Последний рубеж

Кости летят в пропасть,

Всё, за что мы боролись,

Улицы, на которых росли,

С нами всё кончено.

Холодный ветер обжигал щёки, несмотря на плотно затянутый капюшон. В левой руке фонарь, в правой — пистолет 16 калибра. Магазин, когда-то гулкий и шумный, живой и радостный, сейчас веял упоительным мёртвым молчанием. Витрины покрылись пылью; стекла трещали под подошвой обуви. Интересная штука — время. Кто-то, взглянув на часы, видит там цифры, а кто-то — прожитую жизнь; кто-то видит там вагон и маленькую тележку того, что можно успеть, а кто-то — его нехватку. Время уходит, вот в чём беда. Прошлое растёт, а будущее сокращается. Всё меньше шансов что-нибудь сделать — и всё обиднее за то, чего не успел. Парень подошёл к отделу с консервами, и желудок предательски потребовал еды. Натаниэль не помнил, когда в последний раз ел нормально. Последний батон он доел ещё вчера, а вода давно закончилась, так что судорожно заграбленные в рюкзак консервы с тунцом и овощами казались дарованием богов. Сегодня день выдался как нельзя лучше: по дороге за пополнением запасов он не встретил ни одного шиза, что, безусловно, его напрягало, но это лучше, чем отбиваться от отупевших созданий с ужасной вонью. Какафония звуков, состоящая из скрежета старой потрескавшейся двери о разбитый бетон, треска стекол и завывания ветра, прервалась мужским голосом. Нат отпрянул от витрины, рыжие локоны упали на глаза; он мгновенно сдунул их и убрал за уши. Подходя на цыпочках к двери, паника нарастала с невероятной скоростью. Подтолкнув дверь носком черных тактических ботинок, парень увидел мужчину средних лет. Тот звал на помощь, черная сальная чёлка сползала на глаза, куртка-ветровка была вся в пыли, одна рука лежала на бедре, а вторая... А с второй — интересно. — Покажи руки, — сказал Натаниэль сквозь зубы. Никто не ответил. — Покажи руки, — сказал парень, чуть ли не скалясь. Он повторил то же самое ещё 2-3 раза, пока мужчина не начал медленно вытаскивать руку из-под куртки. В руке что-то блеснуло, и сам не понимая почему, Натаниэль спустил курок. С минуту, глядя на алое разрастающееся пятно, юноша понял, что пора делать ноги. Конечно, он не мог уйти, не посмотрев, что прятал уже мёртвый мужик, но этого он явно не желал. Взяв первую попавшуюся палку, он аккуратно вытянул руку из-под куртки: в ладони лежал серебряный крест. Слёзы не потекли, но стало страшно от того, кем он был и кем стал. Протерев ребром ладони нос, он покинул помещение. *** Как избавить мир от человека? Сначала нужно лишить его человечности. Ручка черканула по листу блокнота и мгновенно полетела в стену. Туда же улетел и блокнот, жизнь, надежды и вера. Вот всё, за что мы боролись. Парень с силой потянул непослушную челку назад, зачесывая её, но это не помогало. Натаниэль просто не понимал, почему он до сих пор жив и кто его так возненавидел, что он смог уцелеть. Лишиться матери в юном возрасте по инициативе собственного отца — ужасно. А что ещё ужаснее, эта смерть была бессмысленной. Он всё равно вернулся туда, откуда пытался уйти 9 лет. Вернулся к отцу, где заработал пару новых шрамов. Ещё немного, и по ним можно будет показывать триллеры; «А вот это я зашивал в машине во время погони» — загляденье. Кстати, после пыток отец отдал мою жизнь Морьямам, и с того дня начался кошмар. Конечно, я не знал, выжил ли кто-то из них, но сейчас прошлое значения не имеет. Я скучаю по братьям, но вряд ли смогу их увидеть их вновь. Сейчас дело набирало обороты всё более красочно, но глаза начали закрываться от усталости. Поэтому парень уснул в углу разбитой комнаты. Рядом с ним лежали немногочисленные пожитки, валялись журналы, а консервные банки стояли стопками. Под головой у него был рюкзак, а укрывала его собственная худи. *** — Абрам, дома у тебя нет, беги до того момента, пока ноги не сотрутся в кровь, а пальцы не сломаются; дальше ползи. — Женщина говорила на вид спокойно, но Джостен давно научился распознавать её эмоции. Его мать — непробиваемая стена: кричи, режь, пытай — она и носом не поведёт. Но Нил умел видеть всю подноготную сквозь щели.Через глаза, которые никогда не желали ему зла, не лгали и любили, несмотря на все его проступки. В них он видел страх. Мэри не боялась скорейшей кончины; крови утекло слишком много с последней стычки с псами его отца — ей уже не помочь. Но она могла спасти сына, по крайней мере, постарается. И сделает всё для этого. — Повтори. — Не проси, не верь, не бойся, не доверяй, не жди, не надейся, — парень сделал небольшую паузу, а потом, сквозь ком в горле, произнёс: — Не люби. Повисла тяжёлая тишина, она давила на уши, словно свинцовая занавеска. Молоко ночи поглощало их, а безмолвие накаляло ситуацию сильнее всего. Повисла тяжёлая тишина, давящая на уши, как свинцовая занавеска. Ночь поглощала их, а безмолвие накаляло ситуацию сильнее всего. И только костёр тихо трещал на его фоне. Страх и незнание, что делать, настолько сжали лёгкие, что парню казалось, будто он вот-вот начнёт задыхаться. Всё его нутро ощущало колкое что будет дальше? — Мам, — женщина приподняла голову от стены, на которую облокачивалась, — я не смогу без тебя... По щеке скатилась первая, пробная слеза. За ней струйками потекли и все остальные. Глаза больно защипало — он уже забыл это ощущение, но эта боль была ничем по сравнению с огромной пустотой внутри. Она разрасталась, поглощая все силы и надежды. Тот путь, который они должны были пройти вместе, придется пройти ему в одиночку. Вместе, вместе — это была их единственная надежда на выживание. Сейчас он лишился и её. Женщина пододвинулась к парню, сев на одно колено, она смотрела на сына. Тот сорвал немного травы и теперь превращал её в непонятное месиво. Одной рукой, из последних сил приподняв сына за подбородок, она заставила его посмотреть ей в глаза, а второй положила на его плечо. — Сын, я буду рядом, всегда, я буду здесь,— произнесла она, указывая на свою грудь. Нил положил руку на сердце. — Секреты тратят людей, но именно они могут обеспечить безопасность. Скрывай свою душу от всех, пообещай мне. - Я обещаю. — Умница, сын, я в тебя верю. Это стали последними предсмертными словами. Женщина обмякла в его объятиях, а затем и вовсе начала падать. Нил положил её к себе на колени, тряс её, говорил, чтобы она держалась и не уходила от него, но какой в этом смысл? Глаза больше не моргали, а взгляд стал стеклянным. Он был всё тот же: строгий, хмурый, но уже не живой. Мизинцем и указательным пальцем он опустил её веки. Наклонившись, он почти невесомо поцеловал её в лоб. Почти невесомо поцеловал её в лоб. Слёзы текли рекой, падали на ветровку, и он то и дело вытирал их рукавом, шмыгал носом. Откинувшись к стене и запрокинув голову, со стоном он посмотрел в звёздное небо. Тогда ему казалось, что там появилась самая яркая и любимая звезда. Кто знает, может, однажды он окажется рядом с ней?