Клятва короля.

Где-то там, в стране далекой, Между сосен, гор высоких, И мечтает о раздоре, Где живут и умирают, И друг друга убивают, Люди, рыцари, солдаты, Друг за друга, брат за брата. Правит ими, уж как век, Жуткий ужас – человек. Он ведет их в ад огня, Прямо со стремян коня, Нет души, и сердца нет, Напевая про свой бред. Он живет, и зло в груди, Продолжает с ним расти. Местью разум омрачен, К смерти страшной обречен. А за полем, где-то к морю Словно завиток к узору, От души отдушных грузов, Королевство процветает, Да вот только нависает, Ни один десяток лет, Чума, срок чей уже отпет. Из жерла в пепле возвратясь, Спасти отважно не сумел, То, к чему прийти успел.       Когда-то жили на свете рыцари. Люди чести и слова. Когда-то они были солдатами, сияющими своими серебряными, блестящими доспехами. Не было в округе никого смелее и чище, чем королевский рыцарь, принесший искреннюю клятву верности своему королю. Но эта история совсем не о рыцаре.       Когда-то землями, огромными территориями, правили короли. Люди, ничем не превосходящие своих воинов, но все же стоящие выше.       Вам никогда не было интересно, отчего, однажды, наши дальние предки пришли к тому, что кто-то должен быть главнее? Что ж… Чтобы быть кем-то надо видеть пример того, к чему ты стремишься.       Возможно, люди, видя кого-то сильнее и увереннее, сами стремились к своему вожаку, тянулись и подставляли руки в надежде и нужде к благословению.

***

      Лес — бесконечная жизнь. Начиная с рождения, сотни существ открывают чистые глаза, делают первые шаги, учатся жить и с каждым днем все более и более ровно ступают. Там же они встречают облаченную в свой привычный траурный наряд смерть. Она встречает их по-разному. Кого ласкового, как далекого любимого, а кого насмешливо, словно провинившееся дитя. Жизнь не останавливается. Только не на девственной периферии природы. На земле, докуда не дошла пропащая идеология людей. Но вот покой вечнозелёной обители нарушен. Встают торчком сотни ушей, глазеют сотни глаз на резвого нарушителя. А он мчится. Мчится навстречу далеким горам, пока копыта его коня отстукивают ровную дробь по твердой земли, словно говорливая мелодия взъерошенным и встревоженным птицам, которые перепрыгнув с ветки на ветку, внимательнее разглядывают пришельца, невесть откуда появившегося в их доме. Перескочив звонкий ключ, он несется дальше, несется туда, где хочет узнать, кто же он такой. И почему на его судьбу выпало все то, что выпало. Однажды, он найдет то, что ищет, ведь каждый, кто ищет всегда находит, но порой совсем не то, что ожидал найти. — И так, подобно тому рыцарю, ты, моя маленькая звездочка, будешь однажды сиять, потому что поймешь, к чему хочешь идти, — мягко воркуя, Цукаса смотрит куда-то далеко, куда-то за окно в горы, крепко держа дочь на руках. Аккуратно прибранная королевская детская в свете двух свечей, мерцает особенным, чем-то волшебным сиянием. Анеко, когда-то считала его предвестником исполнения всех желаний и всего того, что есть сокровенного в детской, чистой душе. Звезды стучались в окно, обещая ей и ее брату будущее. Будущее, полное свершений и событий. Будущее, словно в одной из рассказанных отцом сказок. Утерев веснушчатые щечки, принцесса возбужденно мигает глазами, словно уже раздумывая, к чему же она будет идти. Она поерзала, глядя на спящий город, там, внизу, над которым острыми зубами возвышались заметенные снегом горы и невольно представила, каково было бы стать защитником и правителем этих земель. — Папа, я обязательно найду такую дорогу, чтобы стать сильной и смелой, прямо как ты! — смело заявляет она, обнимая его за шею и так искренне глядя в глаза, что старший Тенма едва ли не плачет. — Я совсем не смелый, милая, — блондинистый повелитель Восточных ветров, склоняет к дочери голову, потираясь носом о висок, который так же не укрылся от поцелуев солнца. — А сейчас пора спать, Анеко. Чинно подойдя к кровати, он опускает свое маленькое златовласое золотце к ее брату, который уж давно видит сны. Сны о будущем. Сны о мечтах и всем самом хорошем на свете, сны, доступные лишь детям. — А споешь? — отчаянно цепляется девочка, хватая отца за руку. Золотистые глаза цвета звезд на небе заговорщически упрашивают и такому сморщенному и просящему выражению вряд ли возможно сказать нет. — Отчего же не спеть? — улыбается ей в ответ Цукаса, устраиваясь на краю широкой кровати.       Иногда, глядя на дочь и потирая сошедшее к морщинам лицо, Тенма вспоминал то, к чему была неотвязно привязана его душа. Он вспоминал своего первого придворного рыцаря. Он вспоминал и извинялся перед немым призраком за недосказанность. Он вспоминал и подавал его образ своим детям, в сказках и историях, лишь бы была память. Память о том, к кому он никогда не вернется, и кто не выйдет к нему из царства мертвых.