупой пластырь закроет тебе подборок». шим, опираясь на кровать и приняв неизбежность своей судьбы по имени «рано вставать на учёбу», быстро натягивает школьную форму. кстати, как оправдать появление раны на шее, он так и не успел придумать.

***

на уроках и в столовой все делают вид, будто джейка не существует. несколько учителей и мимо проходящих соизволили открыто задать волнующий их вопрос: «что с шеей?». а остальные, в отличие от них, сверлили рану (по версии шима — «царапину») молча, словно немые наблюдатели. их взгляды выражали любопытство, ведь прослеживали ложь в каждом оправдании.  хисын избегал столкновения их взглядов, будто и вправду чувствовал вину.. или стыд? сожаление? ранее джеюн всегда ощущал на себе его взор, но каждый раз он ощущался по-разному. иногда — это хитрый интерес, а иногда — осуждение. ли привык улыбаться глазами, когда наблюдал за любыми провалами шима. но сейчас — наблюдать перестал. почему?   «Почему меня это волнует?»   «Разобрался ли он с „недоумками”, или солгал, побоялся? Но если солгал, то зачем?» участвовавшие в нападении удивленно перешептываются, обмениваются многозначительными взглядами. будто псы, выжидающе поджавшие хвост.

***

большая перемена и чересчур затянувшийся перекур. после вчерашней пьянки ломает, идти на уроки не хочется. прогулять пару занятий, оправдавшись головной болью (что в некой степени является правдой), куда легче. обсуждения преподов и колкие диалоги — вот что витает в воздухе того самого местечка за спортзалом. если кратко — «курочка». — а чего хисын вчера молча ушёл с клуба, ничего не сказал? и сейчас киданул — не отвечает на сообщения в группе. — джей, забей, придёт он. а ушёл.. ну, подумаешь, может хреново ему вчера стало. я и сам чуть не сдох. — ага, только не забывай, что ты выпил больше него раз в пять. диалог прерывается медленными шагами и появлением у поворота высокой фигуры. ли хисын собственной персоной, как и ожидалось. только его мимика.. крайне тяжело передать, что она сумела изобразить в одночасье. нет, не «мне хреново от похмелья», а напряженность и строгость, вперемешку с страхом оступиться. ли обещал разобраться, но не знает, как подойти к этому правильно. недавние шутки о том, что он перестает быть лидером, пусть и не были сказаны всерьез, но таки вывели из привычного равновесия. нужно говорить жестко, но хладнокровно. он обязан сохранить этот образ «главного» среди них. и ни в коем случае нельзя, дабы это выглядело как слепая защита джейка. иначе будет только хуже. — думали, что выходка с ножом прокатит? — громкий голос разрезал воздух. хисын выглядел непоколебимо. руки он положил в карман, чтобы не было видно его сжатые кулаки — и этим видом не нарываться на заострение конфликта. — да ладно тебе, хис.. проучили зато, показали, что с тобой так разговаривать нельзя. припугивание всегда срабатывает, — начал рики, на ходу придумывая оправдания, в которые, похоже, искренне верил. — а если бы он дёрнулся, и лезвие скользнуло глубже. вы готовы брать на себя такую ответственность, а? в случае убийства или тяжелого ранения отмазывать вас никто не собирается, — резко бросил хисын, медленно оглядывая каждого присутствующего. — вы перешли грань. и если продолжите это делать — просто станете заигравшимися глупцами, рискующими своей репутацией и статусом, — хисын подошел ближе к компании, внятно продолжив, — я не стану вас сдавать, нет, но и вытаскивать перед директором тоже не стану. нужно знать меру. кто знает, когда педик шим не выдержит и поделится со старшими всем происходящим? что тогда будете делать? снова резать шею? — то есть, ты теперь его защищаешь? — чонвон пытался изобразить ухмылку, но дрожащие уголки губ выдали его настоящие эмоции. не хочется терпеть всех этих слов хисына в свою сторону, но ещё хуже то, что он звучит слишком убедительно. будто реально прав. — нет. я защищаю нашу стабильность. поэтому займитесь своими делами, не тратя время на того, кто этого не достоин. — и что, теперь он с нами?  — тоже нет. он — никто. хисын одалживает у чонвона сигарету, разворачивается и уходит. за его спиной —напряженное, вынужденное молчание.

***

на вечерней репетиции джеюн пел так, будто что-то внутри надломилось, оставив в горле осколок. он чувствовал, как, напрягая голосовые связки, пластыри отходят от шеи, и боялся, что все увидят уж слишком ровный порез, как для случайной царапины. в этот раз хором руководил не директор, а некая экстренная замена, ведь у привычного им учителя появились дела поважнее. сегодня он не воспринимал голоса и инструменты как поток музыки, ритм, невесомые линии, а как звучание чистого хаоса, и шим чувствовал, как из этого хаоса выбивается. новый учитель всё чаще делал замечания, а коллектив косо смотрел на юношу. никогда прежде тот не пел так.. слабо, пусто, а главное — неуверенно. джейк хотел смыть с себя эти немые вопросы — за один лишь день их накопилось невыносимо много. хуже всего — он не мог дать ответ. ещё одно замечание. хисын, стоя со скрипкой в руках, не выдерживает и перебивает преподавателя: — джеюн может не петь, если сегодня плохо себя чувствует. что? ли впервые заступился за него, впервые выразился в его защиту на публике. но шим.. не был тому рад. мысли искали подвох и судорожно считали это очередной ловушкой. он не верил, что у хисына могла так резко проснуться совесть, и не знал, какие последствия это повлечет за собой. все замерли, в задних рядах послышался сумбурный шепот. джейк ничего не отвечает, даже не удостаивает ли взглядом. просто уходит из актового зала, будто не может дышать.

***

очередная ночь, как джейк лежит на кровати и делает то единственное, на что способен — притворяется спящим. притворяется, будто его не переполняет удушающая тревога, притворяется, будто навязчивые мысли не прилипают к его телу ежедневно. надоело быть тем человеком, которому не на кого положиться. шим считал, что остался один, ведь для матери он — нежеланный ребенок. она не заметила, как стала нежеланной для него в ответ. а хотела ли она замечать? хисын возвращается в комнату позже обычного. наверное, был с друзьями, поступок которых ещё вчера «осуждал». непривычно: ли сделал несколько шагов и, будто замешкавшись, на пару секунд застыл посреди комнаты. джейк чувствовал его фирменный взор на себе. прежде чем ложиться спать, хисын всегда бросал взгляды на спину «спящего». медленные шаги приближаются, пока всё не доходит до того, что ли садится на край его кровати. в комнате висит тишина, и шим не понимает, чего ждать от странного поведения соседа, пока не слышит тихое бормотание. — я поговорил с ними, но мне не стало легче. станет ли тебе? — вопрос риторический, брошенный в воздух. слишком тихий, как для вопроса, на который нужен ответ. но джейк всё равно ответит, наплевав на ожидания ли, — думать надо было раньше, ли хисын. тогда и разгребать ничего не пришлось бы, — даже в полутьме слишком открыто читалось ошеломление старшего. наверняка, у того дрожат пальцы и он прикусывает губу, пока обдумывает прозвучавшие слова. тишина. ли выпрямляется, уходит в ванную и запирается. джеюн слышит, как вода издает характерный шум, пока бьется о плитку. и чувствует, что хисын пытается смыть с себя нечто большее, чем просто грязь. ведет себя так, словно это он здесь жертва. но утром на подушке всё равно обнаруживает блок пластырей.

***

очередная неделя окрашена мучениями. казалось бы, компания ли уже не подходит вплотную, не насмехается так, как прежде. но шим знал: они всё еще ненавидят. «из-за него мы получили нелепый выговор». фраза хисына на репетиции — крайне актуальная тема для обсуждений, ведь подобного контраста в его поведении не ожидал никто.

  рана на шее зажила, но он продолжает клеить пластыри, скрывая еле заметный шрам.

один из учеников громко бросил фразу в коридоре: «ну, если его даже ли защищать начал, то шим и вправду профи в соблазнениях». она неосознанно въелась в голову.  поскольку отец хисына всё ещё в отъезде, временный руководитель хора держал коллектив в своих руках. выходка джеюна на той репетиции, когда тот молча ушёл, запомнилась ему ярче всего. неуважение нельзя пропускать мимо ушей.

***

хисын входит в актовый зал, пусть до занятия остался целый час. он знал, что именно там найдёт преподавателя. тот обернут к сцене, держа в руках ноты и, казалось, даже не заметил присутствие вошедшего. — добрый день, сэр. — ли? почему так рано? — я перейду к делу. вы хотели отстранить шим джеюна от хора?  — да, ты прав, я думал об этом. последнюю неделю он не справлялся, а хор — не место для драмы. не так ли? хисын скрещивает руки и пытается изобразить «уверенность», говорить убедительно. так, как когда-то учил отец. — вы так считаете, потому что он тогда «проявил к вам неуважение» или потому, что он правда «плохой вокалист»? сейчас он поёт нестабильно, но это временно. и, как его сосед, я знаю, что ему уже лучше, и он приходит в норму. мы готовимся к отборочному концерту, и репутации школы важна стабильность состава. пауза. и, может быть, если бы не статус хисына, он бы вылетел из зала в сию же секунду. но учитель не рискнет так поступить, не рискнет выгнать сына директора. — говоришь прямо как твой отец. — потому что он бы сказал то же самое, если бы узнал, что коллектив теряет члена накануне важного выступления. преподаватель смотрит на него, хмурясь,  — ты поручишься за него? — нет, но я поручусь за успех хора. он нужен нам в партии, даже если неидеален. руководитель кивает, но видно — это решение продавлено авторитетом. не убеждением.

***

джейк — тот человек, который мог бы быть примером для подражания, но никогда им не станет. когда-то он считал, что умение падать и подниматься не берется из ниоткуда, ибо это вынужденный навык, взявшийся благодаря несправедливым жизненным обстоятельствам. сейчас же ему стыдно, ведь никому не хотелось бы падать. у него же, вместо оживленных прогулок с друзьями на окраине города, вместо «давай съездим на велосипедах в соседний поселок?», искры в глазах, майских шашлыков в кругу семьи и искреннего смеха, что отдается болью в животе — разбитые колени, дом, в котором никто не ждёт, и постоянная ненависть. неважно, его ненависть или к нему — она всегда окружает. под влиянием ненависти мы перестаем видеть в людях хоть каплю чего-то хорошего, светлого. будучи детьми, мы привыкли к картинке розового мира, привыкли думать, будто каждый поможет в беде и не попросит ничего взамен. нам нравилось любить без страха, что эта любовь уйдёт в никуда. но мы выросли, а с нами выросло наше мировоззрение. у кого-то мир все еще делится на черное и белое, а кто-то перестал различать цвета вообще. джейк кажется хисыну серым. не в том смысле, что тот никак не отличается от других, а в том, что он сумел объединить в себе слишком много противоречий. иногда это жуткое молчание, показная послушность и полное равнодушие, а порой — вполне оправданная агрессия, некая вспыльчивость и внезапное желание провоцировать в ответ. разве это не кажется идеальной загадкой? в какой из этих моментов он проявляет себя так, как ему правда нравится? в какой из них он угождает своему внутреннему голосу? каким бы он стал, если бы жизнь не выставила его жертвой?      какая проекция собственного поведения ему симпатизирует больше всего: когда он ведёт себя как мать или когда пытается повторить повадки отца? зачем хисыну ответы на эти вопросы? учитывая, что он сам не заметил, как стал «серым», ведь глубокое презрение сменилось подозрительной заботой.

***

первая репетиция после нашумевших слухов о том, что временный руководитель хочет исключить джеюна из состава. шим направляется в актовый зал как в суд, ведь понимает: в решении преподавателя есть его вина, но он уж слишком не хочет отказываться от пения. даже если его заставят. хоть тут он попытается добиться права на эгоизм. пока джейк мысленно пытался представить выражение лица учителя, когда тот соберется его выгонять, он заметил, как двое парней из коллектива идут спереди и постоянно оглядываются. вдруг оба приостановились, сдерживая смех. один из них всё же разворачивается лицом к джеюну, раздраженно бросая, — вылетал бы ты с этой партии, если б не хисын. он за тебя вписался, будто ты часть его багажа. почему?

***

скоро наступит отбой, а джейк ещё с окончания вечерней репетиции не заявлялся в общежитии. на занятии он выглядел так, будто что-то.. сбило его с толку. чонвон с остальными вряд ли до сих пор питают к нему интерес, но всякое может быть. тогда остаётся лишь один вариант.

***

часовня. слишком много в ней произошло того, чего даже вспоминать не хотелось бы. сказать, что приятных воспоминаний там нет ни у кого — ничего не сказать. но хисын уверен, что только там сможет найти джейка. уединенное место, которым грех не воспользоваться. засов, отодвинутый в сторону, сделал ситуацию ещё более очевидной. из-за скрипа массивных дверей войти туда незамеченным не представляется возможным. сделав пару шагов, в темноте тот не мог подметить фигуру шима, но знал: сейчас они определенно находятся в одном помещении. — ты снова тут, джейк, — не вопрос, а утверждение. — а ты снова приходишь, даже если никто не просил, — джеюн стоял у стены, усыпанной иконами, там, где лунный свет не может его достать.  хисын подходит ближе и понимает, что на его шее больше не красуются пластыри. для шима они ощущались как цепь.  — и кто просил тебя вмешиваться, ли? — если ты об исключении — то никто, — отвечает хисын без пауз, без раздумий. мгновенно и очень сухо. — твой имидж начал трещать, и ты решил замазать последствия? или же папочка попросил наладить со мной отношения? — джейк подходит ближе и поднимает голову. на его шею падают серебряные лучи света, открывая вид на тонкий шрам.

       «он завораживает, намеренно притягивает к себе взгляды».

— я спас тебя от вылета, а ты опять разыгрываешь мученика? — я тебя не просил, чёртов эгоист. — но ты бы молча проглотил, если бы тебя вышвырнули. правда считаешь, что так лучше? — лучше вышвырнут, чем быть у тебя на поводке. хисын резко останавливается. пока между ними висели напряженные секунды молчания, его взгляд заметно переменился. этим видом он кого-то напоминает. — тебе плевать на хор, на всех. ты просто хочешь, чтобы тебя жалели. такое отношение тебе нравится? — а ты хочешь, чтобы я молчал и благодарил? за что? за то, что ты устроил ад, а теперь пытаешься выглядеть святым? мне больше нравилось, когда я для тебя не существовал. — заткнись, бога ради. — иначе что? ударишь меня? пожалуешься друзьям или собственноручно повторишь их подвиг? секунда. слишком долгая. и кто-то из них делает шаг назад. или нет. хисын смотрит слишком пристально, слишком долго. в его лице нет ничего, кроме злости, вперемешку со страхом. он двигается внезапно, резко, почти с яростью. рука сжимает ткань на воротнике джейка, грубо вжимает его в ближайшую стену.   второй рукой он перехватывает затылок — так, словно ни за что не ослабит хватку. и губы сталкиваются с такой силой, будто кто-то из них что-то ломаeт — в себе или в другом. поцелуй похож на сокрушительный удар: жёсткий, спешный, без разрешения, без какой-либо логики. и джейк обязан ударить в ответ. он отвечает — с тем же сломанным «зачем», с тем же желанием причинить боль. языки переплетаются грубо, захлёбываются дыханием. пальцы хисына вцепились в шею, где совсем недавно были купленные им пластыри — шим дёргается, издаёт сдавленный, пронзительный звук, но не позволит себе отступить. сминая уста, он будто невзначай прикусывает губу хисына. «будет ли ему больно?». а ли отвечает рваным вдохом, сжимает его шею ещё сильнее. придушивает. запах ладана, холод камня за спиной. у обоих дрожат руки. чересчур долго. слишком «громко». непривычно тесно. холодные, мозолистые ладони хисына проникают тому под рубашку. пальцами он проводит по рёбрам, гладит его бока, пока джейк продолжает кусать губы старшего, терзая в кровь. по телу проходит пронзительная дрожь, словно электрический разряд.  хисын будто втаптывает поцелуй в джейка, прижимая его к каменной стене, всё глубже, всё ближе, пока между их телами не остаётся ни миллиметра пространства. шим в ответ хватает его за затылок, вонзаясь ногтями в кожу. их дыхание смешивается, превращаясь в рывки, в выдохи, которые впиваются в губы друг друга. уста вновь смыкаются, зубы скользят, кто-то прикусывает слишком сильно — джеюн коротко всхлипывает и тут же отвечает сильнее. руки ли скользят по его животу, а потом внезапно замирают на талии. поцелуй влажный, размазанный. пальцы джейка забираются под ворот черной рубашки, как будто говорят: «если ты начинаешь — доводи до конца». воздуха перестало хватать, голова начала кружиться. они отрываются друг от друга — медленно, с прерывистым дыханием, оба выглядят так, словно на грани падения.   лицо шима — покрасневшее, губы припухшие.

                «красивый.»

хисын демонстративно вытирает рот тыльной стороной руки. потому что не понимает, что делать дальше, а не потому что жалеет. даже наоборот.. хисын доволен своим поступком. губы всё ещё дрожат, приоткрытые, будто каждый ждёт следующего «удара».

   «мне начинает нравиться, как ты лжёшь.»